Громов: Хозяин теней. 2

Глава 1

Глава 1

«Сегодня состоялся торжественный акт в петербургском женском медицинском институте, давшем первый выпуск женщин-​врачей. На акте присутствовал товарищ министра народного просвещения Лукьянов. Директор института Отт произнес блестящую речь, в которой отметил громадные заслуги женщин-​врачей, как на медицинском поприще, так и вообще в нашей жизни, указывая на их постоянное гуманитарное влияние на окружающих»[1].

«Известия».

Дерьмо.

Нет, жаловаться грех.

Иду, мать вашу, на поправку. Семимильными шагами, можно сказать, шествую к огромному удивлению и радости докторов, которые, кажется, начинают уверяться, что случилось долбаное чудо. Правда, в глазах некоторых видится недоумение, мол, почему чудо с этим-то.

Других ведь хватает.

Таких, которым чудеса куда как нужнее. А они нет, не случаются. И те, другие, тихо помирают. А я вот выздоравливаю.

Две недели прошло.

Две недели – это много или мало? Если так-то, вполне прилично. Я и сидеть научился. И ем уже сам, пусть и еда своеобразная. Нет, капельнички капают, никуда-то от них не денусь, да и силёнок у меня, что у кутёнка, но…

Мне бы радоваться.

А не выходит.

Я раз за разом пытаюсь попасть туда. Куда? Кто бы знал… в бред ли, в реальный ли мир, главное, что знаю точно – мне туда надо. Я… я не хочу здесь больше.

Как будто давит всё.

Бесит.

Как будто оно всё вот вокруг – ненастоящее.

От вежливых медсестричек до стерильной белизны палаты. И приходится раз за разом душить в себе раздражение, чтобы не сорваться на ком-нибудь. А оно не душится и всё одно проскальзывает, пробивается едкими ли словами, взглядами ли.

Ничего.

Они привыкшие. Они списывают на болезнь и дурной характер, помноженные друг на друга. И улыбаются, улыбаются… старательно.

Натужно.

Я это тоже вижу. И ещё сильней бешусь. Только этого мало, чтобы прорвать границу. А она есть. Я знаю, что есть. Я не сумасшедший.

Я должен.

Только не получается.

Цокот каблуков. Тяжёлый такой, будто идущая дама норовит этими каблуками пол пробить. Или просто вес сказывается? Весу моя дорогая сестрица к своим годам набрала прилично, сделавшись не просто похожей на маменьку, но почти точною копией её. Ну, насколько я помню.

Помню…

Криво.

Впрочем, плевать.

Круглое лицо. Волосы вот стрижёт коротко и красит в яркий рыжий, в морковный такой оттенок. А матушка её завивала на бигуди, такие, железненькие. Почему-то они, эти бигуди, приклеившиеся к голове, посверкивающие из-под тонких прядок металлом, намертво врезались в память.

Брови-ниточки.

Ниточки же губы, но потолще.

Два подбородка. Грудь тяжёлая, такую не всякий подоконник выдержит. И бока складочками.

- Ну, - сестрица остановилась на входе в палату, и даже охранник попятился. – Чего хотел?

- Увидеться?

Да, я сам позвонил ей. Вот… наверное, слишком всё вокруг стало благостное, доброе и понимающее. Или ещё по какой иной причине.

- А ты бодро выглядишь, - сказала она, окинувши взглядом и меня, и палату.

- А ты постарела.

- Себя-то видел? – фыркнула Виолетта.

И не обиделась.

Вот чую, что не обиделась.

- Так чего хотел-то?

- Веришь… сам не знаю. Поговорить с кем-то из родни.

- То есть, всё-таки родня? – она кинула на столик тяжеленную сумку из искусственной кожи и сама плюхнулась на табурет. – Умаялась, пока дошла… слушай, а ты и вправду, похоже, помирать не собираешься.

Виолетта вытащила пачку папирос, поглядела на меня и, поморщившись, убрала.

- Тут же нельзя?

- Нельзя, - подтвердил я. – Но если возьмешься меня на уличку вывезти, то и подымим.

- Знаешь, Викуська говорил, что у тебя с башкой не лады, но чтобы настолько… - сестрица хмыкнула. – А доктора тебя отпустят-то?

- Отпустят.

Не то, чтобы рады будут. Им волю дай, так и вовсе меня в особо стерильной палате запрут. Но волю я не дам, а что там рекомендации нарушаю… ну так умирающим можно.

Раз уж я из этой когорты пока не выбыл.

- Охрану кликни, пусть кресло найдут. И пересадят. Замаялся я в четырёх стенах.

- Сейчас расплачусь от сочувствия, - фыркнула Виолетта, ногти разглядывая. – Вот же… вчера только была у мастерицы. Клялась, что две недели как минимум. А оно уже облазить начало!

Коляску нашли.

