Графиня и рыцарь

Пролог: Клятва в тени замка

Лунный свет не был милостив. Он был соучастником, холодным и ясным, выхватывая из темноты дрожь в её руках и суровую складку между его бровями. Запах скошенного сена, тёплого ещё от дневного солнца, смешивался с ароматом дикого шиповника и холодной стали.

— Завтра, — прошептала Элинор, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как гиря. — Завтра всё кончится.

Годфри не ответил. Он лишь сжал её пальцы так крепко, что костяные пластины его перчаток впились ей в кожу. Боль была сладкой и ясной — единственное, что говорило: это не сон.

— Нет, — наконец выдавил он. Голос у него был низкий, сорванный, будто он прошёл десять миль без глотка воды. — Не кончится. Никогда.

Они стояли у старой сторожевой башни, что давно стала частью садовой стены её отца. Здесь, в тени плюща и векового камня, они были детьми, играя в рыцарей и драконов. Здесь, год назад, он, уже посвящённый в рыцари, признался ей в любви. И здесь же сейчас они хоронили свою судьбу.

— Он старик, — сказала она, глядя куда-то мимо его плеча, на освещённые окна замка, где уже пировали в честь завтрашней помолвки. — И жесток, как мне пишут. Лорд де Вер. Мой будущий… муж. — Последнее слово обожгло губы, как яд.

Годфри резко дернул головой, и лунный свет скользнул по шраму на его щеке — подарку от шотландского топора.

— Я знаю его. Я служил под его началом в пограничных землях. Ты не должна… Элинор, ты не можешь.

— У меня нет выбора! — её шёпот сорвался в отчаянный, тихий крик. — Королевский указ. Союз домов. Отец… Отец сломлен долгами. Ты знаешь это. Моё «нет» погубит их всех.

Он знал. И в этом была вся безысходность. Рыцарь, чья жизнь была построена на кодексе чести и долга, стоял перед разорванным надвое миром. Долг перед сеньором, перед короной, говорил: отступи. Долг сердца кричал: сражайся.

Он опустился перед ней на одно колено, не выпуская её руки. Это не было рыцарским жестом. Это было падением.

— Тогда дай мне клятву, — его глаза, тёмные, почти чёрные в этой полутьме, пылали. — Дай мне клятву, Элинор. Клятву вопреки долгу, вопреки разуму, вопреки всем законам земли и неба.

Она замерла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Какую?

— Что ты не сломаешься. Что за этими высокими стенами, в его холодных залах, ты останешься собой. Моей Элинор. Что ты будешь ждать. — Он сделал паузу, вбирая воздух. — И что когда-нибудь, будь то через месяц или через десять лет, когда представится малейший шанс… ты позовёшь меня. Одним словом. Одним знаком. И я приду. Я сожгу его замок дотла, если понадобится.

Это была измена. Государственная, личная, рыцарская. Смертный приговор, произнесённый шёпотом в саду.

Слёзы, которые она сдерживала весь вечер, наконец хлынули, горячие и беззвучные. Она не произнесла «да». Она лишь наклонилась и прижалась лбом к его челу, в этом жесте было больше отчаяния и обещания, чем в тысяче клятв. Её слезы смешались с его дыханием.

— Я буду ждать, — прошептала она в пространство между ними. — Всегда. Но, Годфри… не заставляй меня звать. Не заставляй выбирать между твоей жизнью и моей честью.

Он поднялся и обнял её — в последний раз, как равную, как свою. В последний раз.

— Твоя честь — это ты. И пока ты дышишь, моя жизнь принадлежит тебе. Это и есть моя клятва.

Где-то в замке пробили час. Их время истекло.

Он исчез в тени так же бесшумно, как и появился. Она долго стояла одна, обняв себя, пытаясь удержать на плечах тепло его рук и ледяное обещание будущего. С этой ночи её жизнь раскололась надвое: светлая девочка из сада осталась здесь, в лунном свете. А женщина, которая пойдёт завтра к алтарю, уже сделала первый шаг в мир интриг, где любовь — самая опасная из тайн, а клятва, данная в тени, может стать единственным лучом света в надвигающейся тьме.

Глава 1: Весть из столицы

Утро в замке Эштон началось с птичьего гомона и привычной суеты. Солнце, ещё не набравшее полуденной мощи, заливало золотом внутренний двор, где конюхи водили на водопой лошадей, а служанки с корзинами белья спешили к реке. Воздух пах тёплым камнем, дымком из кухонь и цветущим боярышником у восточной стены. Мирный, устоявшийся порядок дня, отмерявший время Элинор с самого детства.

Она сидела в своей горнице у амбразуры, старательно выводя буквицы в книге часов — подарке покойной матери. За окном, на тренировочном плацу, звенели мечи. Она знала этот звук, отрывистый и чистый, и знала, чей взмах клинка порождает этот особый свист. Не поднимая глаз, она чувствовала ритм: удар, парирование, быстрый отход. Годфри тренировал новобранцев. Мысль о нём, о той ночи в саду, что была всего три дня назад, вызывала в груди сладкую, ноющую боль, будто от синяка, к которому то и дело прикасаешься, чтобы убедиться, что он настоящий. Клятва в тени была их тайной, хрупким кристаллом в сердце, который она носила с собой, боясь даже дышать на него.

