Грани Знания

Глава 1

Арина

Вечер впивался в город острыми иглами фонарей, а усталость наваливалась на плечи Алисы тяжелым, мокрым плащом. Не физическая — с ней она бы справилась. Это была усталость души, уставшей часами ловить в тихом кабинете чужие боли, вытаскивать их на свет, как хирург осколки, и аккуратно складывать в стерильные контейнеры анализа. «Доктор Арина Веронская, клинический психолог, психиатр» — табличка на двери обещала порядок и понимание. Но порядок заканчивался за порогом. В мире же царил хаос лжи.

Именно умение видеть этот хаос, различать каждую его фальшивую ноту, и было ее даром и проклятием. Ложь для Арина была не абстракцией. Она имела вкус — приторно-медный, как старая монета на языке. Запах — едва уловимый, как озоновый шлейф после вранья-грозы. И главное — она имела микрожест. Микроскопическое предательство тела своим собственным словам.

Именно поэтому поход в «Кофейню у моста» был актом отчаяния. Просто взять чашку горячего, горького, честного кофе. Никаких подтекстов, никаких скрытых смыслов. Только «черный с молоком, без сахара». Простота.

Воздух внутри был густой от аромата свежемолотых зерен и приглушенных голосов. Очередь. Арина мысленно вздохнула, встроилась в ее хвост, позволив сознанию отключиться. Она наблюдала за людьми без своего профессионального «сканера» — просто как уставшая женщина. «Этот мужчина у окна врет себе, что работа его радует. Девушка с телефоном изображает веселье, а уголки губ у нее опущены в pixel-грусть. Кассирша улыбается натянуто, усталость выбелила ее глаза». Выключить дар было почти невозможно. Он работал, как пульс.

И вот, когда до кассы оставалось два человека, дверь с резким звоном распахнулась.

Ворвался не просто человек — ворвался вихрь спешки. Мужчина лет тридцати пяти, в дорогой, но помятой темно-коричневой кожаной куртке. Он прошел к стойке прямым, рубящим шагом солдата, штурмующего безымянную высоту, абсолютно игнорируя вытянутую цепь тел. Его движение было настолько уверенным, настолько безразличным к окружающему пространству, что на секунду даже Арина опешила — такой наглости требовалась почти артистическая убежденность.

Он ловко извлек бумажник из внутреннего кармана, щелчком откинул его и, даже не глядя на кассиршу, бросил:
— Извините. Черный, без молока, без сахара. Очень спешу.

Его голос был ровным, без просьбы — это был ультиматум. Он не оглядывался. Он стирал их всех, всю эту очередь, из реальности. В его мире существовали только он, кассирша и срочная потребность в кофеине.

В Арине что-то щелкнуло. Не злость даже. Профессиональное, ледяное раздражение. Такой тип — классический нарциссический нарушитель границ. Его ложь была даже не в словах пока, а в самом жесте, в этом театральном представлении «самого важного человека в комнате».

— Мужчина, — голос Арины прозвучал четко, как удар медицинским шпателем по стеклу. Негромко, но режуще.

Он сделал вид, что не слышит. Сосредоточенно изучал экран терминала.

— Мужчина, я к вам обращаюсь, — повторила она, и в ее тоне появилась та сталь, которую она использовала с особо резистентными пациентами.

Он обернулся. Взгляд его, быстрый и оценивающий, прошелся по ней сверху вниз. Это был не взгляд на человека — это был сканирование объекта на степень угрозы. Он увидел девушку в кожаной куртке, белой футболке, с усталым, но собранным лицом, и мгновенно классифицировал: «Не опасно. Помеха». Его глаза, серые и холодные, как речная галька, скользнули мимо, отвернувшись обратно к кассирше. Микрожест: легкое подергивание скулы. Раздражение. Его планету только что потревожил ничтожный астероид.

За ее спиной зашевелилось недовольное гудение. Кто-то сказал: «Да вообще-то очередь!». Кто-то поддержал.

— Очередь, — сказала Арина, глядя ему в профиль, — начинается с конца. Элементарное правило социального контракта.

Он вздохнул, изображая, что его отрывают от дел мировой важности, и бросил через плечо, торопливо:
— Да-да, понимаю. Но у меня срочное дело. Я спешу. Жена рожает. Мне кофе, чтобы не уснуть за рулем.

И вот он — момент. Ложь.