И доктор, заглянувший в палату – возражать и возмущаться он не стал – проконтролировал процесс переноса моего драгоценного тела.

Глава 2

Глава 2

«…заявляет об успешном полёте нового дирижабля, названного в честь своего создателя «Графом Цеппелином». Длина его составляет 117 саженей. Четыре дизельных мотора по тысяче лошадиных сил каждый способны развивать скорость более ста вёрст в час. Он воистину является настоящим воздушным замком. В гондоле под огромным брюхом дирижабля с шестнадцатью водородными баллонетами внутри находятся двадцать пять двухместных кают, библиотека, кухня, просторный салон и ресторация для пассажиров…»

«Новости авиации»

Виолетта кусает губы. Помаду уже всю съела, а я… я что. Сижу. Куда мне деваться от кресла. И возвращаться надо бы, пока искать не начали.

Но не договорили.

Не знаю, зачем оно мне, но надо.

- Его… Танька… она беременная была. На пятом месяце. Когда её с улицы забрали… вот прямо с улицы взяли и забрали. А Викуше сказали, что это страховочка, мол. Гарантия, что он с тобой переговорит и в гости позовёт… и не только тебя, но и их, стало быть.

- Не слышал…

- Ну да. Ты ж в тот же день припёрся. Мол, укрыться надо. Сам в кровище. Ствол за поясом… он испугался. За себя. За Таньку. За дитё их, которое точно к твоим разборкам отношения не имеет.

- Но не позвонил?

- Да… как сказать…

Позвонил.

Я бы… кстати, а что бы я сделал? Позвонил бы? Или бы промолчал? Или помог вот, рискуя женой и ребёнком?

- Позвонил, - говорю уже с уверенностью.

- Ну да… только не сразу. Маялся. Он у нас в папеньку. Нерешительный очень. Испугался сперва, что Таньку замочат. И его как свидетеля… и меня… потом подумал, что если труп твой будет, то и отдадут. Потом испугался, что ты разозлишься и его того… в общем, в результате Викуша нажрался, что скотина.

В это я охотно верю.

- И меня вызвонил. Плакаться начал… я и приехала. Тебя уже в подъезде не было, а кровища – была. Я и заставила звонить. Сказать, что ты приходил, кажется, но когда Викуси дома не было. Когда он тебя в твоей берлоге искал, стало быть… кровищу оставили.

- Её отпустили.

Не помню, чтоб братец мой овдовел. Хотя… я тогда надолго выпал. На месяц или два даже, а это большой срок для тех времён. Сперва раны зализывал, потом просто прятался, силы стягивая.

А там и повоевать пришлось.

В общем, не до Викуши как-то было. Я о нём, честно говоря, сам старался не вспоминать, а то ведь…

- Отпустили… - согласилась Виолетта. – Через четыре дня… её не кормили. Пить давали… нет, не насиловали, но так, отвесили пару затрещин, чтоб сидела тихо. Да в подвал засунули. Там холод. Сырость. И страшно… она заболела. Тяжело. Какая-то пневмония осложнённая или что-то там ещё. Но выжила. А ребёнок вот умер. Там, внутри.

Вот теперь мне опять погано.

Настолько, что дух перехватывает.

- Он не говорил… Викуся.

- А то… он боялся, что ты его в расход пустишь. И за то, что в квартиру не впустил. И за то, что сдал этим… пусть тебя не достали, но всё равно сдал же. Вдруг да они рассказали об этом? А ты частенько повторял, что крыс мочить надо.

Чтоб…

И ведь замочил бы. Я тот, прежний. Ни на секунду не усомнился бы, потому как принципы… и если просто запертую дверь простил бы. Простил ведь. Не тронул. А вот знай я, что он позвонил…

- Там, когда срок такой, уже не аборт, а рожать заставляют… она и рожала. Сама еле живая и мёртвого. Тоже натерпелась. Долго потом боялась из дому выйти. Да и я всё правильно поняла. Ну, что нам ещё крепко повезло.

- Это да… Арвен… это его люди, по ходу, были… он лишней крови не любил. Особенно бабьей.

- Ну вот… но могли б и не убивая. На иглу подсадить. Или вон продать куда. Или самим попользоваться… тогда у меня, Громов, мозги окончательно на место встали. Я остатки твоих денег использовала, чтоб учёбу продолжить. Голова у меня, конечно, не особо светлая, но худо-бедно… ты тогда свои разборки затеял. И каждый день, считай, по телику знакомые имена… в некрологах. Вот.

Снова молчим.

Каждый о своём. И донельзя тянет заглянуть в голову Виолетты. Странно… я считал её туповатой. Да и не только я. Но это да, это Викуся у нас кандидат наук, доцент и светоч разума.

- Танька потом забеременеть всё не могла. У неё прямо сдвиг на этом начался… а как получилось, сам понимаешь. Она тряслась над этим ребёнком, как над хрустальною вазой. Она и Викусю-то к нему не подпускала… сама растила.

