Гром после тишины.

От автора.

Всем привет! Рада видеть каждого из вас на страницах этой истории.

Прежде чем вы погрузитесь в эту историю, я хочу признаться: не всё здесь – плод моего воображения. В этой книге живут тени реальных людей, а некоторые моменты были прожиты мной или подсмотрены в жизни. Грань между вымыслом и реальностью тонка, и именно в ней спрятаны самые честные чувства. Надеюсь, вы почувствуете это между строк.

Я вложила в эти строки частичку своей памяти и искренних эмоций, которыми теперь делюсь с вами.

⚠️ Предупреждение для читателей

Данная история содержит:

— откровенные сцены 18+

— нецензурную лексику

— сцены курения, употребления алкоголя и другие взрослые темы.

🔞 Если вам нет 18 лет — пожалуйста, воздержитесь от чтения. Также прошу соблюдать уважение. Оскорбления в сторону автора или персонажей недопустимы — за это будет бан.

Приятного вам чтения! Надеюсь, эта история заставит ваши сердца биться чуть чаще.❤

Глава 1.

6 лет назад.

— Венская! Вы опять не готовы к уроку? — раздражённый голос физика разрезает гул класса, как скальпель.

Дмитрий Александрович резко ставит ручку на стол. Звук короткий, сухой, будто он ставит точку в моем бесконечном терпении.

— За что я должен вам ставить оценки, скажите, пожалуйста?

— Я готовилась! — оправдываюсь я. Чувствую, как предательский жар заливает уши, кончики пальцев начинают подрагивать. — Я всего лишь не ответила на один вопрос.

Он встаёт. Металлические ножки стула с противным, зубодробительным скрежетом царапают пол. Этот звук отдаётся где-то в позвоночнике. Дмитрий Александрович подходит ближе, медленно, почти торжественно.

Останавливается у первой парты, тяжело кладет ладони на полированное дерево и наклоняется ко мне.

— Всего лишь один вопрос? — в его голосе сквозит неприкрытая насмешка. — Венская, вы всегда находите оправдания. Может, вам проще честно признать, что вы просто не открывали тетрадь?

Он выпрямляется, совершая привычный ритуал: медленно снимает очки, протирает стёкла платком. Его голос падает до шепота, становясь ещё опаснее:

— Когда вы наконец поймёте, что жизнь — это не сплошное «я старалась», а результат?

Я опускаю глаза, разглядывая царапины на парте. Не знаю почему, но Дмитрий Александрович явно недолюбливает меня. Может, потому что я не из тех, кто зубрит формулы ночами? Или потому, что у него есть свои фавориты — те тихие, идеальные тени с правильными тетрадями и каллиграфическим почерком?

Он поворачивается к доске.

— Садитесь, Венская. Два за урок.

Я опускаюсь на стул, расправляя плечи. Лицо — каменная маска. Главное — сделать вид, что мне всё равно. Учитель продолжает вызывать по журналу, его голос теперь звучит ровно и монотонно, будто этой экзекуции и не было. Но у меня в груди, где-то под ребрами, застрял колючий ком.

— Что ты ему такого сделала, что он так тебя заваливает? — доносится едва слышный шепот Лады.

Она сидит рядом, нервно щёлкает ручкой. Глаза прищурены — то ли злится на физика, то ли всерьёз переживает за меня.

— Я не знаю, — выдыхаю я, чувствуя, как горькая злость подступает к самому горлу.

— Венская! — голос Дмитрия Александровича взлетает над классом, как хлыст. — Я не пойму, вам мало одной двойки за урок? Так вы ещё и болтаете?!

В кабинете становится мертвенно тихо. Слышно только, как за окном на ветру бьется незакрытая створка.

— Придурок... — едва слышно цедит Лада сквозь зубы. Мне остается только молчать, впиваясь ногтями в ладони.

Спустя, наверное, половину урока дверь в класс с глухим щелчком открылась. Все головы синхронно повернулись к входу. На пороге стояли Громов и Чернов — вечно опоздавшие. Формы на них, конечно, не было. Рубашки навыпуск, капюшоны свисают с плеч.

— Какие люди! — голос Дмитрия Александровича зазвенел от раздражения. — Соизволили прийти на мои занятия.

Он поднимается, складывает руки на груди. Поза бойца.

— В вашем журнале, господа, уже давно стоят двойки за четверть, — продолжает он ядовито.

— Так же, как и у Венской.

Мое имя ударяет по мне, как разряд тока. Я физически ощущаю, как десятки любопытных взглядов вонзаются мне в спину. Громов поднимает голову. Его хмурый, темный взгляд медленно, почти осязаемо перемещается с учителя — на меня.

— Садитесь, раз пришли, — бросает Дмитрий Александрович, разочарованно махнув рукой, и возвращается к столу.

Они идут по ряду. Медленно, вальяжно. Проходя мимо моей парты, Громов роняет фразу. Настолько тихо, что она долетает только до нас с Черновым:

— Когда-нибудь я разобью ему смазливую мордочку.

Чернов хихикает. Этот смех — наглый, короткий — раскатывается по кабинету, как рассыпанные по кафелю камешки.

