Грань эпох. Забытое пророчество

1 Глава

В тот вечер мы сидели на берегу, где море, как старый добрый знакомый, неторопливо перебирало гальку и шептало что-то своё, бесконечно повторяющееся. Лёгкий солёный бриз трепал волосы, прибой ритмично вздыхал, а мы, как водится, предавались мечтам. Том, мой неизменный спутник, с серьёзностью излагал планы поступления на исторический факультет — словно уже видел себя среди пыльных фолиантов и лекций о давно минувших битвах. Я же, напротив, питала куда более скромные надежды: благополучно сдать выпускные экзамены на оценку «удовлетворительно» и тем самым убедить мир (и, главное, саму себя), что я не совсем безнадёжна.

Судьба, капризная дама с весьма своеобразным чувством юмора, свела вместе двух столь несхожих созданий: Тома — прилежного, острого умом, почти болезненно добросовестного — и меня, особу, которую добрые люди называют «разгильдяйкой с шармом», а менее добрые — просто лентяйкой, и, боюсь, не без оснований.

Познакомились мы, когда мне едва исполнилось десять. В тот день я слонялась по пустынным улочкам нашего сонного городка, терзаемая сразу двумя бедами: острым чувством одиночества и не менее острым желанием пирожного. Денег не было даже на самую скромную бутылку воды, поэтому я просто стояла у витрины кондитерской, прижав нос к стеклу, и предавалась возвышенным грёзам о самом большом в мире шоколадном торте — с кремовыми розами, вишенками и, возможно, даже с маленьким золотым флажком наверху.

Я так увлеклась этим воображаемым пиршеством, что не заметила, как время шло, а терпение хозяина лавки стремительно таяло. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге возник разгневанный кондитер. Весь красный, громогласный, потрясающий тряпкой, словно знаменем праведного гнева. Он осыпал меня упрёками столь же громкими, сколь и несправедливыми, обвиняя чуть ли не в заговоре против всего кондитерского цеха. И вот тут-то, подобно рыцарю из старых романов (только в очках с толстыми стёклами и с кудрявой черной гривой, достойной льва), появился Том. Десятилетний, худенький, но полный решимости, он решительно встал между мной и разъярённым владельцем сладостей, принял воинственную, хотя и несколько неуклюжую, позу и писклявым, но удивительно строгим голосом потребовал, чтобы передо мной немедленно извинились.

Разумеется, нас обоих выставили с улицы с позором и без торта. Однако с того самого дня мы стали неразлучны, словно два противоположных характера, которых автор романа нарочно придумал друг для друга, дабы наблюдать, как они будут спорить, мириться и, возможно, чему-то учить друг друга.

Такова, кажется, природа истинной дружбы: она редко возникает между схожими душами. Гораздо чаще её сводит вместе счастливое (или не очень) стечение обстоятельств, лёгкий морской ветер и детская обида у чужой витрины.

Том, без сомнения, обладал многими превосходными качествами, которые в наш просвещённый век, увы, редко ценятся по достоинству. Он был добр, честен, обладал живым умом и той редкой способностью к сосредоточенному труду, которая отличает истинного учёного от простого прилежного ученика. Однако в глазах школьного общества эти достоинства значили ничтожно мало по сравнению с куда более видимыми недостатками: избыточным весом, что появился в период пубертата, превращая его фигуру в один сплошной шар, ну, или желе - желейный шар, вот! Лицо покрылось обильными подростковыми прыщами, густые брови срослись, напоминая скорее решительную линию, чем модную небрежность. А над верхней губой торчало несколько тонких пушковых волос, которые он тщетно пытался игнорировать. Добавьте к этому тяжёлые очки в толстой оправе — и портрет «неудачника» был завершён так точно, словно сама природа следовала некоему жестокому учебнику социальной иерархии.

В последнем школьном году, когда большинство уже предвкушало свободу, Том по-прежнему каждый день отправлялся на поле битвы, где противником выступало почти всё: от язвительных замечаний старшеклассников до наглых требований пятиклассников, уверенных, что Том обязан решать за них самые простые уравнения. Отказ в такой «услуге» неизменно вызывал бурю негодования, ведь в глазах младших он уже был не человеком, а полезным механизмом, который внезапно взбунтовался.