- И вырастила.

- Что есть, то есть… и опять, получается, никто не виноват? – криво усмехается Виолетта и встаёт. – Поехали, пока ты тут не скопытился от избытка впечатлений.

- Не дождёшься…

- Это Танька Викусю продавила, чтоб к тебе пошёл. Ну, когда узнала, что ты скоро окочуришься… она его крепко под себя подмяла. И такая вот… хитрая, заразина… знает, на что надавить. Что Викуся до сих пор и тебя боится, и себя виноватым считает, что перед тобой, что перед нею.

- Все вы, бабы, хитрые заразины.

Глава 3

Глава 3

«Плеве убит, радостно вздохнет каждый обитатель обширной Руси, услыхав благую весть. Наказан вешатель! Убит убийца рабочих! Убит жестокий представитель кровожадного самодержавия! Плеве нет. Отрублена у гидры одна голова, но есть еще девяносто девять… Плеве убит, но система жива.,. Ничего с убийством Плеве не изменилось. И не изменится. Потому что самодержавный порядок не убит и убить его отдельными террористическими актами нельзя. Революция, восстание народа, восстание рабочих масс — только это одно в силах снести самодержавие…»[1]

Запрещённая к распространению листовка

Дышать тяжело.

Но можно.

Вдох.

Выдох.

Запахи… другие запахи. И выходит, что получилось? Я не в больнице, а… где? Савка? Савка тут? Тут. Его присутствие ощущается более чем ясно, как и недовольство, причина которого мне не понятно. Или это он из-за твари?

Ну да, жуткая была, но мы её одолели.

- И что прикажешь дальше делать? – голос Еремея тих, но недовольство в нём таково, что поёжиться тянет. – Мальчишка того и гляди отойдёт.

- Авось и не отойдёт, - а вот Михаил Иванович весьма даже доволен.

Тварюга он.

Что там сестрица про несчастных козлят говорила? Вот, чую, что у Михаила Ивановича на совести не одно стадо имеется.

- А если нет?

- На всё воля Божья.

Готов поклясться, что этот урод и перекрестился самым благочестивейшим образом.

- Зато выглядит всё более чем достоверно. Зорька оказалась проклятой тварью, которая напала на мальчишек…

Главное же ж ни слова неправды.

- …и несчастным крепко досталось, в чём любой может убедиться собственными, так сказать, глазами. Заодно и мне есть повод задержаться. Расследование учинить надобно, выяснить, когда произошло заражение, сколько на счету сумеречника пострадавших…

- А то ты не знаешь.

Еремей рядом.

От него тянет табаком и травами, и ещё потом, таким, застарелым, ядрёным даже. Но я лучше этот пот буду нюхать, чем тамошнюю мою стерильную чистоту.

- Знание – это одно, отчётность – другое. Да и твой дружок, пока я тут работаю, не сунется…

И в это охотно верю.

Сургат, верно, бесится, как незнамо кто. Но лезть под руку синоднику? Тем паче, когда объект интереса того и гляди преставится? Овчинка выделки не стоит.

- Тем более ты ему прилично так проблем создал… не опасаешься, что мстить будет?

- Не хватало мне всякого дерьма опасаться.

Вот верю, что Еремей даже сплюнул.

Глаз открыть не могу. Но дышать уже легче, как-то будто бы тело вспоминает, каково это – дышать. А в горле сухо-сухо. Они меня хоть поили? Если так, то мало… надо бы знак подать.

Или не надо?

Хотя… сколько ни отлёживайся, до конца времён не спрячешься. Михаил Иванович точно или видел тень, или понял, что она есть. И теперь не отстанет. Но пока мы тут и втроём только, то… то об открытии своём он не доложил.

Почему?

Не из любви и христианского милосердия, это точно. А значит… значит лежим и слушаем дальше. Внимательно так.

- А денька через два-три и похороним тихонечко… - под Михаилом Ивановичем заскрипел стул. – И после нынешнего ни у кого лишних вопросов не возникнет.

- Так-то оно так, - Еремей вот не спешил радоваться чудесному плану. – Только… а если и вправду помрёт.

- Говорю же, на всё воля Его.

- Не юродствуй.

- Не помрёт, уже вон в себя приходит… лежит, слушает. Хитрый он у тебя. Часом не кровная родня-то?

- Нет.

- Ну да… ну да… воды дать?

Это уже мне. И притворяться, что не понимаю и не слышу, глупо. Да и пить охота. А потому разлепляю с трудом губы и сиплю. Хочу ответить согласием, но из горла будто шипение какое-то вырывается. Но понимают меня правильно. И шершавая рука просовывается под затылок, приподнимая голову, а к губам прижимается холодное горлышко фляги. Воняет травами, и стало быть, не просто вода.