Дверь отворилась с мягким скрипом. Вошла Мод, её старая нянька, теперь исполнявшая обязанности камеристки. На её круглом, испещрённом морщинами лице было необычное выражение — смесь тревоги и деловой спешки.

— Леди Элинор, вас зовёт лорд-отец. В малый зал. Немедленно.

Голос Мод звучал натянуто. Элинор отложило перо, сердце внезапно ёкнуло.

— Сейчас? Что случилось?

— Прибыл гонец. Из столицы. Со свитком за королевской печатью, — Мод избегала её взгляда, поправляя уже идеально лежавшую скатерть на столе. — И… он не один. С ним люди в ливреях. Не наших.

Ледяная игла прошла по спине. Королевская печать. Гонцы не из их герцогства. Элинор медленно поднялась, отряхивая крошки сургуча с тёмно-синего платья.

— Какие ливреи?

— Чёрные и золотые. С грифоном на груди.

Мир вокруг Элинор на мгновение лишился звука. Грифон. Герб дома де Веров. Её пальцы сами нащупали край стола, чтобы удержать равновесие. Слухи ходили давно, конечно. Её отец, лорд Эштон, в последние годы слишком часто бывал в столице, возвращался мрачнее тучи, а его разговоры с управляющим о долгах и недоимках доносились даже до её покоев. Она слышала шепотки среди слуг о необходимости «крепкого союза», о её, Элинор, единственном капитале — знатном имени и юности. Но отец молчал, а она позволяла себе надеяться, что буря минует.

«Завтра всё кончится», — сказала она Годфри. Оказалось, завтра уже наступило.

Путь по холодным каменным коридорам к малому залу показался бесконечным. Гобелены с изображением подвигов предков, доспехи в нишах, знакомые с детства трещины в плитах — всё это внезапно обрело зловещую четкость, как будто она видела это в последний раз. За тяжелой дубовой дверью зала она услышала мужские голоса. Один — низкий, усталый, отца. Другой — гладкий, уверенный, незнакомый.

Когда она вошла, все взгляды устремились на неё. Отец стоял у камина, в котором, несмотря на тепло, тлели поленья. Его лицо, обычно доброе и румяное, было серым и осунувшимся. В руках он сжимал свернутый пергамент с болтающейся свинцовой печатью. Напротив него, расслабленно прислонившись к столу, стоял невысокий, худощавый мужчина в чёрном камзоле, расшитом золотыми нитями. Его лицо напоминало лисью морду: острый подбородок, узкие, быстро бегающие глаза, улыбка без тепла. Двое стражников в тех самых, чёрно-золотых ливреях, стояли у двери, словно блокируя выход.

— Дочь моя, — голос отца прозвучал хрипло. Он сделал шаг вперёд. — Это… сэр Роджер Фитцрой, доверенное лицо лорда Малкольма де Вера.

Сэр Роджер совершил изящный, почти театральный поклон.

— Леди Элинор. Мой господин шлёт вам свои почтительнейше приветствия и восхищение вашей красотой, слух о которой достиг даже его уединённых владений.

Элинор опустилась в реверанс, движения её были механическими, отточенными годами тренировок. Внутри всё замерло.

— Сэр Роджер. Вы оказываете нам великую честь своим визитом.

— Честь, леди, целиком на нашей стороне, — парировал он, его глаза оценивающе скользнули по ней, от прически до кончиков туфель, будто он осматривал породистую кобылицу. — Я прибыл со счастливейшей вестью, которая, уверен, укрепит союз наших домов и послужит на благо королевства.

Отец закашлялся и протянул ей свиток.

— Королевский указ, дочь. И… письмо от лорда де Вера.

Пергамент был тяжёлым, вощёная печать короля — огромной и давящей. Элинор развернула его. Текст был составлен в изысканных, цветистых выражениях, но суть выпирала из-за них, как кость из раны: «...во имя укрепления мира и верности короне... скрепить союзом семейств... леди Элинор из дома Эштон и достопочтенного лорда Малкольма де Вера... брак надлежит совершить до сбора урожая...»

Слова плясали перед глазами. «До сбора урожая». До осени. Через несколько месяцев. Лорд Малкольм де Вер. Ей было известно это имя. Оно упоминалось вполголоса, с оглядкой. Его владения на севере славились суровостью нравов и железной волей своего хозяина. Ей было восемнадцать. Ему, по слухам, под пятьдесят. Вдовец. Жестокий. Расчётливый.

Она подняла глаза на отца. В его взгляде была мука и безмолвная мольба о прощении.

— Отец? — всего одно слово, но в нём была вся её разбивающаяся надежда.

— Элинор... — он начал и запнулся, беспомощно глядя на сэра Роджера.

Тот, словно дождавшись своего момента, мягко вступил:

— Мой господин, разумеется, понимает, сколь внезапна и весома такая новость для юной леди. Он просил передать, что вашему дому будет оказана всяческая поддержка в подготовке. Приданое, о котором договорились лорды, уже... решает некоторые насущные вопросы, — он многозначительно посмотрел на лорда Эштона, который потупился. — А чтобы вы не скучали в ожидании, лорд де Вер присылает вам подарок. Знак своего благорасположения.

Глава 2: Жестокий жених

Лорд Малкольм де Вер прибыл в Эштон не в назначенный день, а неделей раньше.