— Свалил с нашего места, — Громов останавливается над парнем, сидящим справа от нас. Голос спокойный, но это не просьба. Это приказ, не терпящий возражений.

— Вы же не тут сидите... — пытается сопротивляться тот, морща лоб, но голос его предательски дрожит.

— Свалил, — поддакивает Чернов, забавляясь ситуацией как игрой.

Руслан, окончательно сломленный этим напором, быстро скидывает вещи в портфель и перебирается на заднюю парту к Артёму.

Дмитрий Александрович тяжело, надсадно вздыхает.

— Садитесь и не мешайте уроку! — кричит он, пытаясь сохранить иллюзию порядка.

Громов уже занял своё место, опустив руки в карманы, и его профиль на мгновение показался вырезанным из камня — резкие скулы, тёмные брови, взгляд, похожий на грозовую тучу. Чернов плюхнулся рядом и всё ещё хихикая.

Он отличался от Громова, его волосы были чуть светлее, взгляд мягче. Когда он смотрит, не кажется что тебя вот вот прибьют.

Стоило мне посмотреть в его сторону, как Даня сразу же повернул голову, улавливая даже малейшее движение. Наши глаза встретились — на долю секунды, но мне показалось, что прошло полминуты.

Щёки тут же начали теплеть. А он... он это видел.

Уголок его губ медленно пополз вверх — самодовольная, чуть дерзкая усмешка.

Смотрю на доску. Мел в руках физика бешено летает по поверхности, выводя идеально ровные формулы. Он что-то объясняет, машет руками, оборачивается к нам, но для меня всё это — немое кино. Я пытаюсь просто дышать. Ровно. Нормально.

Но это чувство... липкое, острое ощущение того, что Громов не сводит с меня глаз, не покидает ни на миг.

Иногда мне кажется, что Громов был в моей жизни всегда. Моя личная тень. Он возникал именно тогда, когда мир становился слишком враждебным, даже если я сама еще не понимала, что мне страшно.

В детстве меня никто не смел трогать. Никаких дразнилок, никаких обидных кличек. Самые отбитые задиры обходили меня по дуге. Все знали негласное правило двора: откроешь рот на Весту — появится Даня.

*Воспоминание*

— Белов, отдай мой учебник! Сейчас же, иначе расскажу учителю!

Глава 2.

Я бегу. Легкие горят от ледяного воздуха, ладонь до боли сжимает поводок — кажется, кожа вот-вот треснет. Сердце колотится где-то в горле. Пробежав минуты две, я резко останавливаюсь и оглядываюсь. Пусто. Темнота поглотила переулок. Тишина.

С чего я вообще решила, что за мной кто-то погнался? Кому я нужна... Делаю шаг, второй — и всем телом, с размаху, врезаюсь в бетонную стену.

Нет, не стена. Грудь. Чужая, широкая, обжигающе горячая под курткой. Живая. Я вскидываю голову, и дыхание обрывается. Громов.

Он стоит прямо передо мной, будто вырос из-под земли за долю секунды. Его тёмные глаза буквально прожигают меня насквозь. Он смотрит так, словно пытается прочитать в моих зрачках: какого черта я забыла здесь, на их территории, в этот час? Да еще и с этим визгом на всю улицу.

Прежде чем я успеваю отшатнуться, его ладонь резко, почти грубо, обхватывает моё запястье. Пальцы сильные, ледяные от ноябрьского ветра, но хватка железная. От неожиданности мои пальцы разжимаются, и поводок Томми выскальзывает, с мокрым шлепком падая в грязь.

— Стоять, — выдыхает он. Громов наклоняется ниже, его голос — низкий, глухой рокот, почти рычание. — Ты куда так неслась, Веста?

Я открываю рот, но не могу вытолкнуть ни звука. Горло перетянуло тугим жгутом страха. Сзади слышатся шаги — Чернов и тот третий парень приближаются, не спеша, по-хозяйски.

— Хорошая собачка, — криво усмехается Чернов.

Мне хочется закричать, вырвать поводок, схватить Томми и исчезнуть... Но Громов стоит слишком близко. Он заслоняет собой весь мир, как огромная, давящая тень. Я дергаюсь, пытаясь высвободить руку, но его пальцы сжимаются еще сильнее, впечатывая меня в место.

— Не дёргайся, — шепчет он, склоняясь к самому уху. Его дыхание касается кожи, вызывая новую волну дрожи. — Уронишь что-нибудь ещё.

Колени подкашиваются. В голове стоит гул, сквозь который пробивается только его голос.

— Пусти... — хриплю я. Собственный голос кажется чужим и жалким.

— Заткни её, — бросает третий парень, раздраженно хмыкая. Видно, что мое появление испортило им всё «веселье» в переулке.

Громов на секунду поворачивает голову. Взгляд становится ледяным, режущим:

— Ещё слово — и ты пойдёшь валяться рядом с Семой. Понял?

Парень мгновенно захлопывает рот. Даже Чернов перестает лыбиться и затихает. Я моргаю, ничего не понимая. Он что... он сейчас защищает меня от своих же? Громов снова смотрит на меня. Взгляд меняется — злость уходит, уступая место какому-то странному, пугающему вниманию.