- Вот так, потихонечку, - говорит Михаил Иванович. – По глоточку… не торопись… и не дёргайся, оно сперва всё болеть будет.

- Зараза ты, Мишка… - теперь в голосе Еремея нескрываемое облегчение.

- Не я такой, жизнь такая.

Где-то я уже это слышал.

И фыркаю. И почти давлюсь отваром. Он идёт в нос и вытекает струйками, опаляя слизистую. Я кашляю, захлебываюсь, глотаю. И успокаиваюсь.

Тело и вправду болит.

Каждая мышца.

Каждая кость.

- Что… это… было? – напившегося, меня укладывают снова, правда, подпихнув под голову ещё одну свалявшуюся подушку, то ли чтобы мне удобнее было, то ли чтобы не блеванул ненароком, потому что выпитое встало колом.

Глава 4

Глава 4

«Лавка купца 1 гильдии Крушинникова предлагает защитные амулеты высочайшего уровня, изготовленные из костей и крови тварей опричных. Собственное производство. Собственная команда добытчиков. Изготовление на заказ и по индивидуальному проекту. Дополнительное придание изящного вида с помощью золота, серебра или эмалевого письма. Государственная лицензия. Особое разрешение Священного Синода»

Известия.

Просто.

А когда оно просто было? Вот… даже в яслях, помнится, всё было уже непросто. И да, таки прав Михаил Иванович, с каждым годом оно только сложнее становилось.

Тень курлыкнула, со мною соглашаясь, и на дознавателя выпялилась. Глаза у неё круглые, навыкате, причём расположены по-птичьи – с боков головы.

Сам дознаватель тоже тень разглядывает.

С любопытством немалым.

- В монастырь я не поеду, – предупреждаю, потому как пауза очень уж затянулась.

- Монастырь? А… Еремей, вот нехорошо детишек стращать, - Михаил Иванович руку протянул и тень осторожненько так, готовая в любой момент отпрянуть, принялась обнюхивать пальцы. – Тем паче байками этими…

- Хочешь сказать, что нету закрытых монастырей?

- Отчего же… есть… закрытые. Всякие. Одни вот для грешников поставлены, которым в иных местах покаяние получить невозможно. Помнится, в прошлом году случилась нехорошая история с боярынею Нахимовой… род древний, славный. Судить и позорить? Такую славу после вовек не отмыть, а они, как ни крути, родня государева. Простить? Тоже невозможно, как и определить в тюрьму аль лечебницу… вот и остаётся, что большое покаяние. И поверьте, многие предпочли бы каторгу.

Верю.

Охотно верю.

На кончиках пальцев появляется свет, и тень, выгибая спину, фырчит и ухает, а потом всё же пытается ухватить эту каплю света клювом. Но обжигается и, тряся головою, отступает.

- Есть и такие, в которых исследования проводят, - спокойным тоном продолжает рассказывать Михаил Иванович. А он себе верен. Вон, продолжает играть в откровенность с доверительностью. – В Синоде давно уже поняли, что прогресс не остановить…

- И надо возглавить.

- Хорошая мысль, - соглашается Михаил Иванович. – Но пока, к сожалению, до неё не дошли. Да и не всё-то интересует. Электричество там, магнетизм и прочие штуки – это всё мирское. Синоду интересны исследования касаются сути миров, прорывов… или воздействия сил иных на природу, зверей.

- Человека.

- Именно.

- И… как?

- Не так страшно, как ты себе нарисовал, мальчик. Мы скупаем изменённых животных или растения. А что до людей, то иные силы вызывают многие болезни. Наши целители пытаются отыскать способ спасти. Та же гнилая горячка, вспышки которой происходят то тут, то там. Чёрный мор. Красная язва… привычные болезни под влиянием иных сил меняются, становясь куда более заразными и смертельными. Мы же пытаемся отыскать способы сдержать их. И да, в закрытых лабораториях Синода мечтают поработать многие ученые, поверь… Эти монастыри, если так-то, заперты скорее для безопасности, нежели из желания сохранить какую-то тайную тайну.

Мы с Еремеем делаем вид, что верим.

А Михаил Иванович кивает, принимая правила игры.

- Но если физические изменения, телесные, заметны глазу, то с душой сложнее… тени и на души влияют.

Как та девушка, которая убила себя?

Или вот Зорька…

- Зорька?

- Сумеречники – это крайность. Они довольно редки, поскольку люди всё же в большинстве своём опасаются теней и знают, сколь те опасны. Но да… куда чаще люди просто меняются. Становятся злее. Раздражительней. В душах пробуждаются гнев ли, ярость, тоска…

Уж не та ли, которой мается Савка. И теперь вот я чувствую его присутствие, таким слабым-слабым эхом, будто даже не человек он, а отражение его в старом тёмном зеркале.

И слова сестрицы всплывают в голове.