Это был не визит, а вторжение. Его появлению не предшествовали гонцы. Однажды на рассвете дозорный на башне трубил в рог, его крик полный не столько тревоги, сколько недоумения: «Знамя де Вера! У ворот!» Замок, ещё сонный, вздрогнул и засуетился, как муравейник, в который ткнули палкой.

Элинор, выбежавшая в галерею над внутренним двором, застыла от холодного ужаса. Вниз, под сводчатыми воротами, вливался поток черного и золотого. Не свадебный кортеж, а военный отряд. Десятки тяжеловооруженных всадников в латных нагрудниках поверх ливрей, их доспехи и конская сбруя приглушённо лязгали, нарушая утреннюю тишину. Они двигались с отлаженной, безмолвной жестокостью, занимая двор, оттесняя растерянных слуг Эштона к стенам. В воздухе повис запах пота, металла, дорожной пыли и непоколебимой, ледяной власти.

И в центре этого стального муравейника был он.

Лорд Малкольм де Вер восседал на исполинском вороном жеребце, который, казалось, делил с хозяином его мрачное высокомерие. Сам лорд был высок и широк в кости, но не грузен — его фигура источала сжатую, как стальная пружина, силу. Волосы, тёмные с проседью, были коротко острижены, открывая высокий, холодный лоб и резкие черты лица. Лицо это не было безобразным, но оно отталкивало. Оно напоминало утёс, выветренный не дождями, а жестокими решениями. Глубокие складки по сторонам рта, прямой, тонкий нос, и глаза. Светло-серые, как зимнее небо перед бураном. Они бегло, без интереса скользнули по башням, по крышам, по слугам, оценивая не красоту, а обороноспособность и признаки слабости.

Отец Элинор, лорд Эштон, уже стоял на ступенях главного входа, бледный, в накинутом наскоро плаще. Он пытался придать себе вид достоинства, но суетливые движения его рук выдавали страх.

Лорд де Вер, не спеша, спустился с коня. Его движения были плавными, экономичными, без единого лишнего жеста. Он не бросил поводья конюху — тот сам подскочил и выхватил их, склонив голову почти до земли. Малкольм прошёл несколько шагов по двору, его тяжёлые сапоги глухо стучали по камню. Он не поклонился.

— Лорд Эштон, — его голос был низким, ровным, лишённым интонации. Он резал утренний воздух, как тупой нож. — Вы не ждали меня так скоро.

Это не было вопросом. Это был укор и демонстрация власти: я делаю что хочу, и ваши планы меня не касаются.

— Лорд де Вер, вы… оказываете нам неожиданную честь, — запинаясь, начал отец. — Войдите, прошу. Вас ждут покои…

— Покоями займёмся потом, — отрезал де Вер, проходя мимо него, как мимо слуги. Его взгляд наконец остановился на галерее, на Элинор. Холодные серые глаза встретились с её широко раскрытыми от ужаса и ярости. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он изучал её. Долго и пристально, как бухгалтер изучает цифры в скрижали. Ни тени восхищения, ни любопытства. Только оценка.

— Вот и моя невеста, — произнёс он. Фраза прозвучала так, будто он говорил: «Вот и моя новая породистая собака».

Элинор почувствовала, как вся кровь отливает от лица, а затем приливает обратно жгучим стыдом и гневом. Она заставила себя опуститься в глубокий, безупречный реверанс, опустив глаза, чтобы скрыть ненависть, которая, как она чувствовала, пылала в её взгляде. Когда она поднялась, он уже стоял у подножия лестницы, ведущей на галерею.

— Подойди, — сказал он.

Это был приказ, отданный собаке или слуге. Не будущей жене. Не леди. Подойди.

Наступила мёртвая тишина. Даже его люди замерли. Отец на ступенях застыл с открытым ртом. Элинор почувствовала, как по её спине пробегают мурашки. Каждая клетка её тела кричала: «Беги!». Но побег был невозможен. Она сделала шаг. Потом ещё один. Её ноги были ватными. Она спускалась по лестнице, а он стоял внизу, наблюдая, как она приближается, как дичь сама идёт в силки.

Когда она остановилась в двух шагах от него, он протянул руку — не чтобы прикоснуться к её руке, а чтобы взять её за подбородок. Кожа его пальцев была жёсткой и холодной, как кожа ящерицы. Он приподнял её лицо, заставив смотреть прямо на себя. Его прикосновение было оскорблением, актом грубого присвоения.

— Нет, не красавица, — произнёс он задумчиво, как бы про себя, но достаточно громко, чтобы слышали все в первом ряду. — Но здоровье в лице есть. И дух. Вижу в глазах. Дух придётся укротить.

Он отпустил её подбородок, и на коже осталось ощущение ледяного ожога. Элинор стояла, не дыша, сжимая кулаки в складках платья, чтобы они не дрожали.

— Мой сэр Роджер писал, что подарок пришёлся тебе по вкусу, — продолжал он, его глаза скользнули к её шее. На ней не было ожерелья. Она не надела его ни разу. — Где же оно? Мой фамильные рубины не достойны твоей шеи?

— Они слишком ценны для повседневного ношения, милорд, — выдавила она, едва владея голосом. — Я берегу их для особого случая.

Он усмехнулся. Это было короткое, беззвучное движение губ, не тронувшее его глаз.