Она ударила Арину не как обида, а как кричаще-фальшивая нота в тихой симфонии. Его тело выдало все разом:

1. Глаза: в момент фразы «жена рожает» его взгляд непроизвольно метнулся вправо-вверх (классический доступ к конструированию, а не к памяти).
2. Голос: на слове «рожает» появилась микроскопическая, картонная театральность. Он не чувствовал паники, отцовского трепета — он произносил заученную, удобную отмазку.
3. Поза: он не замкнулся, не проявил «защиты будущего отца» — он остался развернут к угрозе (к ней), плечи напряжены для конфликта, а не для бегства к любимой.

Арина позволила себе маленькую, холодную улыбку. Игра была кончена.
— У вас нет жены, — сказала она тихо, но так, чтобы слышали стоящие рядом. Ее голос стал диагнозом. — И вы не врёте даже хорошо. Вы привыкли, что вам верят на слово. Но сегодня не ваш день.

Он обернулся уже полностью. Теперь в его глазах было не просто раздражение, а неподдельное, ошеломленное недоумение. Его вселенную давил не астероид, а черная дыра логики.
— С чего вы… взяли? — выдавил он. — Каким образом я вам это «дал понять»?

— Вы дали понять, солгав, — парировала Арина. — Ваше тело кричало об этом громче слов. Вы сейчас не врете только о том, что вам нужен кофе. И о том, что вы — спесивый хам.

В его глазах вспыхнула ярость. Театральная маска «делового человека» треснула, и на секунду показалось что-то другое — опасное, ощетинившееся. Он шагнул к ней, сократив дистанцию до недопустимой. Она почувствовала запах его кожи — кожа куртки, холодный город, и под ним — резкая нота адреналина. Не паники роженица, а злобы загнанного в угол зверя.

— Если я через десять минут не буду в роддоме, — прошипел он, проводя ребром ладони у своего горла, — у меня будут очень. Большие. Проблемы.

Жест был откровенно угрожающим. Но Арина не отступила ни на миллиметр. Она смотрела прямо в эти серые, горящие гневом глаза.
— Ваши проблемы, — сказала она ледяным, отточенным тоном, — не отменяют очереди. И не делают вас правым. Вы и сами это прекрасно знаете. Вы спешите не в роддом.

Глава 2.

Дверь в кабинет открылась, и вошёл начальник их отдела, майор Соболев. Человек лет пятидесяти, с лицом, высеченным из гранита, и вечным запахом дешёвого лосьона после бритья. Он одним взглядом окинул обстановку: Костина, склонившегося над столом, разбитый стаканчик на полу, и Данила, стоящего у окна с лицом, на котором читалось одно сплошное раздражение.

— Ну что, раскололи нашего молчуна? — спросил Соболев, и в его голосе не было надежды, лишь констатация.

— Он не колется, товарищ майор, — отчеканил Данил, выпрямляясь. — Он не взаимодействует. Никак. Сорок восемь часов. Мы можем держать его ещё сутки, но… это бессмысленно. Он просто просидит все законные сроки, а потом мы будем вынуждены его отпустить. Улики косвенные.

Соболев тяжело вздохнул, прошёл к своему столу и опустился в кресло. Он смотрел на фотографию жертвы, лежащую на самом виду.
— Дело пахнет гнилью. И не только из-за того, что сделали с этим несчастным. Прессу уже начали донимать. Вверх идут запросы. Нам нужен результат, а не тихий псих, который портит нам статистику.

— Я могу попробовать ещё раз, — сказал Данил, чувствуя, как внутри закипает беспомощная злость. — Может, сменить тактику, сыграть на…

— Нет, — резко перебил Соболев. — Ты и так всё перепробовал. Стандартные методы не работают. Этот тип… он нестандартный. И бороться с ним надо нестандартно.

Данил нахмурился.
— Что вы предлагаете? «Особые условия»? Я не думаю, что…

— Я предлагаю подключить специалиста, — Соболев посмотрел прямо на Данила. — Не нашего штатного психиатра, который видит его на десять минут и пишет «для уточнения диагноза требуется стационарное наблюдение». Я нашёл психолога. Частного. Клинического, с медицинской лицензией. У неё, по информации, есть серьёзный опыт работы именно с такими… сложными случаями. С людьми, которые уходят в себя, с маниакальными типами, с теми, кто не говорит.