Савка – очередной… козлёнок, как она выразилась? Которого я вроде как взял под опеку, но меж тем с радостью вытеснил, занял и его тело, и его жизнь, говоря себе, что без меня он не справится.

Но он и вправду не справится.

- Есть ещё обители для отроков. Сирот, оставленных монастырю… или иных. Одна из моих задач – путешествуя, приглядываться к тем, кто юн и благостен, - Михаил Иванович почему-то отвернулся и мне почудилось, что в словах его скользнуло такое вот… словно издёвка?

Насмешка?

- Одарён? – уточняю я.

А что, собрать под рукой дарников и воспитать их в нужном ключе…

- Скорее способен принять наш дар, - он ответил, пусть и не сразу, и вновь потянулся к тени. – Но это… иное. Это тебе не грозит.

Тень попятилась.

Однако и она любопытна. А капля света на пальцах манила, дразнила, и тень, решившись, подскочила, расправив куцые ошмётки крыльев, и каплю цапнула.

И проглотила.

Глава 5

Глава 5

«Страховое общество «Россия» осуществляет страхование пассажиров на короткий и долгий срок. Приобретайте страховые билеты на кассах вокзалов»

Ведомости

Метелька крутился и то и дело тянулся к ушам, словно проверяя, на месте ли, не отрезал ли Еремей часом, когда стриг. И голову вот тоже трогал, потом морщился и на лице его возникало преобиженное выражение. Впрочем, стоило пальцам коснуться добротной, пусть и не новой, шинельки и обида исчезала, а выражение становилось уже задумчивым.

Оно, конечно, волос жалко, обкромсали нас знатно, но ведь отрастут. А такой одёжки у Метельки прежде не было.

- Глянь, - шептал он мне намедни. – Ты только глянь, Савка, какая!

И рубашку пихал, сам щупал и бормотал что-то про полотно, которое и толстое, и мягкое.

Нет, одежда неплохая. Не самая новая, но новую тут, сколь понимаю, далеко не всякий себе позволить может. Это вот бельё Еремей новое выправил, за что ему большое человеческое спасибо. Что до формы, то, подозреваю, куплена она была в лавке старьёвщика, которых по пути к вокзалу попадалось множество. И я с удивлением понял, что секонд-хенд – это далеко не нашего времени придумка. Ладно, главное, что сидела форма эта, про которую я из Метелькиного словесного потока понял, что она не просто так, но гимназическая, почти нормально. Чуть великовата, ну так не мала же.

Так Еремей сказал.

И велел ремни затянуть потуже.

- Не отставайте, - велел Еремей, не оборачиваясь. – Почти уже. Вона, сейчас вокзал будет.

Вокзал.

Четыре дня прошло с того разговора, который я всё как-то пытался уложить не то в своей, не то в Савкиной башке.

Четыре дня.

Два я лежал пластом, пытаясь в себя прийти. А на третий приключился визит Антона Павловича, блуждающий взгляд которого ясно говорил, что мыслями добрейший целитель где-то весьма далеко, да и вообще соображает он мало.

- М-мёртвый… с-совсем м-мёртвый, - сказал он, так и не рискнув отлипнуть от косяка.

- А то, - согласился Еремей. – И ты, падла, виноватый…

- Я? – удивление искреннее. – Я нет…

- Ты в каком состоянии? Да я жаловаться буду… я… - Еремей перехватил целителя за шкирку и рывком подтянул к кровати, на которой я старательно изображал покойника. Антон Павлович вяло трепыхался, а Еремей тыкал и тыкал носом в мою холодную руку.

А то… льда вон сколько извели. Едва вовсе не отморозили.

И не то, чтобы особо нужда была, но Еремей сказал:

- Мало ли, как эту погань допрашивать станут. Он должен быть уверен, что ты покойник.

Лицо мне тоже побелили, а после посыпали какой-то хренью, вроде как плоть разлагаться стала. Ну а уж вонь обеспечил кусок мяса, сунутый в постель.

В общем, Антона Павловича вывернуло, и Еремей с чувством выполненного долга выставил его за дверь пинками. Теперь наш дорогой целитель даже исповеднику на чистом глазу скажет, что я точно помер.

Потом меня отмывали.

И снаряжали в гроб, который предусмотрительно заколотили, потому как помер я от тёмной заразы, да и был некрещёным, и значится, хоронить меня надобно за кладбищенскою оградой и лучше без посторонних, чтоб зараза на кого не перекинулась.

Нет, Еремей уже просветил, что у Охотников свои обычаи. Но для местных деревянный ящик, от которого характерно пованивало тухлятиной – а что, ударила поздняя жара и покойнику положено было слегка подпортиться – стал вполне себе аргументом.

