Графиня-попаданка и принц драконов

Глава 1

Мне снился удивительно яркий, волшебный сон. Я сидела за старинным роялем, массивным, с благородно поцарапанной поверхностью, какие часто можно увидеть в старых консерваториях или особняках. В комнате не было стен — только мягкий золотистый свет и бесконечность за спиной. Я играла. Мелодия была мне абсолютно не знакома — сложная, немного грустная, с неожиданными модуляциями, словно её сочинял сам ветер. Но пальцы жили своей жизнью: они уверенно и легко порхали над клавишами, касаясь то белых, то черных, извлекая звуки такой чистоты, которой я давно не слышала в реальности.

Рядом с инструментом стоял ОН. Красавец мужчина, прямо герой девичьих романов и моих тайных фантазий: высокий, широкоплечий шатен с глубокими карими глазами, в которых, казалось, отражался свет. На нём был идеально сидящий тёмный костюм, но чувствовал он себя абсолютно свободно. Он не отрывал взгляда от моих рук и моего лица. В его взгляде читалось не просто любопытство, а самое настоящее восхищение, от которого у меня внутри всё теплело. Мне было невероятно приятно это внимание, хотелось играть для него вечность, вложить в музыку все свои чувства.

Я уже собиралась плавно завершить импровизацию, как вдруг эту идиллию разрушили самым варварским способом — зазвенел будильник. Этот резкий, пронзительный звук ворвался в мою грёзу, как нож. Я вздрогнула всем телом. Рояль, золотой свет и прекрасный незнакомец мгновенно растворились в воздухе, словно их и не было. А я... Я проснулась в своей однокомнатной квартире, сжимая в руке край обычного пледа.

Будильник надрывался на тумбочке, требуя вернуться в реальность. Я с трудом разлепила веки, чувствуя досаду от того, что сон оборвался на самом интересном месте. Будильник надрывался на тумбочке, требуя вернуться в реальность. Я с трудом разлепила веки, чувствуя досаду от того, что сон оборвался на самом интересном месте. В комнате пахло вчерашним чаем, за окном сонно чирикали воробьи.

Я села на кровати, поправила сбившуюся набок пижаму и запустила пальцы в волосы. Темные, почти черные пряди рассыпались по плечам — густые, непослушные, вечно норовящие выбиться из пучка. В зеркале напротив отразилась невысокая, ладно скроенная фигура. В свои тридцать пять я неплохо сохранилась: тонкая талия, выразительные карие глаза (мужчины говорят, что с поволокой), пусть и с парой морщинок у внешних уголков, которые появлялись, когда я смеялась или щурилась от солнца. Симпатичная, говорят знакомые. "Интересная", — поправляла про себя я, потому что слово "симпатичная" казалось мне слишком легковесным для женщины, разменявшей четвертый десяток.

В комнате пахло вчерашним чаем и бумагой, за окном сонно чирикали воробьи. Пора было вставать, приводить себя в порядок и плестись на работу — в школу. Учить недорослей разных лет пению и музыкальной грамоте, отбиваясь пальцами от пыльных крышек расстроенных инструментов.

Не сказать, что я была в восторге от такой перспективы. После пробуждения контраст был слишком разительным: там — муза, вдохновение и прекрасный незнакомец, здесь — куча тетрадей, программу которых я знаю наизусть, и вечная борьба с отсутствием мотивации у учеников. Но ничего другого, связанного с музыкой, в нашем небольшом городке я найти не смогла. А музыка... музыка была моей страстью, моей жизнью, даже если сейчас она сводилась к гаммам и сольфеджио в душном классе.

Вздохнув, я побрела в ванную. Умывание, быстрый завтрак — чашка растворимого кофе с бутербродом, который я проглотила стоя, потому что опаздывала. Минуту поколебавшись перед шкафом, натянула темно-синие брюки и свободную блузку кремового цвета — строго, но не уныло. Собрала волосы в тугой пучок на затылке, открывая шею, подвела глаза — ритуал, без которого не чувствовала себя вооруженной для встречи с реальностью. Придирчиво оглядела себя в зеркало прихожей: невысокая брюнетка с усталым взглядом и все еще красивыми скулами. Пора выходить.