— Умение. Хорошо. Твой первый урок, девочка: то, что принадлежит мне, должно быть на виду. Носи его каждый день. Чтобы все видели, чья ты. С сегодняшнего дня.

Потом он повернулся к отцу, окончательно вычеркнув её из разговора.

— Я пробуду здесь три дня. Хочу осмотреть свои новые владения. Проверить книги управляющего. Увидеть, что именно я получаю в приданое за… дух, — он бросил на неё быстрый, колкий взгляд. — А теперь веди меня в зал. Дорога была долгой.

Он прошёл мимо, его плечо слегка задело её. От него пахло холодным железом, конским потом и чем-то ещё — камфорой и старой, затаённой злобой.

Элинор осталась стоять одна посреди двора, под испытующими взглядами его солдат и жалким, полным отчаяния взором отца. Прикосновение его пальцев пылало на её коже. Слова «чья ты» звенели в ушах, как погребальный колокол.

Глава 3: Прощание с детством

Три дня, отведённые лордом де Вером на инспекцию, стали для Элинор мучительной отсрочкой перед падением в пропасть. Они прошли в странном, двойственном состоянии. Каждое утро она, одетая в самое скромное и не вызывающее платье, но с ненавистным ожерельем на шее, сопровождала жениха по её же родным владениям. Он молча слушал отчёты управляющего, тыкал тростью в мешки с зерном, оценивающе осматривал породистых кобылиц в конюшнях. Его вопросы были краткими и точными, как удары кинжала: «Почему урожай ржи ниже, чем два года назад?», «Эта пахотная земля лежит под паром? Сколько семей можно с неё прокормить?», «Кузнец стар. Есть ли у него ученик?». Он вникал в хозяйство Эштона с холодным, хищным интересом банкира, забирающего имущество за долги.

Элинор молчала, слушая. Она училась. Училась его безжалостной прагматичности. Но её сердце в эти часы разрывалось на части, потому что каждый сарай, каждое дерево, каждый поворот тропинки был для неё не экономической единицей, а живым воспоминанием.

Вот старая яблоня у стены кухонного сада, с кривой нижней веткой. На ней она, десятилетняя, отбила коленку, убегая от Годфри в игре в прятки. Он нашёл её, сидящую в траве и всхлипывающую, не над её ссадиной, а над порванным подолом нового платья. «Не плачь, — сказал он тогда, серьёзный не по годам. — Шрамы у воина — это история. А у платья… просто попроси Мод зашить. Это будет его шрам».

Вот заросшая тропка к ручью, где они ловили весной головастиков в жестяную кружку, к ужасу её няньки. Вот солнечное пятно на лугу, где мама учила её различать травы: чабрец, шалфей, мяту. Мамин голос, тёплый и мелодичный, теперь был лишь эхом в памяти, но это место хранило его отзвук.

А вот и та самая полуразрушенная башня в саду. Плющ теперь заплел её почти целиком. Она не посмела даже посмотреть в ту сторону в присутствии де Вера.

Отец избегал её. Он выглядел сломленным и постаревшим на десять лет за эти три дня. Стыд пожирал его изнутри. Встречались они только за обедом и ужином под ледяным взглядом лорда Малкольма, и разговоры вертелись вокруг погоды, цен на шерсть и расписания переезда в Вервейн.

Настала последняя ночь перед отъездом де Вера. Он удалился рано, забрав с собой все документы и отчёты. Замок, казалось, выдохнул — но это был выдох обречённого. Элинор не могла уснуть. Сбросив наконец тяжёлое ожерелье в тот самый чёрный ларец, она накинула тёмный плащ и выскользнула из своих покоев.

Она шла по спящему замку, как призрак. Кончиками пальцев провела по шершавому камню стены в Большом зале, где под высокими сводами когда-то кружилась в танце на своём первом балу. Зашла в полутемную часовню, где горела одна лампада перед старым распятием. Здесь она молилась о выздоровлении матери. Здесь не было дано ответа.

Она поднялась по узкой винтовой лестнице на самую высокую башню, откуда открывался вид на всё родовое поместье. Луна серебрила крыши домов в селении за стенами, луга, темную ленту леса на горизонте. Это была её земля. Земля, которую она должна была покинуть, чтобы никогда не вернуться хозяйкой. Воздух пах дымком и свободой — той самой, что завтра должна была закончиться.

Вдруг она услышала тихий шорох на лестнице. Сердце ёкнуло, узнав шаг ещё до того, как в свет луны в башенном проёме встала его фигура.

— Тебя не должно здесь быть, — прошептала она, не оборачиваясь.

— Меня не должно быть во многих места, — тихо ответил Годфри. — Но я здесь.

Он подошёл и встал рядом, тоже глядя на спящие земли. Они не смотрели друг на друга. Слишком опасно. Слишком больно.

— Он завтра уезжает? — спросил Годфри. Его голос был ровным, но в этой ровности таилась буря.

— Да. А через неделю уезжаем мы. Я, отец, свита… в Вервейн. — Она произнесла это слово, как приговор.

Наступило молчание. Потом он сказал, глядя в темноту:

— Я видел, как он ведёт тебя по двору. Как смотрит на всё. Он не видит дом. Он видит активы и уязвимости.

— Я знаю, — Элинор обняла себя за плечи, хотя ночь не была холодной. — Он уже считает Эштон своим. Он уже считает меня своей.

Годфри резко повернулся к ней, его лицо в лунном свете было искажено болью и яростью.

