Горький Роман. Я так тебя любила...

Глава 1

ЛЕНА ГОЛД

ГОРЬКИЙ РОМАН. Я ТАК ТЕБЯ ЛЮБИЛА...

Глава 1

Ловлю в отражении окна собственный профиль: тёмные волосы, собранные в тугой узел. Черный жакет, сидящий безупречно. Смотрю на себя с улыбкой и мысленно повторяю:

Я — Амина. Мне двадцать шесть лет. Секретарь в одном из самых влиятельных модельных агентств города. У меня есть план на будущее. Контроль. Уверенность в собственных силах и вера в то, что впереди меня ждет невероятная жизнь, несмотря на проблемы в прошлом.

Машина мягко останавливается у подножия стеклянной башни Бестужевых. Расплачиваюсь, открываю дверь — в лицо сразу бьет плотный городской воздух. Делаю первый шаг по холодному, полированному мрамору плаза, целясь взглядом в блестящие вращающиеся двери.

Из глубины сумки начинает настойчиво вибрировать телефон. Дрожь отдается в рёбрах, как сигнал тревоги. Я знаю, кто это, ещё не видя экрана. Мама…

Она звонила мне вчера ночью несколько раз, но я, зная, какой я слишком вспыльчивый человек, не взяла трубку. Потому что не хотела портить себе настроение.

Замедляю шаг. Не брать трубку, значит подписаться на долгую осаду из сообщений и голосовых.

— Амина, дочка.

Её голос смахивает на старый свитер — мягкий, но в некоторых местах невыносимо колючий. От него что-то щемит под сердцем.

— Мама. Я на работе. Что случилось?

Продолжаю идти, ускоряя шаг, пытаясь отгородиться от этого голоса стеклом.

— Ничего не случилось, просто… просто хотела позвать. У меня через две недели день рождения. Пятьдесят. Хотелось бы, чтобы ты пришла. И Сархан, конечно.

По спине пробегает знакомая волна раздражения. Тот же старый, изматывающий танец. Мы кружим вокруг да около, годами не называя вещи своими именами.

— Мама, мы с тобой это уже обсуждали. Я очень сомневаюсь, что за праздничным столом у меня и твоего мужа Тимура найдется много тем для разговора. Кроме одной.

Имя отчима падает между нами как тяжелый, неподъемный камень. Молчание в трубке становится густым, тягучим и немного виноватым.

— Амина, пожалуйста. Мне нужно с тобой срочно поговорить. Лично. Очень срочно.

«Срочно». Это слово заставляет всё внутри меня сжаться в тугой, болезненный ком. После стольких лет выстроенных границ, после молчаливой, изнурительной войны — вдруг я «срочно» ей понадобилась. Ведь были времена, когда собственная мать даже не интересовалась, живы ли ее дети.

Злость, всегда дремавшая где-то неглубоко, под самой кожей, внезапно прорывается наружу.

— Срочно? — мой голос становится резким. Я не узнаю его. — После всех этих лет, когда действительно важные вещи оставались несказанными? О чём, мам? Опять о том, какой твой муж хороший? О том, как мы с Сарханом неправильно всё поняли, не дали шанса?

— Не так всё просто, ты не понимаешь…

— Я всё прекрасно понимаю! — вырывается крик, полный боли, которую я старалась похоронить под слоями равнодушия. — Мама, хватит разговаривать со мной так, будто я ребенок, которого можно уговорить. Обмануть, дав ему пару шоколадок. Мы с братом давно выросли, ясно?

В самый пик слепой ярости, мое тело на полной скорости врезается во что-то твердое и теплое. Воздух вырывается из легких со сдавленным «уфф». Я роняю телефон, а из рук незнакомца вылетает стопка бумаг и тяжелый смартфон.

На секунду воцаряется тишина.

— Ой, боже… Извините, я… я не заметила вас…

Тут же падаю на колени, не думая о дорогих колготках. Руки дрожат, лихорадочно сгребая разлетевшиеся, похожие на белых птиц, листы. Бумаги, графики, контракты с печатями. Чувствую на себе тяжесть чужого, недоброго взгляда, жгущего макушку. Поднимаю его телефон — экран, к счастью, цел. Собираю всё в неопрятную, мятущуюся стопку и, затаив дыхание, поднимаю голову, чтобы передать.

Все на мгновение замирает, теряет звук.

Передо мной стоит мужчина. Он тоже сидит на корточках, как я. Нет, не сидит — он нависает. Он огромен. Широкие плечи в простой белой хлопковой футболке растягивают ткань, обрисовывая каждый рельеф мышц плечевого пояса и мощной груди. Залипаю на его шее. А потом медленно, с предательской робостью, поднимаю взгляд выше.

Он очень красивый. Резко очерченные скулы, квадратный, упрямый подбородок с едва заметной ямочкой. Тёмные брови, сведенные в одну грозную линию недовольства. И полные, с безупречно четким, чувственным контуром, которые сейчас плотно, до побеления сжаты, делая его выражение жестоким.

Я протягиваю ему папку и телефон. Наши пальцы соприкасаются.

Он выхватывает своё, не глядя на меня. Движения мужчины настолько резкие, наполненные сдержанной, звериной силой, что она пугает и притягивает одновременно.

— Смотрели бы перед собой, а не в телефон, — бросает он сквозь эти сжатые, прекрасные губы. Голос низкий, глухой, рокочущий где-то в глубине его груди и отдающийся странным эхом в моей. В нём нет ни капли снисхождения. Только холодное раздражение.

Вся моя самоуверенность, весь защитный панцирь, с которым я вышла из такси, рассыпаются в прах от одного его тона. Я плотно сжимаю губы, кусаю их изнутри до боли, чтобы не вырвалось ни слова в ответ. Чтобы не оправдываться, не унижаться, не огрызаться. Просто глотаю колючий ком унижения и досады.

Замечаю маленькую полоску шрама над левой бровью.

Он поднимается. Бросает на меня последний взгляд — его глаза, как я и предполагала, тёмные, почти чёрные, бездонные и абсолютно пустые. Резко разворачивается и уходит. Его широкая спина растворяется в утреннем потоке людей.

Сердце глухо стучит в висках, отдаваясь в костяшках пальцев. Щеки пылают огнем стыда. Бессознательно сжимаю телефон в руке, экран которого до сих пор горит. Подношу к уху. Из динамика доносится настойчивый голос:

— Амина? Амина, ты меня слышишь? Дочка, что там случилось? Ответь!

Медленно поднимаюсь, отряхиваю колени. Бросаю взгляд в пустоту, где только что исчез тот мужчина.