Улица «порадовала» меня сырым осенним воздухом и серым небом, низко нависшим над крышами. Я поплотнее закуталась в шерстяное пальто и быстрым шагом направилась к школе. Городок наш — тихий, провинциальный, с облупившейся краской на старых скамейках и вечно сонными прохожими. Дорога до школы занимала минут пятнадцать: мимо продуктового магазина с криво висящей вывеской, мимо сквера, где по утрам выгуливали собак, мимо детской площадки с пустыми качелями. Знакомый, до тошноты привычный маршрут. Где-то на середине пути я поймала себя на том, что пальцы в кармане пальто бессознательно выстукивают ту самую мелодию из сна. Ту, сложную, незнакомую. Дернула плечом и заставила себя думать о планах на день.

Школа встретила меня привычным шумом перемены. В нос ударил запах хлорки, булочек из столовой и чего-то неуловимо казенного. Я прошла мимо вахтерши тети Нины, кивнув ей, и поднялась на второй этаж, в крыло, где располагались музыкальные классы. В узком коридоре уже толклись мои первые "мучители" — пятиклассники.

— Марь Иванна, а мы сегодня петь будем? — тут же подскочил ко мне веснушчатый Сережка.

— А ты как думаешь, Сережа? — вздохнула я, открывая дверь класса. — Для чего мы здесь собираемся?

Класс встретил меня прохладой и видом расстроенного пианино в углу. Пыльные ноты на подставке, портрет Чайковского на стене, выцветшая зеленая доска. Я положила сумку на стул, провела пальцем по крышке инструмента — пыль, как всегда. Следовало бы попросить техника, но кому какое дело до музыкального класса в обычной школе?

Урок тянулся вязко, как прошлогодний мед. Мы разучивали простую детскую песенку к утреннику. Мои "недоросли" — так я называла их про себя без злости, скорее с усталой иронией — делились на два типа: те, кому было откровенно скучно, и те, кому медведь на ухо наступил, но мама заставила ходить.

Глава 2

Вечер после школы тянулся бесконечно долго. Я вернулась домой, сбросила надоевшие туфли у порога и прошла на кухню. В холодильнике было пусто, если не считать половины пачки молока, засохшего сыра и вчерашнего супа в кастрюльке. Я разогрела его, наскоро поужинала, даже не почувствовав вкуса, и уставилась в окно. За стеклом уже стемнело, в окнах соседнего дома загорались огни, и жизнь там казалась уютной и правильной, не то что моя — с привкусом пыли и несбывшихся надежд.

Чтобы не думать о пустоте, я включила телевизор. По какому-то каналу шёл старый фильм, чёрно-белый, с иностранными актёрами, которые говорили на французском с русскими субтитрами. Я не особо вникала в сюжет — какая-то светская драма, балы, красивые платья, мужчины во фраках. Кино мелькало на экране цветными пятнами, но где-то на задворках сознания я ловила себя на мысли, что пальцы снова выстукивают по подлокотнику дивана ту самую мелодию. Мелодию из сна. И из моего пустого класса.

Я заставила себя досмотреть фильм до конца, хотя в голове уже шумела усталость. Когда покатили титры, я зевнула, выключила телевизор и поплелась в ванную. Чистила зубы механически, смотрела на себя в зеркало — невысокая брюнетка с тёмными кругами под глазами и пучком на голове. «Красавица», — усмехнулась я про себя, вспоминая героя своего сна. Ему бы меня такую показать — сразу бы разочаровался.

Я легла в постель, укрылась одеялом и долго ворочалась. В голову лезли мысли об уроке, о Веронике с её дурацким вопросом, о мелодии, которая не выходила из головы. А потом мысли стали путаться, веки потяжелели, и я провалилась в сон...

...Я открыла глаза и не узнала места, в котором оказалась. Это был не мой тесный закуток с обшарпанными обоями. Я стояла посреди огромной спальни, такой роскошной, что у меня перехватило дыхание.

Высокие потолки с лепниной, позолоченная, словно из дворца, мебель, огромная кровать под балдахином из тяжёлого шёлка цвета слоновой кости. В углу — старинный туалетный столик с тройным зеркалом, уставленный флаконами духов, щётками с перламутровыми ручками и шкатулками, инкрустированными драгоценными камнями. За высокими окнами с бархатными портьерами угадывался парк — тёмные силуэты деревьев, подстриженные кусты, мраморные статуи, серебрившиеся в лунном свете.

