Господин для Кисок

Бархат и сталь

Вечер окрасил петербургские каналы в цвет запекшейся крови. В кабинете, обитом темным дубом, пахло дорогим табаком, кожей и властью. Его звали Виктор, но все, кто имел смелость говорить с ним, произносили это имя шепотом. Он сидел за массивным столом, не король, но царь — этой комнаты, этого города, этой ночи.

Дверь отворилась без стука. Вошла Алиса. Просто Алиса, библиотекарша из старого фонда на Литейном, девушка с глазами цвета дымчатого тундрового неба и руками, знавшими только вес книг и тишину. Она стояла на пороге, в простом шерстяном платье, которое вдруг показалось ей непозволительно грубым на фоне этой бархатной роскоши.

— Закрой дверь, — его голос был низким, ровным, как гул мотора за горизонтом. Он не смотрел на нее, разглядывая этикетку коньяка. — И подойди.

Она подчинилась, потому что с первого взгляда, брошенного им две недели назад в читальном зале, уже не принадлежала себе. Ее шаги по персидскому ковру были беззвучны. Он поднял на нее глаза. Взгляд — холодная сталь.

— Ты знаешь, зачем пришла?

— Нет, — солгала она, и голос дрогнул.

— Знаешь. Ты мечтала об этом каждую ночь, пока перебирала карточки в своем тихом аду. Пока раскрывала ноги в холодной постели и думала о моих руках.

Он встал. Высокий, широкоплечий, силуэт, перерезающий пространство. Подошел так близко, что она почувствовала тепло его тела и терпкий аромат. Большая рука поднялась, пальцы вцепились в ее волосы, не больно, но неотвратимо, заставляя запрокинуть голову.

— Ты пришла за тем, чтобы твою тихую, чистую жизнь разорвали в клочья. Чтобы тебя использовали. Чтобы ты почувствовала себя вещью. Моей вещью.

Его губы нашли ее шею, не поцелуй, а укус, метка. Рука скользнула по ее бедру, грубая ладонь на простой ткани, затем подол платья задрался, и она замерла, когда его пальцы нащупали тонкое кружево трусиков, а потом — влажную, пышную плоть под ним.

— Уже мокрая, — констатировал он, и в голосе прозвучало удовлетворение охотника. — От одной мысли.

Он развернул ее, прижал животом к полированному столу, сдвинув бумаги и тяжелую пепельницу. Холод дерева обжег кожу. Руки заломили за спину. Она услышала, как расстегивается ремень, шипит молния.

— Ни звука, — приказал он. — Ты не имеешь права стонать, пока я не разрешу.

И вошел. Резко, глубоко, без подготовки, разрывая ее узкое, девственное владение. Она вскрикнула, но звук застрял в горле, превратившись в хрип. Боль, острая и сладкая, пронзила низ живота. Он не дал опомниться, задав безжалостный, мерный ритм, каждый толчок вгонял ее ребра в край стола. Его руки держали ее бедра в стальных тисках. Дыхание, горячее и тяжелое, обжигало затылок.

— Вот так, — рычал он ей в ухо. — Вот кто ты. Дырка для члена. Теплая, тесная дырка. И больше ничего.

Она плакала, слезы капали на темное дерево, но тело ее предательски отвечало, сжимаясь вокруг него в спазмах, которые он принимал как должное. Кончил он глубоко и тихо, с низким стоном, вдавив ее всем весом в стол. Затем вынул, оставив ее пустой, дрожащей, униженной до мозга костей.

Он отошел, поправил одежду. Дышал ровно, будто только что вышел на легкую прогулку. Подошел к шкафу, открыл его. На полке лежали предметы, от которых у Алисы похолодело внутри: кожаные плети с хвостами разной длины, набор анальных пробок из черного силикона, строгие ошейники.

— На колени. Ко мне.

Она сползла со стола, ноги не слушались. Встала на колени на ковер. Он расстегнул ширинку, и его полувозбужденный член оказался перед ее лицом.

— Оближи. Приведи в порядок. Своими слезами и слюной.

Она повиновалась, зажмурившись. Вкус его, соленый, мускусный, смешался с вкусом ее унижения. Язык скользил по чувствительной головке, по упругому стволу. Он вскрикнул, схватив ее за волосы, направляя движения.

— Глубже. Глотай.

Она давилась, слезы текли ручьем, но он не отпускал, двигая ее головой, используя ее рот как еще одну дыру, влажную и покорную. Когда он снова затвердел полностью, он отстранил ее.