Провожать собралось немало народу. Не из сочувствия к нам с Савкой, скорее из любопытства:

- А я тебе говорю, что спалят. Как есть спалят! – я не узнал, кому принадлежит этот вот тонкий нервный голос. – Потому как если не спалит, то точно мертвяком вернётся! Проклятый…

Батюшка Афанасий заткнул говоруна, во всяком случае звук затрещины был звонким, а голос – характерным:

- Разошлись вы, отроки… - прогремело на заднем дворе. – Помолимся за душу…

В общем, желающих возражать не нашлось, а потому выезжали мы со двора на скрипучей телеге, запряжённой меланхоличным мерином под многоголосую молитву. Телегой управлял Еремей, желающих помочь ему не сыскалось. А он и не настаивал. Вывез на берег реки. Там-то уже ящик опустили в загодя выкопанную яму, а после и подпалили на радость тем, кто пришёл поглядеть.

Горело…

Не знаю. Не видел. Моё дело было – тихо и ровно лежать в узкой нише, которая обнаружилась в дне телеги. Причём не сказать, чтоб под меня сделана. Что-то в ней и прежде возили, явно незаконное, но мелкое. А потому пришлось распластаться, что та камбала под китом.

Еремей сверху сена кинул.

Шинель свою…

Лучше бы мне дал. Лежать было тесно и жёстко, и ещё шея зачесалась, а потом и всё тело разом, то ли от нервов, то ли от мелкого мусора, который просыпался сквозь щели в дереве и прямо в одежду. Обломки сухих стеблей и вовсе пробивали ткань, царапая кожу, что иглы. Я из последних сил удерживался, чтобы не ёрзать и не чесаться, если не руками, то хоть бы всем телом об доски.

Глава 6

Глава 6

«Таким образом, при неуклонном соблюдении этого правила гимназии и прогимназии освободятся от поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детям коих, за исключением разве одаренных гениальными способностями, вовсе не следует стремиться к среднему и высшему образованию»[1].

Из доклада министра просвещения Деянова

На вокзале было людно.

Да и сам вокзал этот такой… непривычный, что ли? Низенькое строение мышино-серого цвета, но с четверкой колонн и портиком, на котором красовался имперский орёл. Длинные платформы и характерный запах разогретого колёсами железа. Дым. Суета.

Крики.

Носятся мальчишки-газетчики, орут, но чего – не разобрать. Важно шествует баба с лотком и парой сумок. В сумках, заткнутые тряпьём, чтоб не выстывали, лежат пироги, которые она время от времени докладывает на лотки. Чуть в стороне гуляет ещё одна, ревниво поглядывая на соседку.

Суетятся грузчики.

Кто-то волочёт огромный, едва ли не больше его самого, чемодан. Кто-то тележку тащит, на которой этих чемоданов целый выводок, да ещё и клетка. И тут же крутятся мальчишки, явно примеряясь, можно ли стянуть чего. Дворник в замызганном фартуке, заприметивши эту стайку, грозит им метлой, и мальчишки отступают, теряясь средь народу.

А тут людно. И если за нами следят – а я готов поклясться, что следят – то кто, не поймёшь. Тень в такой толпе выпускать бесполезно, только потеряюсь, отвлёкшись.

- Рядом, - в который раз повторяет Еремей. И я спешно поправляю очки, выданные мне с прочим облачением.

Ну да, глаза у меня странные.

Приметные.

И мы идём. Еремей, что подобно ледоколу рассекает толпу, и следом, в фарватере, мы с Метелькою тащимся.

- Это, - долго молчать Метелька не способный. – Вона, видишь? Это «Стрела». Она прям на столицу идёт…

Поезд, причаливший к первой платформе, выделялся узорами на железной морде своей, витиеватыми львами на боках и всенепременными гербами, с которых даже золочение не пооблезло. Ну или не потонуло под слоем гари.

- Там только вагоны первого и второго классов, - продолжает нашёптывать Метелька, впрочем, не отставая от Еремея. – Вона… те, которые синие, это первый. Только для чистой публики. Даже купцов, говаривают, не всяких пустят, если только первой гильдии… ну или есть медалька почётного гражданина. А ежели нету, то пожалте во второй. Вона, рыжие, видишь?

Вагоны поблескивали на солнышке. Широкая боковина ближайшего была открыта, и человек в форме, полусогнувшись, с видом прелюбезным, что-то втолковывал серьёзных форм даме.

- А нам?

- А нам не на «Стрелу», - отозвался Метелька, не без труда оторвав взгляд от вагонов с их показною роскошью, внешнею позолотой и вензелями. – Нам вона… туда.

Наш поезд был куда как попроще. Невысокий, какой-то вытянутый локомотив, черный то ли от краски, то ли от покрывавшего его слоя копоти. Обязательные орлы и те едва угадывались на боковинах. Тут вагоны были зелеными и мышасто-серыми[2].