Но больше всего меня поразило моё собственное отражение в огромном напольном зеркале в резной раме.

Из зеркала на меня смотрела не я — усталая учительница музыки из маленького городка. Оттуда смотрела красавица. Молодая, лет двадцати пяти, с теми же тёмными волосами, но уложенными в сложную высокую причёску, украшенную нитями мелкого жемчуга. Мои глаза сияли, кожа светилась, губы были тронуты нежной помадой. На мне было платье — настоящее произведение искусства. Корсет из переливчатого шёлка, расшитый серебряными нитями и крошечными кристаллами, плотно облегал фигуру, подчёркивая тонкую талию. Пышная юбка, отделанная тончайшим кружевом, ниспадала до пола мягкими волнами. На шее — изумрудное колье, тяжёлое, холодное и прекрасное. Я поднесла руку к лицу и увидела длинные перчатки выше локтя, тоже кружевные.

Я была красива. Я была молода. Я была богата.

За дверью послышались голоса, шаги, приглушённый смех. До меня донёсся запах цветов и чего-то сладкого, как ваниль или дорогие духи. Я сделала шаг к двери, и платье послушно зашуршало, словно живое.

Я вышла в коридор и ахнула. Особняк простирался передо мной бесконечной анфиладой комнат. Всё сияло огнями: хрустальные люстры отражались в паркете, натёртом до зеркального блеска, мраморные колонны уходили ввысь, стены были увешаны картинами в тяжёлых рамах. Везде сновали слуги в ливреях — одни несли подносы с хрустальными бокалами, другие поправляли цветочные гирлянды, украшавшие перила лестницы.

Я медленно пошла вперёд, касаясь пальцами холодного мрамора перил, рассматривая огромные вазы с живыми розами. Каждая деталь дышала роскошью и историей. На стенах висели портреты — строгие мужчины в париках, надменные женщины в жемчугах.

Внизу играла музыка — струнный квартет, мягко, ненавязчиво. Я начала спускаться по широкой лестнице, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Платье шуршало при каждом шаге, тяжёлая юбка мягко касалась ступеней. Я держалась за перила, боясь оступиться на непривычно высоких каблуках.

И вдруг всё произошло в одно мгновение.

Мимо, чуть не сбив меня с ног, пробежала девушка-служанка с охапкой белых лилий в руках. Она что-то испуганно пискнула, пытаясь увернуться, но цветы заслонили ей обзор. Я покачнулась, потеряла равновесие и с глухим стуком врезалась плечом в мраморную стену. Резкая, обжигающая боль пронзила руку и отдалась в затылке.

— О, мадемуазель! Простите, простите, ради богов! — залепетала служанка, бледнея. Лилии рассыпались по полу, белые лепестки разлетелись в разные стороны.

Но я не слушала её. Я замерла, прижимая ладонь к ушибленному плечу, и смотрела на свою руку. Перчатка чуть сбилась, под ней явственно пульсировала боль. Настоящая, живая, невыносимо реальная боль.

Я зажмурилась и открыла глаза. Особняк не исчез. Служанка стояла рядом, готовая разрыдаться от страха. Лепестки лилий белели на мраморном полу. Я ущипнула себя за запястье свободной рукой — боль отозвалась эхом.

Этого не могло быть. Я же сплю. Я легла спать в своей квартире, в своей кровати, после ужина и старого фильма. Я должна была проснуться сейчас от этого удара, вздрогнуть и открыть глаза в темноте собственной спальни. Но я не просыпалась.

Глава 3

Музыка лилась отовсюду, заполняя каждый угол огромного зала. Струнный квартет играл вальс, но его звуки тонули в гуле десятков голосов, в шорохе платьев, в звоне бокалов, которые разносили на серебряных подносах лакеи в напудренных париках. Я шла сквозь толпу, и платье моё послушно струилось за мной, словно вода.

