Гром

Глава 1

Утро в княжеском тереме начиналось не с пения петухов, а с назойливого луча солнца, который упорно целился прямо в лицо Ивана.

«Опять…» — прохрипел он, не открывая глаз, и натянул вышитую золотым орнатором подушку на голову. Снаружи доносился звон доспехов, команды старосты, ржание коней — обычная суета укреплённого Града-на-Семи-Холмах. Иван считал её бессмысленной. Какие могут быть проблемы у города, защищённого частоколом, доброй дюжиной дружинников и… ну, в общем, частоколом точно.

— Иван Владимирович! — донёсся голос за дверью. — Князь-батюшка требует вас на плац! Осмотр оружия!

«Требует, требует… — мысленно вздохнул Иван. — Сам пусть и осматривает. У него зрение лучше».

Он потянулся, и его рука наткнулась на нетронутую с вечера тарелку с пряниками. Завтрак в постели — единственное утреннее достижение, к которому он стремился. Пряник исчез во рту, когда дверь в его покои с грохотом распахнулась.

На пороге стояла не служанка и не дружинник. Стояла она.

Девушка в зелёном кафтане, подпоясанном ремнём с серебряными бляхами. Длинная, цвета спелой ржи коса была перекинута через плечо, словно боевая перевязь. В одной руке — лук из тёмного, отполированного дерева, в другой — она сжимала какую-то потрёпанную кожаную сумку. Её зелёные глаза, острые, как наконечники её стрел, с презрением осмотрели неподвижную фигуру наследника на кровати.

— И вот он, «надежда княжества», — её голос звенел, как лёд на весенней реке. — Все уже три часа на ногах. Границу патрулируют, обереги на частоколе обновляют. А наше «сокровище» хранит силы. Для чего, интересно? Для чемпионата по поеданию пряников?

Иван медленно приоткрыл один глаз.
— Василиса, свет мой… — пробормотал он сладким, сонным голосом. — Красота твоя и в этот час ослепительна. Не затми её гневом столь ранним. И лук приберёшь? А то заденешь за шкаф, мамин сундук с фамильным сребром поцарапаешь.

Василиса, кажется, даже на миг дернулась, чтобы запустить в него сумкой, но сдержалась. Вместо этого она швырнула кожаный предмет ему на кровать.
— Леший на Старой Мельнице. Оставил знак на брёвнах и увёл двух овец у мельника. Твой батюшка приказал разобраться. Мне в помощники дали тебя. Считай это… тренировкой на выживание.

Иван сел, развалившись. Он покосился на сумку. От неё пахло лесной сыростью и… чем-то горьким.
— И что я должен сделать? Пойти и вежливо попросить: «Дедушка Леший, верни овечек, а то пастух Гришка плачет»?
— Ты должен встать, одеться, взять оружие и следовать за мной, — Василиса говорила, как отрезая. — А я сделаю то, что умею: найду его и прогоню прочь из наших земель стрелой, просекающей ветер!

Она гордо выпрямилась, и в её позе было столько решимости, что Иван невольно зевнул.
— Грандиозно. Эпично. Я болею за тебя здесь, мысленно. Принеси мне, кстати, шкурку с того лешего. На подушку, говорят, полезно… от храпа.

В этот момент что-то в его голосе, какая-то нарочитая, ленивая издевка, переполнило чашу терпения Василисы. Она шагнула вперёд, схватила Ивана за рукав его дорогой, мятой рубахи и со всей силы рванула.
— ТЫ ИДЁШЬ! СЕЙЧАС ЖЕ!

Глава 2

Через полчаса, к великому неудовольствию Ивана, он тащился по пыльной дороге, ведущей к лесу. На нём был наспех надетый простой кафтан, а за поясом болтался — в насмешку над самим понятием «оружие» — маленький, почти игрушечный топорик с обережной резьбой. Подарок матери на пять лет.

Василиса шла впереди, её спина была прямая, а глаза постоянно сканировали придорожные кусты, следы на земле. Она не смотрела на него, но говорила без остановки:
— Леший — дух места. Не убить, но изгнать можно. Нужно нарушить его узоры, запутать следы, показать, что здесь хозяин — человек. Мельник сказал, знак был выжжен на северном бревне. Это вызов. Если не ответить…

— Он уведёт третью овцу? — хмыкнул Иван, срывая травинку.
— Он может увести самого мельника. Или его дочь. Или напустить на мельницу такую сырость, что мука сгниёт за ночь. Это не шутки, Иван! Это наша земля, и мы должны её защищать!

— «Мы» — это ты, — поправил он. — Я тут просто на приятной прогулке. Ой, смотри, белка!

Василиса задержала дыхание, пытаясь унять дрожь ярости. Она не понимала, как князь терпит такого сына. Ведь ходят же слухи… старые бабки шепчутся, что в ночь рождения Ивана буря выбила все стёкла в тереме, а в дуб у ворот ударила молния. Глупости. Перед ней шёл просто оболтус.

Они вышли к Старой Мельнице. Место было тихое, слишком тихое. Даже вода в запруде казалась застывшей. На северной стене, среди почерневших брёвен, чётко горел свежий, угольный знак: переплетённые ветви, похожие на ловушку.

Василиса сразу же приняла стойку, натянула тетиву, положив стрелу с наконечником, на котором был выцарапан светлый оберег.
— Он здесь. Чувствую. Приготовься.

— К чему? — Иван прислонился к здоровенному дубу, вытащил из кармана припрятанное сушёное яблоко и громко хрустнул.

В следующий миг из-за мельницы, бесшумно, будто вырастая из самой тени, появился Он.

Это был не старичок с бородой из мха. Это было существо ростом с медведя, сплетённое из коряг, живой лозы и мшистой шерсти. Его глаза тлели, как угли, а пальцы, длинные и узловатые, поскрипывали, сгибаясь. Воздух вокруг загустел запахом прелых листьев и старой магии.

— Человечки… пришли поиграть? — проскрипел Леший, и его голос был похож на скрип старых деревьев. — Оставьте мою мельницу… или останетесь здесь… навсегда удобрять мои корни…

Василиса не дрогнула.
— Дух Леса! Ты нарушил договор! Уходи с этого места!

Стрела со свистом рассекла воздух. Но Леший, казалось, лишь качнулся вместе с ветром, и стрела впилась в бревно рядом с ним, а оберег на её наконечнике потух. Леший засмеялся, и это был ужасный звук. Он сделал шаг вперёд, и земля под его ногами ожила, поползли корни, нацеливаясь на Василису.