— Что ты здесь забыла, а? — тихо, так, что по спине бегут мурашки. — Ты ведь не из тех, кто лезет туда, где могут сломать.

Его пальцы медленно, почти неощутимо скользят ниже по запястью к ладони, будто проверяют — насколько сильно я дрожу. А я дрожу всем телом.

— Я... я просто гуляла, — выдыхаю я. — Сучё... то есть... Томми...

Громов бросает короткий взгляд на моего пса. Томми стоит позади него — напряженный, тихий, готовый к прыжку.

— Гуляла? — он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли радости. — Веста, ты хоть понимаешь, что могла влететь так, что тебя потом по кускам бы собирали?

Я молчу, не в силах отвести взгляд. Он всё ещё держит меня. И, кажется, не собирается отпускать.

— Посмотри на меня, — требует он.

Я поднимаю глаза. Его зрачки расширены, они темнеют, но не от ярости. От чего-то другого, чего я не могу понять.

— Больше сюда не ходи, — он говорит медленно, вбивая каждое слово мне в память. — Ни одна такая, как ты, не должна это видеть. Поняла?

Я быстро киваю.

— Громов, да брось ты её, — подает голос незнакомец, пытаясь вернуть себе капельку авторитета. — Она же маленькая. Громов оборачивается к нему молниеносно:

— Тронешь её — язык твоим же кроссом придавлю.

Тот вскидывает руки ладонями вперед — мол, всё, понял, не дурак. Громов снова переключается на меня. Хватка чуть слабеет, но он продолжает удерживать мою руку, как будто боится, что я растворюсь в темноте. Чернов делает шаг вперед, обходя Громова. Теперь я вижу его целиком — высокий, с этой своей вечной дерзкой ухмылкой, которая и бесит, и пугает одновременно.

— Венская, ты, что ли? Какие люди в нашем гетто... — тянет он с издевкой.

Я опускаю голову, пытаясь спрятаться за волосами. Сердце стучит так оглушительно, что, кажется, его ритм слышен всем в этом пустом дворе.

— Подружка, что ль, ваша? — вклинивается третий, пытаясь подколоть.

— Одноклассница, — спокойно, но с явным раздражением отрезает Чернов, косясь на Громова.

Громов вдруг снова резко сжимает мою руку, возвращая мое внимание себе. Его взгляд — пронзительный, ледяной.

— Веста... слышишь меня? — его голос звучит как приговор. — Никому. Ни словом. Ни намёком. Поняла?

Это не просьба. Это приказ. В нем столько силы, что спорить даже не приходит в голову. Я снова киваю, едва дыша.

Он наконец разжимает пальцы. Свобода.

Я, не теряя ни секунды, бросаюсь к Томми. Наклоняюсь, хватаю грязный поводок. Пёс чувствует мой рывок и тут же срывается с места.

Я бегу. Не оборачиваюсь. Не думаю. Ноги сами несут меня по знакомым тротуарам к свету окон нашего дома. А в ушах всё еще стоит этот низкий, хриплый голос: «Ни одна такая, как ты, не должна это видеть».

Глава 3.

— Думаешь, скажет кому? — Кир затягивается сигаретой. Дым лениво вырывается из его рта, закручивается спиралью и бесследно тает в холодном ноябрьском воздухе. Я молча смотрю в ту сторону, где только что исчезла её фигура. Тонкая, испуганная, до белых костяшек сжимающая поводок. Венская...

— Угораешь? — я коротко фыркаю, прищуриваясь от едкого дыма. — Она слово сказать боится, не то что настучать.

Диса рядом поправляет капюшон, нервно отряхивает ладони. На них нет ни пыли, ни капли крови, но он не может остановиться — обычный жест человека, который только что сделал что-то паршивое.

— Было бы что...Скажите, если она что выдумала.

Я поджигаю сигарету. Делаю глубокую, до самой боли в легких, затяжку. Горячий дым обжигает горло, но в голове сразу становится ясно. У меня всегда так: вдыхаю дым — и хаос в мыслях выстраивается в четкую линию.

— Я разберусь, — бросаю коротко. Это точка. Обсуждению не подлежит.

Кир стряхивает пепел. Ему, кажется, вообще плевать, что мы только что чуть не забили парня до смерти.

— Что с рыжим делать будем? — спрашивает он, хмурясь. — Сёма. Козлина. Сдаст по-любому. Надо заканчивать.

Рыжий. Сёма. Мы давно знали, что этот придурок вынюхивает что-то для старших барыг. Сегодня хотели просто припугнуть, чтоб знал свое место. Но... как обычно, тормоза отказали. Всё вышло за рамки.

Диса нервно кидает окурок в лужу.

— Заканчивайте, — говорю я ровным, сухим голосом. — Я пошёл. Домой пора.

Дома было темно. Тишина давила на уши. В прихожей пахло старым деревом, пылью и маминым кремом для рук — этот запах я узнаю из тысячи.

Она уже спала. Как всегда — в отключке после двойной смены. Я закрыл дверь максимально тихо, почти не дыша. Она и так выматывается, работает за троих, чтобы мы просто не сдохли с голоду.