Мать — я всё ещё не могла привыкнуть называть её так — отпустила мою руку и тут же была перехвачена какой-то пожилой дамой в изумрудах, которая затараторила о каких-то общих знакомых. Я осталась одна посреди этого блестящего моря и почувствовала, как внутри меня разрастается странное, щемящее чувство.

Я улыбалась. Я улыбалась всем, кто смотрел на меня, кивала знакомым, которых не знала, останавливалась, чтобы обменяться парой фраз с людьми, чьих имён понятия не имела. Тело двигалось само, подчиняясь каким-то неведомым мне правилам этикета, будто я всю жизнь только и делала, что ходила по балам.

Но уши мои жадно ловили обрывки разговоров.

— ...говорят, граф даёт за ней не меньше ста тысяч...

Я замедлила шаг, делая вид, что поправляю кружево на перчатке.

— Сто тысяч? Полноте, любезная графиня, никак не меньше двухсот. Стефан горт Дорский не станет мелочиться, когда речь идёт о единственной дочери.

Сердце моё пропустило удар. Стефан горт Дорский. Значит, так зовут моего здешнего отца. Граф. Я — дочь графа.

Я двинулась дальше, лавируя между группами гостей, и слух мой выхватывал новые и новые жемчужины.

— Двадцать пять лет, моя дорогая, вы только представьте! В её возрасте моя старшая уже троих детей нянчила.

— Тише, она идёт...

Я прошла мимо, сохраняя на лице безмятежную улыбку, хотя щёки мои вспыхнули. Двадцать пять? В моём-то тридцатипятилетнем теле? Впрочем, в зеркале я действительно выглядела моложе. Значит, здесь мне двадцать пять. И я — перестарок. Дочь графа, которую никак не удаётся пристроить замуж.

— Графиня Виттельбах сказывала, что она уже третий сезон выезжает, а всё без толку. То ли слишком разборчива, то ли... ну, вы понимаете.

— Говорят, характер у неё не сахар. Вся в отца, гордая, своенравная.

Я сжала зубы и улыбнулась ещё шире. Гордая и своенравная? Что ж, приятно знать, что в этом мире у меня есть характер.

— Зато приданое! Граф Стефан, говорят, последнее отдаст, лишь бы сбыть дочку с рук. Имение, земли в, да ещё и бриллианты покойной бабки...

— Слышала, князь Отто фон Лейхтенберг всерьёз нацелился. Ему деньги нужны, сам-то он гол как сокол, хоть и с титулом.

— Ах, оставьте, князь Отто — заядлый картёжник, ему хоть сто тысяч дай, всё в один вечер спустит. Графиня Мария достойна лучшей партии.

Меня назвали графиней Марией. Я почти поверила в это.

Ко мне то и дело подходили кавалеры. Первым пригласил на танец высокий блондин с орлиным профилем и длинными, чуть маслянистыми волосами, уложенными по последней моде. Он представился — барон Карл фон Эшенбах. У него были холодные голубые глаза и тонкие, бледные губы, которые растягивались в улыбку, не затрагивающую взгляд.

Мы закружились в вальсе. Барон держал меня уверенно, даже слишком, его рука на талии давила тяжело, собственнически. Он говорил о своих лошадях, о своих владениях в Баварии, о том, какой прекрасной хозяйкой я бы стала в его замке. Я смотрела на его идеально выбритый подбородок и думала о том, что если он скажет "моя дорогая" ещё раз, я, кажется, закричу.

— Вы очаровательны сегодня, графиня, — мурлыкал он мне на ухо, когда танец подходил к концу. — Позволите ли пригласить вас ещё?

— Быть может, позже, барон, — ответила я с той же вежливой улыбкой. — Я обещала этот танец... другому кавалеру.

Я не обещала никому, но мне нужно было спасаться.

Следующим оказался виконт Анри де Бельмон, мужчина с томными глазами и изысканными манерами. Он говорил комплиментами, словно плел кружево, его речь лилась плавно, как сироп, и была такой же приторной. Он восхищался моими глазами, моими волосами, моим платьем, моим "утончённым вкусом, который так редко встречается в этих северных краях".

— Мария, — шептал он, склоняясь слишком близко, — позвольте называть вас просто Мария. В этом имени столько музыки...