— Элинор, я не могу… Я не могу отпустить тебя с ним. Дай слово, и мы исчезнем сегодня же. За морем, в горах… где угодно.

В его глазах горел огонь, способный спалить все преграды. И ей так хотелось кинуться в этот огонь, раствориться в нём, забыть о долге, об отце, о королевском указе. Но она была дочерью лорда Эштона. И он был рыцарем, давшим клятву верности.

— А потом? — её голос прозвучал устало. — Он найдёт нас. Он сожжёт Эштон дотла в назидание другим. Отец умрёт в тюрьме за измену. А ты… ты станешь вне закона. Целью каждой охоты. Я не могу купить наше счастье такой ценой, Годфри. Ты и сам это знаешь.

Он зажмурился, как от удара. Он знал. Его честь, его долг — всё кричало об этом же. Но сердце отказывалось слушать.

— Так что же? Позволить ему сломать тебя? Сделать из тебя ещё один предмет в своей коллекции?

— Нет, — она наконец повернулась к нему, и в её глазах, полных слёз, горела та самая сталь, которую он так любил. — Ты сам дал мне клятву. Не сломаться. Помнишь? Я не сломлюсь. Я буду… я буду наблюдать. Учиться. Я буду ждать. Но не зови меня на бегство. Зови меня на бой. Когда придёт время.

Он смотрел на неё, и постепенно отчаяние в его взгляде сменилось чем-то другим. Горечью. Гордостью. Бесконечной, мучительной нежностью.

— Ты сильнее всех нас, леди Элинор, — прошептал он. — Сильнее меня.

Она покачала головой.

— Нет. Просто у меня больше терять. Это моя земля. Мои люди. Мой отец. И… ты. Всё это я везу с собой в Вервейн, в этом чёрном ларце вместе с его рубинами.

Он сделал шаг вперёд, и расстояние между ними исчезло. Он не стал обнимать её — это было бы слишком, они не выдержали бы. Он лишь взял её руку и прижал свою губу к её костяшкам. Жаркий поцелуй сквозь тонкую кожу, клятва без слов.

Глава 4: Дорога в Вервейн

Отъезд из Эштона был лишён всякой торжественности. Это было не шествие невесты, а печальный исход. Серое, низкое небо словно придавило к земле крыши замка, и мелкий, холодный дождь сеял с самого утра, превращая двор в месиво из грязи и опавшей листвы.

Элинор стояла под каменным навесом главного портала, наблюдая, как слуги увязывают последние сундуки на крытые повозки. Её багаж был скромен: личные вещи, несколько платьев, книги часов. Всё ценное, всё «приданое», уже было мысленно, а отчасти и юридически, приписано к балансу лорда де Вера. На ней было тёмно-синее дорожное платье из прочной шерсти, а поверх — плащ с капюшоном. И, конечно, ожерелье. Оно лежало на её груди непривычной тяжестью, холодное даже сквозь ткань.

Отец подошёл к ней, его лицо было запавшим, глаза красными от бессонницы. Он взял её руки, и его пальцы дрожали.

— Прости меня, дочь. Прости старика, который не смог защитить свой очаг.

— Не вини себя, отец, — сказала она, и её собственный голос прозвучал удивительно спокойно, будто принадлежал другой женщине. — Ты делал то, что должен был делать для своих людей. А я буду делать то, что должна.

Она поцеловала его в щёку, ощутив под губами морщинистую, дряблую кожу. Это был прощальный поцелуй. Каким бы ни было будущее, их отношения уже никогда не будут прежними. Между ними навсегда встал чёрный ларец с рубинами.

Лорд Эштон сел в первую карету. Он казался маленьким и сжавшимся в её глубине. Элинор предпочла бы ехать верхом, но это сочли бы неподобающим. Её ждала вторая карета — закрытая, тёмная, пахнущая сырой кожей и старым бархатом. Прежде чем войти, она обернулась на последний раз. Замок Эштон стоял во мгле, его знакомые башни терялись в дождевой пелене. Из-за полуоткрытой двери кухни на неё смотрела Мод, прижимая к лицу угол фартука. Где-то в строю охраны, среди двадцати оруженосцев и мужчин её отца, мог быть и он. Но она не стала искать его взгляда. Это было бы пыткой для них обоих.

Скрип колёс, ржание лошадей, окрики возниц — и кортеж тронулся, выезжая из ворот, которые с глухим стуком закрылись за ними. Элинор прижалась лбом к холодному, дрожащему стеклу кареты, глядя, как родные места тают в серой пелене дождя. Последний кусочек детства остался позади.

Дорога на север оказалась не просто длинной — она была чуждой. По мере того, как они удалялись от Эштона, менялся пейзаж. Исчезали ухоженные поля и тучные пастбища. Земля становилась каменистая, холмы — выше и голые. Леса сгущались, превращаясь из светлых дубрав и березняков в угрюмые хвойные чащи, где стволы сосен стояли, как тёмные стражи. Воздух, даже сквозь дождь, стал острее, с примесью хвои и сырости с болот. Попадавшиеся по пути деревеньки были беднее, хижины — ниже, а лица крестьян, выбегавших посмотреть на проезжающий кортеж, — опасливыми и закрытыми. Это были земли де Вера. И они дышали страхом и суровостью своего господина.