Мать растила меня одна. Отец? Его не было. Исчез, когда мне исполнилось пять. С тех пор я усвоил главный закон улиц: надежда — это роскошь для слабых. Сильные надеются только на свои кулаки.

Я бросил куртку на стул и прошел на кухню. Тусклая лампочка мигнула пару раз, прежде чем нехотя загореться. Я даже не вздрогнул. У нас в этой квартире всё ломается. Всё, кроме матери. Она — кремень. И только ради неё я всё ещё держусь на плаву.

Налил воды, уперся ладонями в обшарпанную столешницу. Тишина нажимала на виски.

Почему жизнь такая дрянь? Почему одни гнут спину за копейки, как моя мать, а другие катаются в масле, будто у них безлимитный пропуск в рай? Почему мы рождаемся на разных ступенях этой лестницы, по которой всё равно придется карабкаться вверх, сдирая ногти в кровь? Мне девятнадцать. Но в зеркале я вижу старика. Чёрные глаза давно погасли. В них нет ни искры, ни света — только пустота и злость. Старая, въевшаяся в поры, как ржавчина.

Я стал хулиганом не по выбору. Это обстоятельства. Когда живешь в районе, где тебя либо замечают за силу, либо втаптывают в грязь — выбираешь первое. Я дрался, сколько себя помню. Воровал мелочевку, чтобы у мамы была еда к ужину. В двенадцать я уже был самым лютым среди щеглов. Самым бесстрашным. Мы всегда думали о выживании. Пока однажды Кир не пришел с «темой».

— Есть дело. Денег — море. Риск — мизер.

Тогда это казалось спасением. Шансом вылезти из этой ямы. Мы начали продавать траву.

Сам я не курю. И никогда не буду. Это принцип.

Но продаю — да. Потому что здесь нет эмоций, нет соплей, нет дружбы. Есть товар. Есть клиент. Есть страх. Страх — это валюта получше денег. Местные торчки верны нам как псы. Скажи я слово — они побегут на край света, украдут, спрячут, убьют... Ради дозы. Для них мы — боги и палачи в одном лице.

И самое смешное? Мне это никогда не нравилось. Но это — единственное, что у меня есть. Единственное, что может вытащить мать из этой нищеты.

Венская...

Черт, я втюрился в неё еще по малолетке. Смешно, да? Местный отморозок с разбитыми в мясо кулаками — и эта девчонка в розовой курточке. Она боялась даже муравья раздавить. А меня — нет. Никогда. Она смотрела на меня так, будто я не чудовище. Будто во мне осталось что-то живое.

Тогда я не понимал, что это. Привязанность? Одержимость? Теперь знаю: я просто нашел «свое» и сразу решил — не отдам.

Никто в школе не смел её трогать. Ни одного косого взгляда, ни одной тупой шутки в её сторону. За её спиной всегда стоял я. И все это знали. Я берег её специально для себя. Не подходил близко, не пугал, хотя внутри всё выло от желания коснуться. Сдерживал себя каждую секунду. Потому что рядом со мной ей не место. Но рядом с кем-то другим — ещё меньше.

Одна мысль о том, что какой-то пацан, какой-то левый тип коснется её руки или улыбнется ей... Меня разрывает. Железо во рту, воздуха не хватает. Кулаки сами сжимаются до белых костяшек.

Я как псих. Готов убивать за неё. Я хотел её. До боли. До скрежета зубов. Иногда просыпался ночью, сжимая простыни, и думал только о ней. О том, как она поправляет волосы. О её шее. О её взгляде.

Она понятия не имеет, что творит со мной. Кир давно просек это. Сначала стебал: «Брат, ты серьезно? Такая правильная девочка?»

А потом перестал смеяться. Видел, как меня перекрывает, если она просто улыбнется кому-то другому. Кир, конечно, пытался «помочь». Притаскивал каких-то девок. Тонны дешевых духов, обтягивающие платья, ресницы до бровей. Они липли к нам, как к банкоматам. Убил бы.

Кир тащит их специально, чтоб меня «отпустило». Придурок. Диса резко затормозил у школы. Внутри всё похолодело. Урок уже шел вовсю. Один косяк, одно замечание директору — и он позвонит матери. Мне нельзя её расстраивать. Только не сейчас, когда она на пределе. Не хочу быть причиной её боли.

Мы с Киром выскочили из тачки и рванули в здание. Пустые коридоры, эхо шагов. Я с размаху открыл дверь кабинета литературы.

— Чернов! Громов! Вас где носит?! — учительница обернулась, лицо багровое от злости.

Я хотел огрызнуться, но замер. Мой взгляд мгновенно нашел её.

Веста. Сидит с Артемом. С этим слизняком, который краснеет от каждого её вдоха. И где Лада? Почему она не с ней? Что за хрень?! В груди полыхнуло. Будто ведро бензина в костер плеснули. Меня прорезало такой яростью на этого Артема, на этот долбаный звонок, на всё вокруг...

Глава 4.