Я чуть не рассмеялась ему в лицо. Музыки. Если бы он знал, откуда я родом и чем занимаюсь в той, другой жизни.

После вальса с виконтом меня перехватил маркиз Алессандро дер Россо, красавец с жгучими чёрными глазами и смуглой кожей. Он танцевал страстно, порывисто, то прижимая меня слишком сильно, то отпуская так резко, что я едва не теряла равновесие. Глаза его горели, он говорил о лунном свете на воде, о женщинах, похожих на богинь.

— Вы созданы для любви, графиня, — прошептал он мне на ухо, обжигая дыханием. — Не для этих холодных балов, не для расчётливых браков. Я вижу огонь в ваших глазах.

Я вежливо улыбнулась и поблагодарила за танец. Огонь в моих глазах был всего лишь отражением люстр, а в душе царила странная, пугающая пустота.

Я танцевала снова и снова. С графом Отто фон Лейхтенбергом, который действительно оказался худым и бледным, с беспокойно бегающими глазами и руками, которые слегка подрагивали, будто от вечного похмелья. С бароном Вильгельмом фон Штольцем, пожилым вдовцом с брюшком и одышкой, который тяжело дышал мне в плечо и всё норовил прижать меня к себе во время пауз. С молодым принцем Фридрихом Великолепным, который был так застенчив, что краснел при каждом слове и путал фигуры кадрили.

Глава 4

Я танцевала, улыбалась, кивала, а в груди разрасталась ледяная пустота. Очередной кавалер — кажется, его представили как барона Людвига фон Эшенбаха, но я уже сбилась со счёту — кружил меня в вальсе, и его рука на талии казалась чужой, тяжёлой, бездушной. Он что-то говорил о своих охотничьих угодьях, о лошадях, о том, как преобразилось бы моё приданое в его руках, а я смотрела поверх его плеча на сияющие люстры, на порхающие по залу пары и чувствовала себя марионеткой.

Вон там, у колонны, перешептывались две дамы — одна с неестественно бледной кожей и длинными серебристыми волосами, явно эльфийка, другая — полная, в изумрудах, с тяжёлым подбородком, возможно, оборотница в человечьем обличье. Их взгляды то и дело скользили по мне, и я не сомневалась, что обсуждают именно мою "безнадёжную" партию.

— Вы устали, графиня? — спросил барон, заметив, что я сбилась с ритма.

— Прошу прощения, — выдохнула я, останавливаясь прямо посреди зала. — Мне нужно... немного воздуха.

Не дожидаясь его ответа, я высвободила руку и, приподняв тяжёлую юбку, направилась к боковым дверям. Сердце колотилось где-то в горле. Я шла быстро, почти бежала, лавируя между гостями, не замечая их удивлённых взглядов. Главное — не встретить мать. Она бы ни за что не отпустила меня так просто.

Коридор за бальной залой встретил меня прохладой и тишиной. Гул музыки и голосов остался за спиной, стихая с каждым шагом. Я остановилась, прижалась спиной к стене и перевела дух. Что я делаю? Куда я иду? У меня нет здесь ни своей комнаты, ни малейшего понятия, где я вообще нахожусь.

Мимо прошёл лакей с подносом, удивлённо на меня покосился.

— Вы не подскажете... — начала я, но он уже скрылся за поворотом.

Пришлось идти наугад. Я брела по бесконечным коридорам, мимо портретов строгих предков, мимо мраморных статуй и ваз с живыми цветами, пока наконец не наткнулась на лестницу, ведущую наверх. Поднявшись на второй этаж, я оказалась в галерее, откуда расходились двери. На одной из них я заметила знакомый вензель — вроде бы такие же я видела внизу, на приглашениях. А вдруг это моя?

Я толкнула дверь и вошла. Комната оказалась небольшой, но роскошно обставленной: кровать с балдахином, туалетный столик с зеркалом в позолоченной раме, камин, в котором уютно потрескивали дрова. На стене висел портрет женщины в тёмно-бордовом платье — я узнала мать. Значит, я угадала.

Я опустилась на пуфик перед туалетным столиком и уставилась на своё отражение. Из зеркала на меня смотрела незнакомка — молодая, красивая, богато одетая, с глазами, полными тоски.