Родители его, оба инженеры весьма достойной репутации, с непоколебимой уверенностью направляли сына по протоптанной дорожке точных наук. Они видели в нём будущего коллегу, продолжателя семейного дела и никак не могли примириться с тем, что с самого нежного возраста сердце Тома принадлежало совсем иному: пыльным страницам хроник, забытым цивилизациям, осколкам глиняных табличек и рассказам о людях, давно обратившихся в прах. История и археология были для него не просто увлечением — они были убежищем, страстью, почти тайной религией.

Что же до меня…то я, признаюсь без ложной скромности, тоже не блистала в глазах общества. Мои недостатки были иного рода: лень, замаскированная под мечтательность, склонность откладывать всё на потом, репутация девушки, которая «могла бы, если бы захотела», но упорно не желает. А ещё рыжий цвет волос и веснушки, что покрывали мой нос, делали меня безобразной в глазах одноклассников.

Школьная иерархия безошибочно определила нас обоих как аутсайдеров — и, надо отдать ей должное, в этом суждении она оказалась почти справедливой.

И всё же именно эта общая «неудачливость», это положение по ту сторону невидимой, но весьма прочной черты, и связало нас крепче любых иных уз.

После развода родителей моя жизнь, подобно хорошо устроенному дому, внезапно оказалась перевёрнутой вверх дном — с той стремительностью, с какой рушатся карточные домики в руках неосторожного ребёнка.

До десяти лет я жила в большом городе Изуел, окружённая той беззаботной роскошью, которую так легко принять за должное. У меня были друзья, множество игрушек, самая модная одежда и уверенность, что мир устроен именно так, как мне нравится. Но когда брак родителей распался, мама, желая поскорее устроить свою новую жизнь без помех, отправила меня к дядюшке Бобу. Отец же, с ещё большей решительностью, просто отказался от всяких притязаний на родительские обязанности. Так я очутилась в тихом, почти забытом богом городке Сэнди Бэй — месте, где время течёт медленно, а перемены происходят разве что с приливом и отливом.

2 Глава

Яркое солнце врывалась в комнату с бесцеремонной наглостью старого знакомого, который не спрашивает разрешения. Оно заливало всё вокруг: потрёпанные обои с выцветшими розами, стопку вчерашних тетрадей на стуле, старую картину с морским пейзажем, которую дядя Боб когда-то принёс «для красоты», и даже пылинки в воздухе казались золотыми искрами. Только один особенно нахальный луч выбрал своей мишенью именно моё лицо. Я зажмурилась, попыталась отвернуться, уткнулась носом в подушку, потом накрыла голову одеялом, но солнце, как и следовало ожидать, не собиралось отступать. Сквозь дремоту я пробормотала что-то вроде: «Ну ещё пять минут… пожалуйста…», хотя прекрасно знала, что обращаться к солнцу с просьбами дело совершенно бесполезное.

Когда я всё-таки разомкнула глаза, взгляд упал на красные настенные часы — подарок, что остался от мамы из той, прежней жизни. Без двух минут одиннадцать. Одиннадцать утра. А я всё ещё в постели.

Вчерашнее обещание себе вспыхнуло в памяти с такой яркостью, что я чуть не застонала вслух от стыда.

Я рывком села, рыжие волосы растрепались, одеяло сползло на пол.

«Дженнифер, ты невыносима!», — мысленно отчитала я себя, пока судорожно искала взглядом блузку, которую вчера вечером повесила на спинку стула, чтобы с утра выглядеть собранной и решительной.

Персиковая блузка в мелкий цветочек с коротким рукавом ждала меня там, где я её и оставила. И всё же, видно, домовой с ней поигрался, раз ждала она меня слегка помятой. И всё равно лучше, чем вчерашняя футболка с пятном от брусничного соуса. На ноги, как всегда, натянула любимые джинсы, те самые, удобные и уже слегка выцветшие на коленях. Волосы я даже не стала расчёсывать, ибо чтобы распутать кудри потребуется целый час, потому просто собрала их в неряшливый хвост и схватила телефон.

Том ответил почти сразу. Голос у него был ломающийся, чуть выше обычного, видимо, он говорил шёпотом, прячась где-то в коридоре школы.

— Ты где?! — прошипел он вместо приветствия.

— И тебе доброе утро, Том, — ответила я, стараясь звучать беззаботно. — Как лекция?