Каждый вечер, останавливаясь на ночлег в замках вассалов её нового мужа или в придорожных монастырях, Элинор убеждалась в этом. Хозяева принимали их с подчёркнутой, но ледяной учтивостью. За столами не было смеха, не велось оживлённых бесед. Лорд Эштон, как и она, чувствовал себя нежеланным гостем. Атмосфера была пропитана напряжением. Слуги шептались, замолкая при их появлении. Взгляды, которые бросали на неё — молодую невесту могущественного и ненавистного лорда, — были полны не любопытства, а жалости и опаски. Она была чужой, привезённой с покорённых земель, трофеем. И трофеи, как известно, долго не живут.

Однажды ночью, в каменной келье приорства, она не выдержала. Слёзы, которые она сдерживала все дни пути, хлынули беззвучным потоком. Она рыдала в подушку, заглушая звуки, пока всё её тело не свела судорога от горя и страха. Потом, опустошённая, она подошла к узкому окну. На дворе бушевала настоящая северная буря. Ветер выл в щелях ставней, как голодный зверь. И этот вой был созвучен тому, что творилось у неё в душе. Здесь, вдали от дома, её решимость казалась хрупкой тростинкой. Кто она такая, чтобы противостоять такому человеку, в таких землях?

Но с рассветом, умывшись ледяной водой и снова надев ожерелье, она находила в себе силы. Она вспоминала твёрдый взгляд Годфри в лунном свете. Его слова: «Ты сильнее всех нас». Она думала об отце, сломленном в своей карете. Она должна была быть сильной. Не было иного выбора.

На пятый день пути дождь наконец прекратился, но небо оставалось свинцовым. Дорога пошла в гору, петляя между голых скальных выходов. И тут возница её кареты, старый солдат её отца, наклонился к окну и хрипло сказал:

— Смотрите, леди. Вервейн.

Элинор откинула штору.

Замок не вырастал на горизонте — он прорастал из самой горы. Чёрная, базальтовая скала служила ему естественным фундаментом и частью стен. Вервейн был не красивым, а устрашающим. Высокие, лишённые каких-либо украшений башни впивались в небо, словно клыки. Стены, толстые и мрачные, повторяли изгиб утёса. Никаких изящных галерей, никаких цветущих внутренних садов — лишь узкие бойницы и нависающие машикули. Единственный мост через глубокое, тёмное ущелье, ведущий к массивным, окованным железом воротам, выглядел как лезвие ножа. И даже река у подножия скалы несла свои воды с глухим, сердитым рокотом.

Это была не крепость. Это был оплот. Место, выстроенное не для жизни, а для власти и подавления. Оно не звало внутрь — оно предупреждало: останься снаружи, если дорога твоя жизнь.

Карета въехала на гулкий мост. Элинор смотрела, как чёрные стены приближаются, заслоняя небо. Сердце в груди замерло, а потом забилось с такой силой, что звон стоял в ушах. Страх вернулся, леденящий и всепоглощающий. Она вцепилась пальцами в складки платья, чувствуя, как под ладонью сквозь ткань выпирают холодные рубины ожерелья.

Ворота с оглушительным скрежетом начали медленно раскрываться, поглощая кортеж в свою каменную пасть. Последний луч серого света скользнул по её лицу — и погас. Карета въехала во внутренний двор Вервейна.

Глава 5: Обручённые с тенью

Замок Вервейн не готовился к свадьбе. Он готовился к акту легитимизации власти. Никаких гирлянд из живых цветов, никаких певцов и менестрелей. Вместо этого — всё было вычищено, выскоблено и приведено в состояние суровой, неоспоримой готовности. Слуги двигались по коридорам беззвучно, как тени, их лица были каменными масками. В воздухе висела не праздничная суета, а напряжение, словно перед сражением.

Свадебное платье Элинор было великолепно и бездушно. Его прислал лорд де Вер — тяжёлый бархат цвета запёкшейся крови, расшитый золотыми нитями в виде геральдических грифонов. Платье было сшито по меркам, снятым с неё сэром Роджером в Эштоне. Оно сидело безупречно, подчёркивая линию талии и бледность её кожи. Оно было доспехом из ткани, ливреей новой собственности. Мод, приехавшая с ней в качестве единственной личной служанки, застёгивала его со слезами на глазах, но Элинор была суха. Слёзы закончились в ту ночь в монастыре. Теперь внутри была только холодная, звенящая пустота.

Церемония должна была пройти в замковой часовне. Это было мрачное, низкое помещение с маленькими витражными окнами, почти не пропускавшими свет. Вместо цветов у алтаря лежали холодные, полированные латы предков де Вера, а стены украшали не иконы, а захваченные в боях знамёна и гербы поверженных врагов. Запах ладана не мог перебить запах старого камня и пыли.

Когда Элинор вошла, опираясь на руку отца, её охватил ледяной ужас. Лавки были заполнены не радостными гостями, а вассалами де Вера — суровыми, бородатыми мужчинами в тёмных одеждах, чьи лица были лишены всякого выражения. Они смотрели на неё не с одобрением, а с холодной оценкой нового фактора в уравнении власти своего лорда. Своих, эштонских, было человек десять, и они терялись на этом фоне, съёжившись и испуганные.