«Где ты? — спросила я у неё мысленно. — Где тот, кого я ищу?» Или его вовсе не существует?

Дверь тихонько скрипнула, и я вздрогнула.

— Госпожа, вы уже вернулись? — раздался тихий голос. — Позвольте помочь вам раздеться.

Я обернулась. В дверях стояла девушка в скромном сером платье и белом переднике, с аккуратно уложенными светлыми волосами. Она шагнула в комнату, и при свете камина я вдруг заметила то, чего не видела раньше: её уши. Они были чуть длиннее человеческих, заострённые кверху, изящно выглядывавшие из-под волос. Кожа её светилась едва уловимым фарфоровым блеском, а глаза — огромные, миндалевидные, цвета весенней листвы — смотрели с почтительной заботой.

Эльфийка. Моя служанка — эльфийка.

Я смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. Она казалась существом из сказки, сошедшим со страниц книги, которую я читала в детстве.

— Госпожа? — повторила она, чуть склонив голову. — Вам нехорошо? Вы так бледны.

— Нет-нет, всё хорошо, — ответила я, справившись с голосом. — Просто... бал утомил.

Она подошла ближе, и я почувствовала исходивший от неё тонкий аромат — пахло лесом, цветами и чем-то неуловимо сладким.

— Позвольте, я помогу вам снять платье, — мягко сказала она, и руки её уже потянулись к застёжкам на моей спине.

Я молча кивнула, поднялась и замерла, пока она ловко, привычными движениями освобождала меня от корсета и тяжёлой юбки. Платье упало к ногам, и я осталась в тонкой нижней сорочке. Служанка подала мне халат — невесомый, шёлковый, расшитый серебряными нитями.

— Прикажете подать чай? — спросила она, собирая платье.

— Да, пожалуйста, — ответила я, наблюдая за ней.

Её движения были грациозны, почти музыкальны, каждое — точно выверено. Таких людей не бывает. Такими бывают только эльфы.

Она уже направилась к двери, когда я окликнула её:

— Как тебя зовут?

Она обернулась, и на её губах мелькнула лёгкая улыбка.

— Линнэль, госпожа. Я Линнэль.

— Линнэль, — повторила я, пробуя имя на вкус. — Ты давно здесь служишь?

— С вашего детства, госпожа, — ответила она, и в её зелёных глазах мелькнуло что-то тёплое. — Я помогала вашей матушке ухаживать за вами, когда вы были совсем крошкой.

Я сглотнула. Она знала меня с детства. Знала эту Марию, чьё тело я сейчас занимала. А я не знала о ней ровным счётом ничего.

— Спасибо, Линнэль, — только и сказала я. — Чай был бы очень кстати.

Глава 5

Той ночью я долго не могла уснуть. Ворочалась на огромной кровати под балдахином, вдыхала незнакомые запахи — воска, сухих трав, которыми, видимо, перекладывали бельё, тонкого аромата духов, оставшегося на коже. Линнэль принесла чай — травяной, с медовым послевкусием, от которого по телу разлилось приятное тепло. Я выпила две чашки, но сон всё не шёл.

Мысли путались. Я перебирала в памяти лица кавалеров, обрывки сплетен, влажные от пота ладони барона фон Эшенбаха, томный взгляд виконта де Бельмона. И всё время, как навязчивая мелодия, возвращалась к Нему. К тому, из первого сна. Высокий шатен с карими глазами, который смотрел на меня, пока я играла. Где он? Почему его нет здесь?

В конце концов, усталость взяла своё. Глаза слиплись, мысли поплыли, и я провалилась в темноту.

Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Вместо лепного потолка и хрустальной люстры надо мной был знакомый, чуть пожелтевший от времени потолок моей квартиры. Трещина в углу, которую я всё собиралась заделать, но так и не собралась. Знакомый плафон светильника. За окном — серое утро, чириканье воробьёв и далёкий гул машин.

Я дома. Я снова на Земле.

Сердце сначала подпрыгнуло от радости, а потом тревожно ёкнуло. Если я здесь, то кто там? Кто в теле Марии в том роскошном особняке?

Я села на кровати, прислушалась к себе. Тело было моим, привычным: чуть ныла спина, пальцы зудели по клавишам. Я вскочила, натянула первое попавшееся — старые джинсы и свитер — и выбежала на улицу.