— Лекция была превосходной! — он моментально оживился, забыв про конспирацию. — Миссис Корнер сегодня рассказывала, как в сорок шестом году она выступала перед конгрессом за равные права. Я даже записал три страницы! Давно я так не увлекался.

— Ясно, — протянула я без особого энтузиазма, хотя в глубине души мне было немного приятно слышать, как он загорается от одной только мысли о старых речах и забытых законах. — Встретимся?

Повисла пауза. Я почти видела, как он поправляет очки и хмурится.

— О чём ты? Уроки же ещё не кончились. У нас впереди химия и литература.

— Да ладно тебе, — я постаралась, чтобы голос звучал легко и заговорщически. — Неужели не сможешь сбежать с последних двух уроков? Будь бунтарём хоть раз в жизни!

Том издал звук, очень похожий на смесь стона и тяжёлого вздоха.

— Джен… Ты же знаешь. Если я пропущу хотя бы один урок, мистер Харрис сразу отметит в журнале, а потом мама…

— Знаю-знаю, — перебила я мягко. — Но послушай. Мне правда нужно с тобой поговорить. Не по телефону и не в школьном коридоре. Просто… встретиться. Пожалуйста.

Он молчал несколько секунд, за которые я смогла наслаждиться только его дыханием и далёким гулом школьного коридора за его спиной.

— Если у тебя что-то серьёзное… — начал он медленно, — то я готов уйти с последнего урока. Но только с последнего! Химию я ещё как-нибудь переживу, а вот литературу пропускать… это уже слишком.

Я улыбнулась, хотя он этого и не видел.

— Отлично! Где встретимся?

— На крыльце школы? — предложил он.

— А давай лучше у фонтана в парке? Там тихо, и никого почти не бывает в это время. Хорошо?

— Договорились, — ответил он почти сразу. В голосе послышалось облегчение — видимо, он уже мысленно прикидывал, как незаметно выскользнуть из класса после звонка. — Жди меня через… час. Я постараюсь не опаздывать.

— Ты главное приходи, — сказала я.

— Да-да, буду, — буркнул он.

Я положила трубку и несколько секунд просто стояла посреди комнаты, чувствуя, как сердце стучит чуть быстрее обычного.

Я не знала точно, что именно хочу ему сказать. Может, просто признаться, что вчерашнее решение учиться, стараться, измениться уже трещит по швам. Может, попросить помощи, потому что одна я точно не справлюсь. А может… просто посидеть рядом с ним у фонтана, послушать, как он в сотый раз будет рассказывать про какую-нибудь забытую битву или забытый закон, и почувствовать, что мир всё ещё не такой уж страшный, пока есть хотя бы один человек, который готов прогулять последний урок ради тебя.

Я схватила рюкзак, сунула туда пару тетрадей (вдруг пригодится), ключи и телефон — и вышла из дома, аккуратно прикрыв за собой дверь, чтобы не разбудить дядю Боба, который наверняка ещё спал после вчерашнего.

Солнце слепило глаза, но теперь это уже не раздражало.

Сегодня всё-таки тот день, когда я начну что-то менять. Хотя бы маленькими шагами. Хотя бы с последнего урока и разговора у фонтана.

На улице стояла та редкая осенняя погода, когда тепло ещё не ушло, а холод ещё не пришёл, и весь мир кажется окутанным мягким, золотистым светом. Тёплый ветер ласково обнимал мои голые руки, шевелил подол блузки и играл сухими листьями под ногами, превращая тротуар в импровизированную ковровую дорожку. Мои тёмно-коричневые мокасины тихо шуршали по этой листве, словно одобряя каждый шаг. В ушах звучал низкий, чуть хрипловатый голос, который я любила больше, чем следовало бы любить голос незнакомой инди певицы. А песня «К чему весь этот цирк?» как раз подходила настроению: ироничная и немного злая. Идеально.

Я уже почти дошла до парка, когда увидела Тома. Он торопливо шёл навстречу, но из-за всех сил старался выглядеть непринуждённо. Его школьная сумка болталась на одном плече, а сам он, как всегда, был одет так, будто собирался на собеседование в какую-то корпорацию: тёмно-синий джемпер, выглаженный до хруста, чёрные брюки со стрелками, которые, кажется, никогда не мнутся. Металлическая оправа очков ловко переливалась на солнце, а черные кудри, обычно аккуратно зачёсанные назад, теперь разметались от ветра, придавая ему вид слегка растрёпанного, но всё равно старательного школьника.