Когда я подошла к парте, Артём тут же засуетился. Он у нас такой — мягкий, вежливый, иногда даже слишком. Он приподнялся и чуть отодвинул стул, помогая мне сесть, а потом аккуратно пододвинул его обратно. Его рука на мгновение задержалась на спинке, и когда я опустилась на сиденье, он случайно — или не совсем — коснулся ладонью моей лопатки. Просто лёгкое, почти невесомое движение через ткань блузки.

В ту же секунду за моей спиной раздался такой звук, будто кто-то решил вскрыть пол ломом. Металлические ножки стула с оглушительным скрежетом проехали по линолеуму. Я вздрогнула и втянула голову в плечи. Артём тоже дернулся, испуганно оборачиваясь.

— Громов! — Ирина Константиновна выронила мелок. — У тебя всё нормально? Ты мне сейчас всю мебель переломаешь!

— Да, — голос Дани прозвучал непривычно хрипло и низко. — Просто стулья у вас в кабинете неудобные. Слишком узкие. Тесно мне.

Нависла тяжёлая пауза. Казалось, ещё секунда, и Громов просто перевернёт стол. Но тут в дело вступил Чернов. Кирилл, как всегда, обладал талантом перетягивать на себя всё внимание, когда обстановка становилась взрывоопасной.

— Ирина Константиновна! — громко провозгласил он, откидываясь на спинку и закидывая ногу на ногу. — А можно вопрос по существу? Вот мы тут классику проходим, все такие возвышенные... А правда, что Есенин... ну, это... путану любил? Ну, Айседору эту? Или там ещё кого?

По классу прокатился смешок. Учительница замерла с открытым ртом, медленно поправляя очки.

— Чернов, боже мой... Во-первых, Айседора Дункан была великой танцовщицей, а не тем, что ты сейчас озвучил. А во-вторых, какое это имеет отношение к теме урока «Природа в лирике Есенина»?

— Прямое! — Кирилл закивал с таким умным видом, будто защищал диссертацию. — Природа же, она вся про чувства! Вот Громов сидит, тоже мучается — природа на него давит, стулья ему жмут, чувства через край... Может, он тоже поэт в душе? Даня, ты как, Есенина уважаешь?

— Чернов, заткнись, — коротко бросил Громов.

— Ну вот, видите? Лаконичность! — не унимался Кирилл. — Сразу видно — мастер короткого стиха. А вот Есенин, он же тоже был такой... дерзкий. Гулял по кабакам, драки устраивал. Может, Даня просто в образ входит?

— Чернов, если ты сейчас же не откроешь хрестоматию, жди лебедей в журнале до конца года! — пригрозила Ирина Константиновна, но по её лицу было видно, что она едва сдерживает улыбку.

Я почти физически чувствовала, как Артём сверлит меня взглядом.

— Вест, это...Может быть, сходим погулять как-нибудь вечерком?

Внутри всё похолодело. Я не ожидала. Точнее, боялась этого вопроса. Не зная, куда деть руки, я начала судорожно поправлять край тетради, чувствуя, как щёки снова начинает припекать.

— Не знаю, — пробормотала я, глядя в учебник так, будто там только что проступил секретный шифр. — Мне нужно двойку по физике исправить, готовиться... много... очень много.

— Ну, может, как-то выберешь день? — Артём был настроен решительно. Он даже улыбнулся, надеясь на мой ответ. — Всего на часик.

В этот момент я почувствовала, как сзади воцарилась гробовая тишина. Если до этого Чернов ещё что-то весело комментировал, то сейчас за моей спиной будто образовался вакуум. Я кожей чувствовала, как Громов замер. Мой ответ спас звонок. Оглушительный, спасительный треск разрезал тишину класса.

— Ой, мне пора! — я выпалила это раньше, чем осознала.

Ничего не ответив ошарашенному Артёму, я буквально сгребла вещи в охапку. Тетради, ручки, учебник — всё полетело в сумку вперемешку. Я вскочила с места, не глядя по сторонам, и помчалась к выходу, едва не сбив Ирину Константиновну в дверях.

Мне нужно было на воздух. Срочно.

Вылетев в коридор, я почти перешла на бег, лавируя между толпами школьников. Сердце колотилось где-то в ушах. Но стоило мне завернуть за угол к лестнице, как чья-то рука резко легла на моё плечо, заставляя остановиться. Я вскрикнула, оборачиваясь.

— Куда так торопимся, Венская? — передо мной стоял Кирилл Чернов.

Он улыбался своей привычной наглой улыбкой, но глаза у него не смеялись. Он облокотился плечом о стену, перекрывая мне путь. А за его спиной, медленно и тяжело, из-за угла выходил Громов.

Он не бежал. Он шёл неспешно, засунув руки в карманы брюк, но его взгляд... Господи, лучше бы он на меня накричал. В этих тёмных глазах сейчас плескалось что-то такое, от чего захотелось провалиться сквозь землю прямо здесь, у кабинета литературы.

— Уроки ещё не кончились, — тихо произнёс Даня, останавливаясь в паре шагов от меня. — Куда бежишь? К Артёмке на свидание?

— Не ваше дело! — выпалила я, сама пугаясь собственной дерзости.