Людей здесь было куда как поболе. Толпа растянулась вдоль поезда, ничуть не опасаясь, что соседний, та самая «Стрела» может тронуться. Детишки и вовсе без страху заглядывали под колёса, не удивлюсь, что и лазили там же.

- А нам в какой вагон? – поинтересовался я у Еремея.

- Третьего классу, - отозвался он. – Сейчас глянем, где не сильно людно…[3] Куда прёшь, дура?!

Это адресовалось юркой бабёнке, что попыталась протиснуться вперёд. Та отскочила в сторону и разразилась бранью, впрочем, тотчас переключившись на кого-то другого.

В вагон мы всё-таки забрались.

Был он длинен и узок, тёмен, поскольку окна здесь оказались мелкими да и те из дурного, мутного стекла. И света сквозь них почти не проникало. А ещё в вагоне курили.

Прямо внутри.

И без того насыщенный ароматами человеческого пота и иных, не самых приятных запахов, воздух пропитывался и табачным дымом. Казалось даже, что сам вагон наполнен седым густым туманом, в котором лишь отдалённо угадывались силуэты людей.

Еремей, минув пяток лавок, остановился возле одной, на которой устроился тощенький мужичок с сигареткой.

- Сгинь, - велел ему Еремей, и мужичок подчинился, прихвативши с собой грязный тюк. – А вы, оглоеды, двигайтесь к окошку, там, глядишь, и приоткрыть выйдет.

Вышло.

Правда не с первого разу, потому как что-то заело, но Еремей справился.

Чтоб вас всех. Да тут доехать и не задохнуться – само по себе квест. Вагон же продолжал наполняться людьми.

- А я говорила… говорила, надобно раньше! – нервный женский голос раздался где-то вдалеке, и тотчас стих, перебитый сочными матюками.

Да уж, публика собралась разношёрстная. Хотя рядом с нами и не рисковали садиться. Подходили, но завидевши грозную фигуру Еремея в шинели, на которой он для этакого случая повесил пару медалек, убирались подальше.

Глава 7

Глава 7

«В Шербуге на днях спущен огромный броненосец «Жюль Ферри», представляющий последнее слово техники. По заявлению главы ордена тамплиеров, корабль предназначен для несения патрульной службы в водах близ побережья Африки и оснащён таким образом, дабы противостоять всем возможным угрозам»

Известия

Михаил Иванович в тот раз был довольно многословен, и я тогда всё гадал, то ли привычка это, то ли в ворохе пустых слов и рассуждений он пытается скрыть что-то действительно важное.

На самом деле всё просто.

Оно и на самом деле было примерно так, как в постановке батюшки Афанасия.

Земля содрогнулась. Небеса полыхнули кровавым светом. Горы рассыпались, моря поднялись волнами до самых-то небес, а после уж наступила долгая ночь.

Ну, так в хрониках сказано.

Сам-то Михаил Иванович не уверен, что ночь эта и вправду длилась тридцать лет и три года. Он, как мне почудилось, к хроникам относился с изрядной долей скептицизма. И я согласен. За тридцать лет всё бы вымерзло и вымерло.

Я ещё тогда подумал, что всё вот это – сотрясание земель, волны и небо горящее – очень похоже на падение метеорита. Ну и ночь. Пепел там поднялся заслоном от солнечного света или ещё чего, в общем, что Земле здешней не повезло – это было ясно. А вот насколько – стало ясно не сразу.

О первых тенях упоминаний мало. И не потому, что не сочли важными, скорее уж упоминать было некому: живых не оставалось.

К тому времени, как тьма не отступила, но поредела – речь шла о Великих Сумерках – люди отыскали способ как-то восстановить связи. Самые смелые рискнули выходить из городов, и подозреваю, что не от любопытства, а в поисках жратвы, ибо про Великий Голод хроники упоминали не единожды.

Уходили и находили.

Разорённые деревни, в которых оставались лишь мертвецы, причём в запертых домах, без следов насилия. При том, что и скотина подыхала, но с голоду…

А потом кто-то столкнулся с ожившим мертвецом.

И ещё кто-то пропал.

Ну, про Вышний свет и дары Михаил Иванович рассказал очень скупо, разом утративши своё предыдущее многословие. Из чего я и сделал вывод, что не всё так просто и патриотично.

- …а вот вы, возможно, слышали, - голос Лаврентия Сигизмундовича обрёл пьяненькую плавность, но с нею и силу. И теперь звучал вполне себе громко. - …что на Международной выставке в Лондоне…

Научным прогрессом Лаврентий Сигизмундович весьма интересовался.

Не о том.

Итак, спустя какое-то время после катастрофы, в которой человечество выжило и вправду чудом, хоть и крепко поредело, стало ясно, что мир переменился окончательно.

В нём появились тени.