И он. Лорд Малкольм де Вер стоял у алтаря, спиной к распятию. Он был облачён не в праздничные одежды, а в парадный, тёмно-серый дублет и плащ, отороченный чёрным соболем. На нём не было ни единого украшения, кроме массивного перстня с печатью на руке. Он смотрел на приближающуюся процессию теми же ледяными, ничего не выражающими глазами, какими осматривал конюшни в Эштоне.

Отец, доведя её до алтаря, поцеловал ей дрожащую руку и отступил, словно передавая груз. Его место занял лорд де Вер. Он не предложил ей руку. Он просто ждал, пока она встанет рядом. Близость к нему была невыносима. От него исходил холод, как от открытой гробницы.

Священник, худой и бледный, словно никогда не видевший солнца, начал службу. Его голос, монотонный и робкий, бубнил под сводами. Элинор почти не слышала слов. Она видела только резкие черты профиля жениха, сжатые тонкие губы, мощную руку, лежащую на переплете Библии. Её собственная рука в его ладони была крошечной, холодной и безжизненной. Его прикосновение не было ни нежным, ни даже властным — оно было функциональным, как захват тисками.

«...в sickness and in health... till death do us part...»

Слова «смерть разлучит» прозвучали не как далёкое обещание, а как мрачное предзнаменование, витавшее в воздухе этой часовни.

Когда настал момент для клятв, лорд де Вер произнёс свои слова чётко, громко, без тени эмоций. Это была не клятва любви, а декларация права собственности. Его светлые глаза были прикованы не к ней, а к собравшимся вассалам, как бы говоря: смотрите и запоминайте. Это теперь моё.

Элинор заставила себя выговорить свои обеты. Её голос, тихий, но чёткий, прозвучал как колокольчик в ледяной пещере. Она обещала повиноваться и служить. Но в душе она давала другую клятву — клятву, данную в лунном свете сада Эштона. Клятву не сломаться.

Обмен кольцами был формальностью. Кольцо, которое он надел ей на палец, было массивным золотым обручем с тем же рубином грифона. Оно было так тяжело, что её палец согнулся под его весом. Её кольцо для него — простое золотое — казалось, даже не привлекло его внимания.

— Объявляю вас мужем и женой, — провозгласил священник, и в его голосе слышалось облегчение, что всё прошло без эксцессов.

Лорд де Вер повернулся к ней. Впервые за всю церемонию он посмотрел на неё прямо. В его взгляде не было ни торжества, ни удовлетворения. Была лишь холодная констатация факта.

— Теперь ты леди де Вер, — сказал он, и это прозвучало как приговор. — Пойдём.

Он не поцеловал её. Он взял её под локоть — не для поддержки, а для контроля — и повёл из часовни. Их шаги гулко отдавались по каменным плитам. За ними, молча, гуськом потянулись гости. Не было осыпания зерном или лепестками. Не было музыки. Было лишь молчаливое шествие в главный зал, где был накрыт «праздничный» стол.

Пир стал продолжением церемонии — долгим, мрачным и чопорным. Яства были обильными и дорогими, но есть их могли разве что люди с железными желудками. Оленина, дичь, жирные паштеты. Вино лилось рекой, но веселья оно не рождало. Вассалы чокались, произносили тосты за здоровье лорда и его новой жены, но их голоса звучали глухо, а глаза оставались настороженными. Лорд де Вер сидел во главе стола, почти не притрагиваясь к еде, изредка обмениваясь с кем-то короткими, деловыми фразами. Он не обращал на неё внимания.

Элинор сидела рядом, словно красивая, наряженная кукла, пристёгнутая к его трону. Она смотрела на отца, который, напившись, тихо плакал в свой кубок. Она видела лица своих людей — униженные и напуганные. Она чувствовала тяжёлый взгляд ожерелья и кольца на себе. Это было не свадебное торжество. Это был похоронный пир по её свободе и её старой жизни.

Когда, наконец, наступил момент, которого все с мрачным любопытством ждали, лорд де Вер поднялся. Все замолкли.

— Поздравления приняты, — произнёс он, обводя зал тем леденящим взглядом. — Церемония окончена. Завтра — обычные дела.

И затем, повернувшись к Элинор:

— Идём. Твои покои готовы.

Глава 6: Хозяйка чужих залов

Утро после того, что называлось её свадьбой, началось не с ласковых слов супруга, а с резкого стука в дверь. Вошла не Мод, а немолодая, сухопарая женщина в темно-сером, строгом платье, с связкой ключей на поясе. Её лицо напоминало высохшее яблоко, а глаза были маленькими и пронзительными, как шипы.

— Я экономка, леди де Вер. Меня зовут Агнес, — представилась она без тени улыбки или поклона. — Лорд приказал ознакомить вас с хозяйством. Если вы готовы.

Голос её звучал не как предложение, а как вызов. Сможешь ли? Выдержишь ли?

Элинор, уже одетая в простое, но добротное платье (бархатный кошмар был бережно убран в сундук), с тем же проклятым ожерельем на шее, лишь кивнула.

— Я готова, миссис Агнес. Покажите мне.

Этот день стал первым из многих уроков выживания. Быть хозяйкой Вервейна значило не раздавать милостивые улыбки и не вышивать у камина. Это означало погрузиться в бесконечный, холодный океан цифр, запасов, лиц и скрытых конфликтов.