В кабинете повисла тишина. Данил ощутил, как раздражение внутри него сменилось на что-то более острое — на глубокое, почти инстинктивное неприятие.
— Психолога? — произнёс он, и в его голосе зазвенел скептицизм. — Вы хотите, чтобы какая-то… женщина с блокнотиком пришла и поговорила с ним о детских травмах? Пока он тут над нами издевается? Товарищ подполковник, это смешно.

— Тебе не кажется смешным, что ты два дня не можешь заставить человека вымолвить слово? — холодно парировал Соболев. — Твои методы дали ноль. Её методы, возможно, дадут хоть что-то. Она уже в пути.

— Это пустая трата времени! — Данил не сдержался. Его терпение лопнуло. — Эти психологи — они в облаках живут! Они теории строят, а у нас тут реальная кровь, реальный труп! Что она может понять? Какой у неё опыт? Работать с истеричными домохозяйками и студентами суицидниками?

— У неё есть опыт работы с клиентами, у которых диагностированы расстройства, схожие с поведением нашего подозреваемого, — твёрдо сказал Соболев. — Я проверил. Она согласилась помочь. Консультационно. Твоя задача — не орать на меня, а обеспечить ей доступ к Воронову и не мешать. Понятно?

Данил закусил губу, чувствуя, как по щекам разливается жар от злости. Он видел взгляд Костина — тот смотрел в стол, стараясь не встретиться с ним глазами. Унижение. Чистой воды унижение. Его, опытного опера, чьи аресты давно стали легендой в отделе, ставят в пару с какой-то шарлатанкой по психологии.

— Понятно, — сквозь зубы выдавил он.

— Хорошо. Она должна быть здесь через двадцать минут. Веронская Арина Викторовна. Встреть её, проводи в мой кабинет, потом — в комнату для допросов к Воронову. Обеспечить ей безопасность. И, Данил, — Соболев пристально посмотрел на него, — работай на результат. Личные предубеждения оставь за дверью. А пока она едет, всем собраться в моем кабинете для планетки по последнему делу.

Соболев вышел, оставив в кабинете гробовую тишину. Данил отвернулся к окну, снова сжав кулаки. Дождь за окном усилился, стекая по стеклу грязными потоками.

— Блин, Дань, — осторожно сказал Костин. — Может, она и правда поможет? Вдруг есть какие-то ихние, психологические фишки?

— Фишки, — с горькой усмешкой повторил Данил. — Ты знаешь, что они делают? Они сидят, кивают головой и говорят «я чувствую вашу боль». А преступник тем временем ржёт им в лицо. Или, как наш, просто молчит. Это цирк, Костя. А нас заставляют в этом цирке работать.

Данил откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, но перед веками стояло одно и то же лицо: бледное, почти прозрачное, с неподвижными глазами-щелочками. Алексей Воронов.

«Расколоть его…» — мысль вертелась в голове, как заезженная пластинка, но теперь она обретала конкретные, мучительные очертания. Не просто «заставить говорить». Нужны были ответы на конкретные вопросы. Вопросы, на которые у следствия не было ответов, и без которых дело буквально висело в воздухе.

Данил вышел из кабинета, и тяжелая дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком, словно захлопнулась крышка психологического кейса. Воздух в коридоре был прохладным и стерильным, пахло озоном от дезинфекции и старой бумагой из архивов.

Он сделал несколько шагов, пытаясь сбросить с плеч невидимый груз унижения и того странного, холодного любопытства, которое оставила в нем встреча в кафе. Мысли путались: пустые глаза майора, едкая усмешка незнакомки, ее голос — точный, как скальпель.

И тут в конце коридора появилась фигура. Высокая, подтянутая, в безупречно сидящей форме. Михаил Волков. Их тени встретились раньше, чем они сами — длинные, острые, сплетающиеся на полированном линолеуме в причудливый и враждебный узор.

Волков шел неспешно, с той показной, кошачьей грацией, которая всегда бесила Данила. Их пути было не избежать.

— Князев, — голос Михаила прозвучал сладковато, как сироп, в котором тонут мухи. Он остановился, блокируя узкий коридор. На его губах играла улыбка — идеально симметричная, лишенная, лишь растягивающая кожу. Глаза же оставались плоскими, как два обсидиановых стеклышка. — Слышал от птички. Говорят, тебе выделяют... специалиста в помощь.