Город дышал сыростью и привычной суетой. Я шла к школе, и каждый шаг отдавался в груди странным эхом. Неужели всё это мне приснилось? Неужели не было никакого особняка, никакого бала, никакой эльфийки Линнэль? Только игра воображения уставшей учительницы?

Школа встретила меня привычным гулом. Я вошла, кивнула вахтерше, поднялась на второй этаж. В коридоре уже толпились ученики, и вдруг я услышала смех. Мой смех. Но я же не смеялась.

Я замерла.

Из-за поворота, из крыла, где располагался спортзал, доносился звонкий, заливистый хохот. Я узнала бы его из тысячи — это был мой голос. Но я никогда так не смеялась. Никогда.

Я осторожно заглянула за угол.

Они стояли у открытых дверей спортзала. Он — Сергей Петрович, физрук, сорокалетний холостяк с вечно взъерошенными русыми волосами и доброй, чуть смущённой улыбкой. Тот самый, на которого я за пять лет работы в школе не взглянула ни разу иначе, как на часть интерьера. Неприметный, тихий, вечно в спортивном костюме.

А рядом с ним стояла я. То есть не я, а та, другая — в моём теле.

На ней была моя одежда, мои волосы рассыпаны по плечам (я никогда не ходила на работу с распущенными волосами!), глаза сияли, щёки горели румянцем. Она кокетливо поправляла ворот его куртки и что-то говорила, склонив голову набок, а Сергей Петрович смотрел на неё так, будто увидел впервые.

— Сергей Петрович, ну перестаньте, — щебетала она моим голосом, но с интонациями, которых я у себя никогда не слышала. — Я же серьёзно! Говорю вам, у меня просто талант к волейболу. Хотите, покажу?

— Марья Иванна, — мялся физрук, краснея, как мальчишка. — Я и не знал, что вы такая... такая...

— Какая? — она приблизилась на полшага и стрельнула глазами. Те самые глаза, которые, как говорили мужчины, "с поволокой", сейчас сияли озорством и лёгким вызовом.

— Живая, — выдохнул он. — Вы всегда такая серьёзная были, строгая. А сегодня...

— А сегодня просто день такой, — она улыбнулась ослепительно, во все тридцать два зуба. Я никогда так не улыбалась. У меня не было столько зубов. — День, когда хочется жить!

Мимо пробежала стайка пятиклассников. Те самые, что вечно орут на переменах.

— Марь Иванна, а петь сегодня будем? — крикнул веснушчатый Серёжка.

— А давайте не петь, а в волейбол играть? — засмеялась она в ответ. — Я сегодня петь не хочу, я сегодня прыгать хочу!

Дети радостно загомонили, облепили её со всех сторон. А она, моя вторая я, вдруг подхватила на руки самую мелкую девчонку из хора и закружилась с ней по коридору. Та визжала от восторга. Остальные захлопали.

Сергей Петрович стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё влюблёнными глазами. Я такого выражения на его лице никогда не видела. Да я вообще его лица толком не видела — он всегда был для меня частью школьного фона, как шкаф с мячами или скамейка в раздевалке.

— Марья Иванна, а пойдте сегодня вечером в кино? — вдруг выпалил он, перекрывая детский гомон. — Там новый фильм, комедия, говорят, смешная.

Она остановилась, поставила девчонку на пол, поправила волосы и посмотрела на него долгим, тёплым взглядом.

— А пойдёмте, Сергей Петрович, — ответила она просто. — Только чур не на скучный. На самый смешной.

Он просиял так, будто выиграл в лотерею миллион.

А я стояла за углом, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовала, как в груди разрастается странное, щемящее чувство. Не ревность. Нет. Скорее, изумление пополам с горькой усмешкой.

Она, эта Мария из магического мира, за один день сделала то, на что у меня ушли годы — вдохнула жизнь в эту серую школу. Она смеялась с детьми, она флиртовала с физруком, на которого я даже не смотрела, она танцевала в коридоре, она была лёгкой, как воздушный шар. И дети тянулись к ней. И физрук этот, оказывается, умел краснеть и приглашать в кино. А я просто не замечала.