Я крепче прижала к груди сумку, используя её как щит. Колени подрагивали, но я старалась смотреть прямо в его тёмные, как грозовая туча, глаза. Кирилл, стоящий чуть позади, присвистнул и картинно схватился за сердце.

— Опа! Громов, слыхал? Нас послали. Причём официально.

— Кир, свали, — не оборачиваясь, бросил Даня.

— Понял, ухожу в закат.

— Не моё дело, значит? А чьё? Этого слизняка, который распускает руки за партой?

Он наклонился ко мне, и я невольно вжалась спиной в холодную стену.

— Веста, я же предупреждал. Не лезь туда, где тебе не место. И к нему не лезь. Ты меня поняла?

Его взгляд медленно переместился на мои губы, а потом снова в глаза.

— Он просто... он просто предложил погулять, — выдохнула я, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле. — Это просто прогулка. Почему это должно тебя касаться?

— Когда речь идет о тебе, это касается меня.

Я недоуменно посмотрела на него. Внутри всё кипело: от страха, от непонятного напряжения и от этого его вечного «права собственности», которое он на меня наложил ещё в первом классе. Кто он такой, чтобы решать, с кем мне гулять? Я собрала в кулак всю свою смелость — ту самую, которая обычно пряталась глубоко внутри, когда Даня был рядом. Резко, насколько позволила тяжелая сумка, я толкнула его в плечо. Он не шелохнулся, как скала, но от неожиданности чуть ослабил напор, давая мне пространство.

Глава 5.

Я лениво откинулся на спинку старого кожаного кресла, которое Диса притащил в гараж сто лет назад. В помещении густо пахло бензином, сыростью и дешевым табаком. Кир сидел на верстаке, болтая ногами в тяжелых ботинках, и сосредоточенно ковырял зажигалкой край стола. Саня и Ромка о чем-то спорили в углу, перебирая запчасти.
— Блять, как же меня заебал этот физик, сидит там в своем пиджачке, строит из себя бога термодинамики.

— Не тебя одного, — отозвался Ромка, не отрываясь от железки. — Так и хочется сломать ему хлебало. Реально, мужик берегов не видит. У мужика явно недотрах или комплексы.

Диса, который до этого молча возился с мотором, вытер масляные руки ветошью и облокотился на капот машины. Он посмотрел на меня, потом на Кира.

— Слышь, — голос Дисы был серьезным. — А та девка... ну, свидетельница ночная. Не проболтается кому? Нам сейчас лишний шум с ментами вообще не в кассу, сами знаете, какой груз ждем.

Кир громко заржал, откидывая голову назад.

— Да кому она че скажет? Пиздец ты проблему нашел, Дис. Она же тише воды, ниже травы.

Он покосился на меня, и на его лице расплылась эта его фирменная паскудная ухмылка.

— Тем более, у нас Данька её хозяин. Она под присмотром.

— Кир, закройся, реал достал, — процедил я, глядя на него в упор.

Я посмотрел на Ромку. Этот придурок сидел и делал вид, что очень занят гайкой. А я помнил. Помнил, как в шестом классе он, возомнив себя героем-любовником, бегал за ней с какими-то шоколадками, пытался за портфель подержаться.

Тогда я не стал церемониться. Просто зажал его за спортзалом и объяснил на пальцах, что если он ещё хоть раз к ней подойдёт — зубы будет собирать в ладошку. Ромка тогда всё понял. Быстро. С тех пор он на неё даже не дышит. Дверь гаража с натужным скрипом отъехала в сторону, впуская внутрь порцию ледяного уличного воздуха и резкий запах дешевых сладких духов. На пороге стояла Олька.

— О, какие люди в нашем склепе! — хохотнул Кир, оглядывая её с ног до головы. — Олька, ты как раз вовремя, у нас тут как раз тестостерон зашкаливает.

Она проигнорировала его, сразу направившись к Дисе. Тот даже головы не поднял, продолжая вытирать ключи грязной тряпкой. Все знали, что Диса с ней мутит — если это вообще можно было так назвать. Поспит пару недель, пока не надоест, а потом выкинет, как пустую пачку из-под сигарет. Олька, кажется, это понимала, но её всё устраивало: статус «девушки Дисы» давал ей неприкосновенность в школе.

— Ди-и-ис, — протянула она, обвивая его шею руками. — Ты когда освободишься? Холодно на улице.

— Скоро, Оль. Сядь на стул, не мешай, — буркнул он, лениво чмокнув её в щеку, скорее для галочки.

Олька уселась на колченогий табурет в углу. Но её взгляд бегал по гаражу. Она была как сорока — всё видела, всё слышала.

— Венскую твою сегодня в туалете застала на едине, — бросила она, искоса поглядывая на меня. — Спросила её, чисто ради интереса, Дань... чё у вас там?

— Ну и? — процедил я, не глядя на неё.

— Так она сказала — просто одноклассники. Прикинь? Наврала поди, да? Спите небось вовсю, а она из себя такую недотрогу строит, святую Марию.

— Оль, завались, — подал голос Диса, заметив, как у меня на виске запульсировала вена.