Сначала — кладовые. Нескончаемые, полутемные помещения в подземельях замка, где воздух был густым от запаха солонины, воска и сырости. Агнес щелкала замками, демонстрируя бочки с зерном, вяленое мясо, рыбу в бочках, горы воска и ткани. Всё было учтено, промаркировано, расставлено с безупречной, бездушной аккуратностью.

— Запасов должно хватить на два года осады, — отчеканила экономка, и в её голосе слышалась гордость. — Лорд не терпит нерадивости. Недостача или порча караются плетью. Для кладовщика. И для того, кто должен был следить.

Элинор молча кивала, касаясь пальцами гладкого дерева бочки. Это был не дом. Это был арсенал.

Потом — кухни. Гигантские, закопчённые залы, где царил жар от нескольких очагов. Повара и их помощники, завидев её, замирали, уткнувшись взглядами в пол. Страх здесь был осязаем, как пар от котлов. Шеф-повар, толстый, краснолицый мужчина, заикаясь, доложил о ежедневном расходе муки, мяса, пива. Агнес тут же уточнила цифры, поймав его на незначительном расхождении. Мужчина побледнел, как смерть. Элинор почувствовала спазм в желудке. Она была свидетельницей не проверки, а унижения.

— Впредь будьте точнее, — сказала она как можно более нейтрально, видя, как у повара дрожат руки. Её слово не имело веса, но она должна была его произнести.

Слуги. Их собрали в большом зале для представления новой госпоже. Они стояли шеренгами — повара, горничные, конюхи, уборщики, ремесленники. Сотни глаз, полных страха, любопытства и скрытой враждебности. Агнес представляла их, и Элинор старалась запомнить имена, должности, лица. Она видела, как некоторые, самые молодые или самые старые, бросали на неё робкие, почти умоляющие взгляды. Другие же, особенно те, что занимали более высокие посты (оружейник, главный конюх), смотрели на неё с холодным, оценивающим высокомерием. Она была для них чужаком, временным явлением, очередной «южной барышней», которая не переживет и одной зимы в Вервейне.

Обед она должна была принимать в малой трапезной одна. Лорд де Вер, как она и ожидала, отсутствовал. Ей подали ту же простую, сытную пищу, что ели в зале для слуг. Никаких изысков. Это тоже было посланием: ты здесь не для роскоши.

После полудня её ждала встреча с управляющим, сэром Эдгаром — тощим, желчным человеком с вечной гримасой неудовольствия на лице. Его кабинет был завален свитками и толстыми книгами учёта. Он без энтузиазма объяснял ей систему оброков, платежей вассалов, расходы на содержание гарнизона. Цифры плясали перед глазами, но она заставляла себя концентрироваться. Здесь, в этих сухих отчетах, была скрыта истинная сила её мужа — не в мече, а в экономическом контроле. И его уязвимость тоже. Она заметила, как сэр Эдгар нервно перелистывает страницы, когда речь зашла о поставках железа с определённых рудников. Что-то здесь было не так.

— Я хотела бы увидеть эти отчёты за последние три года, — сказала она, заметив его мгновенную настороженность.

— Они... чрезвычайно объёмны, миледи. И написаны для подготовленного глаза, — попытался он отмахнуться.

— У меня будет время, — парировала Элинор с той же холодной вежливостью. — Пришлите их в мои покои.

Это был её первый крошечный вызов. Не открытый бунт, но тихое заявление: я буду смотреть.

К вечеру, когда Агнес наконец оставила её в покое, Элинор чувствовала себя выжатой, как тряпка. Её ныли ноги от бесконечной ходьбы по каменным плитам, голова гудела от цифр и новых лиц. Она сидела в своих покоях, глядя на пламя в камине, которое, казалось, не могло побороть холод, исходящий от стен.

Мод, наконец получив доступ к ней, принесла ужин и тихо плакала, убирая комнату.

— О, дитятко моё, какое же это место... Оно бездушное. Все здесь как волки, друг на друга смотрят.

— Не волки, Мод, — тихо ответила Элинор, разламывая хлеб. — Запуганные овцы, которыми правит один волк. И они боятся не только его. Они боятся друг друга. Это и есть его истинная власть.

Она поняла это за день. Страх был встроен в самую ткань Вервейна, как камни в его стены. Слуги доносили друг на друга, чтобы избежать наказания. Управляющий что-то скрывал. Экономка ревниво охраняла свои полномочия. Все были друг другу врагами, и это делало их покорными единственному хозяину.

Но в этом хаосе страха были и слабые места. Щели. Как та внезапная нервозность Эдгара. Как робкий взгляд молодой горничной, которая, подавая ей воду, прошептала: «Добро пожаловать, леди», — и тут же испуганно отпрыгнула, словно обожглась.

Элинор сняла на мгновение ожерелье, почувствовав, как кожа под ним онемела. Потом надела снова. Она была хозяйкой этих залов лишь по названию. Настоящей власти у неё не было. Но у неё было кое-что другое. У неё было внимание. И терпение. И причина, чтобы всё это терпеть.

Она не была здесь, чтобы править. Она была здесь, чтобы выжить, понять и, когда придёт время, найти точку опоры, чтобы расшатать эту чудовищную, отлаженную машину страха. Первый день в роли графини Вервейна подошёл к концу. Она не сломалась. Она начала изучать поле битвы. И поле это, как она поняла, было не на стенах замка, а в сердцах и тайнах тех, кто в нём жил.