— Теперь сзади. На четвереньки.

Она поползла. Он выбрал из набора пробку среднего размера, смазал ее прозрачным гелем с полки. Холодный силикон коснулся ее ануса, и она вздрогнула.

— Расслабься. Или будет больно.

Но он не ждал. Надавил. Боль, резкая, неестественная, заставила ее выгнуться. Пробка вошла, наполнила, растянула. Ощущение чужеродности, полноты, позора. Он провел ладонью по ее дрожащим ягодицам.

— Красиво. Теперь ты носишь мою печать внутри.

Затем он взял плетку, короткую, с жесткими хвостами. Свист разрезал воздух, и первый удар обжег ей плечо. Она вскрикнула.

— Тише! — его голос хлестнул больнее плети. Второй удар пришелся по ягодицам, оставляя алые полосы. Третий, четвертый… Боль смешивалась с жаром, разливаясь по телу, с мыслью, что она этого достойна, что она здесь для этого. Ее стыд начал трансформироваться в нечто темное, липкое, сладкое.

Он бросил плетку, снова встал сзади. Вынул пробку. И вошел в ее анальное отверстие.

Это была совсем другая боль — разрывающая, абсолютная. Она закричала, но он одной рукой зажал ей рот, а другой вцепился в бедро, вгоняя себя до конца в ее сжатые, сопротивляющиеся глубины.

— Вся, — прошептал он, и в его голосе впервые прорвалась страсть, дикая, животная. — Ты вся моя. И спереди, и сзади. Каждая щель.

Он трахал ее анально с методичной, почти бесчеловечной жестокостью, и с каждым толчком что-то внутри нее ломалось и собиралось заново. Ее сознание поплыло, боль перешла в острую, невыносимую чувственность. Она кончила внезапно, с тихим воплем в его ладони, судорожно сжимаясь вокруг его члена. Это свело его с ума. Он вытащил, перевернул ее, повалил на спину на ковер и снова вошел в ее киску, теперь уже мокрую, готовую, безраздельно его.

Последний акт был стремительным и грубым. Он смотрел ей в глаза, пока его тело извергалось в нее, и в его взгляде не было ни капли нежности, только торжество обладания.

В клетке из шёлка и тени

Его спальня напоминала будуар забытой эпохи: тяжёлые портьеры цвета спелой сливы, тусклое золото канделябров, зеркала в рамах из чернёного дерева, в которых пугающе множилось пространство. Воздух был густ от запаха старого паркета, воска и чего-то неуловимого, животного — его присутствия.

Новую девушку звали Кира. Или не звали — она просто была «новой». Не из библиотек, а из магазина дорогого, но скучного белья, где она мерзла в кружевных комбинациях перед покупательницами с пустыми глазами. Её привели сюда по рекомендации — мол, чистая, послушная, умеет не смотреть. Она стояла посреди комнаты в простом чёрном платье, похожем на форму горничной, и смотрела на огромную кровать с балдахином, как на эшафот.

Виктор вошел беззвучно, уже без пиджака, в жилетке и с расстёгнутым воротом белоснежной рубашки. Он изучал её несколько секунд, как эксперт изучает потенциальную покупку: взгляд скользнул от скромных туфель на каблуке-рюмочке, по скрытым бёдрам, к губам, которые она бессознательно кусала.

— Разденься, — сказал он просто, подойдя к массивному комоду. — И стань на колени у кровати.

Голос не требовал возражений. Он источал холодную уверенность, от которой у Киры похолодело в животе, но между ног предательски ёкнуло. Дрожащими пальцами она расстегнула молнию, платье соскользнуло на пол. Под ним оказалось простое белое хлопковое бельё. Чистое, девичье, нелепое в этой обстановке.

— И это тоже, — он не обернулся, доставая что-то из ящика. Металл тихо звякнул о дерево.

Она, краснея до корней волос, сняла лифчик и трусики, сложила их аккуратным комочком на платье и опустилась на колени на холодный паркет. Руки заложила за спину, взгляд устремила в узоры ковра.

Он подошёл. Сначала она увидела только его штиблеты. Потом почувствовала его пальцы в своих волосах, коротких, каре. Он откинул её голову, заставив смотреть вверх. В его руке была маска. Не карнавальная, а строгая, из чёрной лакированной кожи, с прорезями для глаз и носа и маленькой овальной дырочкой для рта.