— А чё завались? — Олька вскинула подбородок, её понесло. — Раз такая шаболда тихая... Строит из себя приличную, а сама, небось, только и ждёт, чтоб её кто-нибудь прижал. Пойдёт сейчас с Матвеевым кувыркаться, он же за ней хвостом ходит. Сама видела, как он ей глазки строил на литре.

— Что ты сказала?

— Дань, да ладно тебе, она просто языком чешет... — начал было Диса, пытаясь встать между нами.

— Отойди, Диса, — я не сводил глаз с Ольки. Сделал шаг к ней, нависая всей массой.

— Повтори. Как ты её назвала?

— Я... я просто...Ну, она же с Артёмом... он её гулять звал...

Я резко выбросил руку вперед, хватая её за воротник куртки и притягивая к себе.

— Слушай меня сюда, шкура. Если я ещё раз услышу из твоего рта хоть одно грязное слово в её сторону... если ты ещё хоть раз назовёшь её так... я забуду, что ты баба. Поняла?

Она часто-часто закивала, из глаз брызнули слезы, размазывая тушь.

— И про Артёма забудь. Никто с ней кувыркаться не будет. Кроме меня её никто даже пальцем не тронет. А ты...Свали отсюда. Чтоб духу твоего здесь не было.

Олька подхватила сумку и, всхлипывая, вылетела из гаража. Диса проводил её тяжелым взглядом, но промолчал. Знал, что спорить сейчас бесполезно. Я со всей силы ударил кулаком по стене гаража.

Боль немного отрезвила, но ярость всё ещё клокотала внутри, мешая дышать. «Просто одноклассники», значит? Гулять она с ним пойдёт?

— Громов, ты стену сломаешь, — тихо сказал Кир.

— Заткнитесь все, — я выхватил куртку. — Я ушёл.

Я шел по темнеющей улице, и внутри у меня всё буквально выжигало. Злость была невыносимая. Я понимал, что сейчас такой возраст — все вокруг только и думают, как залезть под юбку, испортить, сломать. Кто-то засунет член в мою девочку...испортит и бросит. От одной мысли об этом у меня перед глазами вставала красная пелена. А этот Артём, сука, то ли реально был тупой, то ли просто бессмертный не понимал, или не хотел понимать, чья это территория.

Я знал его маршрут. Геолокация «гитариста» была делом пяти минут. Матвеев как раз возвращался с репетиции, таща на плече свой чехол с гитарой, весь такой одухотворенный и правильный.

— Здорова, Дань, — начал он.

— Слышь, Тёма, — я шагнул к нему вплотную, чувствуя, как кулаки чешутся сами собой. — Я, кажется, уже объяснял, но до тебя всё никак не доходит?

— Ты о чём?

— О Весте, — процедил я, сокращая расстояние до минимума. — Я же предупреждал, чтобы никто к ней не лез. Ты что, особенный? Или уши серой забились?

Матвеев вдруг хмыкнул. Это была его самая большая ошибка.

— А кто лезет, Дань? Она сама поводы дает. Улыбается, ручки просит... Девчонка просто хочет внимания.

Мир схлопнулся до одной точки. «Поводы дает»? «Сама»? Я не стал больше говорить. Я зажал кулак так, что суставы хрустнули, и что есть силы врезал ему прямо в центр его смазливой морды. Глухой звук удара — кость об кость — принес секундное облегчение. Артём отлетел на пару шагов назад, гитара с грохотом ударилась об асфальт. Он схватился за нос, согнувшись пополам. Я видел, как между его пальцев начала густо сочиться темная кровь, стекая по подбородку и капая на его чистенькую куртку.

Глава 6.

Я сидела за столом, ссутулившись над тетрадью. Перед глазами плыли бесконечные векторы и ускорения, но в голове раз за разом прокручивался голос физика.

Томми прервал мои мысли — он тихо заскулил, положив голову мне на колено и преданно заглядывая в глаза. На прогулку. И правда, пора. Это был единственный способ выветрить из головы этот кошмарный день. Я быстро натянула теплую уютную кофту, спортивные штаны и, застегнув поводок, вышла из квартиры. В подъезде пахло сыростью, а за дверью ждала холодная ноябрьская темнота.

Как только тяжелая железная дверь со скрипом открылась, я едва не врезалась в кого-то. Вскрикнув от неожиданности, я подняла глаза и замерла. Громов. Сердце испуганно екнуло. Что он тут делает? Ждет кого-то из пацанов? Глупо было бы думать, что он пришел ко мне.

— Что ты тут делаешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

— Гуляю, — коротко бросил Даня.

— Понятно, — я попыталась обойти его, покрепче перехватив поводок, но не успела сделать и шага.

Его рука железным обручем сомкнулась на моем запястье. Не больно, но так уверенно, что я замерла на месте.

— Прогуляемся вместе? — он не спрашивал, он ставил перед фактом. — Есть разговор.

Я посмотрела на его руку, потом на него. Страх мешался с раздражением.

— Кажется, нам не о чем разговаривать, Даня. Оставь меня в покое.

— А мне кажется, есть о чем. Веста. Пошли.

— Ну, пойдем, — выдохнула я, сдаваясь. — Только недолго.

— Сядь, — коротко бросил он, кивнув на старую деревянную лавочку в глубине сквера, подальше от света фонарей.

Я нехотя подчинилась. Села на самый край, натянув поводок Томми покороче. Даня устроился рядом, широко расставив ноги и откинувшись на спинку.

— Ну? О чём ты хотел поговорить? — нарушила я тишину, кутаясь в кофту.

Он медленно повернул голову ко мне. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах и снова поднялся к глазам.

— Знаешь, Веста... — начал он низким, вкрадчивым голосом. — В этой жизни за всё надо платить. Бесплатных обедов не бывает. И я думаю, тебе пора бы уже начать расплачиваться.

Я замерла на секунду, а потом... просто рассмеялась. Коротко, нервно, искренне не понимая, к чему он клонит.

— Расплачиваться? — я покачала головой, всё ещё улыбаясь. — Громов, ты о чём вообще? За что это я тебе задолжала?

— Ты думаешь, это смешно? — процедил он. — Я из-за тебя руки в мясо сбиваю. Я из-за тебя в это дерьмо по уши залез, чтобы ты спала спокойно и ни одна мразь к тебе не прикоснулась.

— Да кто тебя просил?! Ты несешь какую-то чушь! Я тебя не просила меня защищать, я не просила избивать людей! Ты просто псих, Громов! Иди лечись, а от меня отстань!

Я уже развернулась, чтобы уйти, но не успела сделать и шага.

— Сядь, блядь!

Даня вскочил следом и железной хваткой вцепился в мое плечо, буквально вжимая меня обратно в холодное дерево скамейки. Он навис надо мной, и я кожей почувствовала его жаркое, неровное дыхание.

— Ты чё, думаешь, я тут шутки шучу? Ты моя, Веста. Всегда была. И если я сказал, что пришло время платить — значит, так и есть. И не вздумай со мной играть.

— Что тебе надо? Какая плата, Даня? Я тебе ничего не должна!

— Ты должна быть со мной, Веста. С этого дня. Только со мной. Я один костьми лягу, чтобы тебя никто не обидел. Я защищу тебя от всего этого дерьма.

— От кого защищать? Что ты такое несешь?

— Ты маленькая еще, Венская. Ни черта не понимаешь.

— За то, ты большой! Все понимаешь!

Даня на секунду замер, и в тусклом свете фонаря я увидела, как на его челюсти заиграли желваки. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде было столько давящей, тяжелой силы, что мне стало трудно дышать.

— Пусти! — я дернулась, но он держал намертво. — Пусти, я иду домой!

— Ты никуда не пойдешь, пока не пообещаешь...

— Иначе я буду кричать! Слышишь? Весь двор сбежится! Пусти... Даня, пожалуйста, пусти! — мой голос дрогнул на его имени, переходя в мольбу.

Даня резко разжал пальцы. Рука бессильно упала вдоль тела. Он отступил на полшага и тяжело, хрипло вздохнул, будто ему самому не хватало воздуха в этой вязкой ночной тишине. Я не стала ждать, пока он передумает. Вскинув голову и смахнув со щеки предательскую слезу, я рванулась вперед. Проходя мимо него, я намеренно задела его плечом — твердым, неподвижным, как скала.

— Пойдем, Томми!

Я не оборачивалась. Боялась увидеть, что он всё еще стоит там и смотрит мне в спину.

Я влетела в подъезд, лихорадочно нажимая кнопку лифта. Когда двери наконец закрылись, я прислонилась лбом к холодному зеркалу и зажмурилась. Сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Дома было тихо. Отец что-то чинил на кухне, доносилось мерное постукивание инструментов. Этот привычный, домашний звук немного привел меня в чувство. Я быстро скинула кроссовки и кофту, стараясь не привлекать внимания.

— Вест, ты чего так быстро? — донесся голос папы. — Томми нагулялся?

— Да, пап... холодно на улице.

С чего это вдруг Громов решил вывалить на меня всё это? Да, Громов... он всегда был каким-то не таким. В нем была эта дикая, притягательная сила. Иногда я ловила себя на том, что смотрю на него в классе дольше, чем положено. В его черных глазах можно было утонуть, и что-то внутри меня предательски замирало, когда он проходил мимо. Но я же не такая. Я — правильная Веста с учебниками и планами на университет. А он — это драки, ночные переулки, кровь на костяшках и проблемы с законом. Мы как две разные планеты. Если я позволю ему притянуть меня в свой мир, он же меня разрушит.

Защитник блин, нашелся...Мои мысли прервал тихий стук в дверь. Папа всегда стучался, уважая моё пространство, и от этого сейчас стало еще тоскливее.

— Веста, идем чай пить? Или ты спишь уже? — его голос звучал по-доброму обыденно.

— Нет, пап, не хочу, спасибо... Я спать, устала сегодня.

Я слышала, как его шаги удаляются по коридору. В квартире воцарилась уютная тишина, которая сейчас казалась мне фальшивой. Экран больно резанул по глазам. В уведомлениях висели сообщения от Лады. Она разболелась в самый неподходящий момент — высокая температура, кашель, в общем, в школу она сегодня не пришла и завтра явно не собиралась.