— Это чтобы ты не видела лишнего. И чтобы мир не видел твоего лица в этот момент, — объяснил он, надевая маску на её лицо. Кожа пахла новизной и дороговизной. Ремешки затянулись на затылке. Мир сузился до полосы света перед глазами, собственного громкого дыхания в маске и его силуэта.

Затем — наручники. Холодное, тяжёлое железо щёлкнуло сначала вокруг её правого запястья, потом левого. Он пристегнул их друг к другу перед её телом короткой цепочкой. Звук был окончательным.

— Открой рот.

Она послушалась. В темноте маски она не видела, что он подносит к её губам, и вздрогнула, когда на язык лёг холодный, отполированный до зеркального блеска шарик. Кожаный ремешок прошёл за её головой, защёлкнулся. Кляп. Слюна мгновенно начала скапливаться во рту. Она попыталась сглотнуть, но шарик мешал, вызывая лёгкий рвотный рефлекс. Унижение накрыло её волной жара.

Он взял её под локти и поставил на ноги. Лишённая зрения, связанная, она была абсолютно дезориентирована. Он повёл её к кровати, уложил лицом вниз на прохладный шёлк пододеяльника. Потом перевернул на спину. Его руки грубо раздвинули её ноги.

— Шире.

Она попыталась сопротивляться инстинктивным желанием сомкнуть бёдра, но это было бесполезно. Его пальцы без прелюдий врубились в её влажную, уже предательски готовую плоть. Она застонала в кляп, а он хрипло рассмеялся.

— Уже течёт. Значит, твоё тело умнее тебя. Оно понимает, для чего оно здесь.

Он отошёл. Она лежала, прислушиваясь к звукам: лязг пряжки, шуршание ткани. Потом вес на кровати, колени по обе стороны от её бёдер. И… прикосновение. Тупое, твёрдое, горячее. Головка его члена упёрлась в её вход, проверяя, растягивая, но не входя.

— Мне нравится, как ты дрожишь, — сказал он тихо, голосом прямо над её ухом, сквозь маску. — Как у тебя бешено бьётся сердце. Ты полностью в моей власти. Я могу сделать с тобой всё. Или ничего. И ты будешь лежать и ждать. Ждать, как шлюха.

Он вошёл одним резким, глубоким толчком.

Боль, смешанная с невероятной полнотой, вырвала из её горла приглушённый крик в кляп. Он не дал ей привыкнуть. Начал двигаться сразу: неспешно, но с неумолимой силой, каждый раз погружаясь до предела. Его руки прижали её закованные запястья к матрасу по бокам от головы. Он смотрел на неё — на её скованное тело, на алеющие под маской щёки, на слёзы, выступившие в прорезях для глаз.

— Плачешь? Хорошо. Пусть течёт.

Его ритм учащался. Грубые, почти механические толчки заставляли её тело подпрыгивать на шелке. Боль от растяжения, от глубокого проникновения постепенно трансформировалась. Сквозь маску она видела лишь его тень, его движущееся над ней тело, смутные отражения в зеркалах на стенах — извращённый балет связанных конечностей и подавленной страсти. Её собственная сдавленная стона превратилась в непрерывный молящий гул.

Он менял позы с жестокой эффективностью. Перевернул её на живот, поднял за бёдра, вошёл снова, теперь под другим углом, задевая что-то внутри, от чего у неё потемнело в глазах. Освободил одну руку из наручников, пристегнул её к резной спинке кровати, чтобы она висела, согнутая и доступная. Использовал её без всякой нежности, как живую, тёплую, стонущую куклу.

Когда его дыхание стало срываться, он снова перевернул её на спину, снял кляп. Слюна стекала по её подбородку. Он приник к её губам, но это не был поцелуй. Он вылизал её подбородок, её губы, заставил открыть рот и плюнул ей на язык.

— Глотай.

Затем он одной рукой зажал её нос, другой схватил за волосы, и, лишив воздуха, начал финальные, яростные толчки. Паника, нехватка кислорода смешались с нарастающей внизу живота волной. Она барахталась, но была бессильна. В самый последний момент, когда искры уже поплыли перед глазами в прорезях маски, он отпустил её нос и глубоко, с хриплым рыком, кончил внутрь.

Он лежал на ней, тяжёлый, весь покрытый испариной, его сердцебиение отдавалось в её груди. Потом поднялся. Она осталась лежать, прикованная, липкая, разбитая, с пульсирующей между ног болью и странной, оглушающей пустотой в голове.