И те, кто был способен видеть эти самые тени и воевать с ними. Изначально речь шла о дюжине храбрецов, которые под предводительством князя Володимера отправились в мир иной, где и встретились с тою, кого Михаил Иванович старательно не называл по имени. Ну и вернулись с новым знанием, а ещё с силой, дабы защищать людей.

Сходную же силу обрели и те, кто встретился с сущностью… противоположного толка? Михаил Иванович прямо сказал, что, мол, ангел спустился и далее всё согласно официальной версии. Но как-то я ему не поверил. Нет, в то, что встретились люди с кем-то – поверил.

Но вот ангел ли это был…

Ладно. Главное, что сущность эта наделила даром первого из рода Романовых, а тот передал уже своим детям, коих было аж дюжина. Дар до сих пор переходит. И да, во всех мало-мальски крупных городах столоночальник от рода Романовых.

Защитой от теней и благословением вышним, как оно исстари заповедано было.

Дальше, если верить синоднику, было всё ещё проще.

Охотники искали полыньи и били тварей. Романовы хранили тех, кто в городах обретается. Церковь, которую возглавил тоже один из Романовых – с той поры так и повелось, что Патриархом может быть лишь Светоносный – несла искры дара туда, куда не доносили Романовы.

В общем, если не мир с благодатью всеобщие, то всяко какое-никакое равновесие. И люди научились жить. Приспособились.

Потом совсем приспособились.

И с каждым поколением приспосабливались всё лучше и лучше. А ещё их становилось всё больше и больше. От исходных родов Охотников откладывались малые, а от них – ещё меньшие… страна большая, работы всем хватало.

Как-то сами собою встроились в эту структуру дарники, сделавшись новою элитой, ибо помимо теней и тварей бесплотных оставались дела земные во всем их многообразии.

Не жизнь, а сказка.

Кто и когда понял, что тени – это не только опасные твари, но и ценный ресурс, Михаил Иванович не знал. То, что их изучали, понятно. Врага надо знать и всё такое… но в какой-то момент фокус внимания изменился. И из крови тварей опричных получили первое лекарство. Весьма опасное, по сути являвшееся сильнейшим ядом, но всё же…

Потом оказалось, что из костей можно делать не только защитные амулеты, но и те, что усиливают способности дарников.

Глава 8

Глава 8

Пиканье.

Надо же, какой мерзкий звук. На нервы действует, а главное я сразу понимаю, что я снова… там? Тут. Вот хрень… ладно, авось, ненадолго.

Открыть глаза.

Палата. Родная. С потолком, в каждой неровности знакомым. Трещин в нём нет, всё ж место приличное, а неровности имеются. И ещё цвет неравномерный, но это если приглядеться.

Голову налево.

Приборы.

Направо… шея ноет, затекла. Сесть не пытаюсь. Просто лежу, свыкаясь с телом и пытаясь сообразить, что же произошло. Судя по тому, что меня снова опутывали провода – хорошо хоть без маски на рожу обошлось – ничего хорошего.

Так… надо… как-то дать понять, что я жив. И уточнить детали заодно уж.

Ну, раз я всё равно тут.

Вместо этого закрываю глаза и пытаюсь нащупать нить, которая связала меня с Савкой. И с немалым облегчением понимаю, что есть она. Что если потянуть… нет, тянуть пока остерегусь.

У меня ещё дела остались. Неоконченные.

- Эй, - голос хриплый и надсаженный, что нормально, но на него отзывается охранник.

- Савелий Иванович, - взволнованная рожа расплывается улыбкой. – Вы живы…

- Не дождетесь. Кликни кого.

Приказ выполняется немедленно. В палате скоро становится людно. Меня привычно тормошат, осматривают, потом что-то там глядят на мониторах…

- Как же вы так, Савелий Иванович, - говорит с укоризною доктор. – Заставили нас поволноваться.

Хочется ответить, что работа у них такая, волноваться и вообще им за это платят, но сдерживаюсь. Всё-таки поганый у меня характер.

- Что произошло? – спрашиваю.

- А вот это я хотел бы сам узнать. Вы были стабильны. Более того, в любом ином случае я бы рекомендовал выписку, но вот… что вы делали в палате у Ольги Николаевны?

- А это кто?

- Ольга Николаевна Земская, - и гляди так, будто я вот должен догадаться.

Похоже, это та женщина, которая умерла. Кстати, интересный момент. Выходит, что именно приближение смерти я и почуял? Связанное с лилейным ароматом? И сама эта смерть если не открыла, то приоткрыла врата? На ту сторону?

- Не помню, - вру. – Просто вот… ехали… и показалось, что зовёт кто-то. А там никого. Я и заехал.

- И велели охраннику выйти?

- Меня в чём-то обвиняют?

- Не думаю, - доктор смотрит этак, с прищуром. – Ольга Николаевна… скажем так… пребывала в том состоянии, когда каждый час её мог стать последним. И её дочь не будет выдвигать претензий.

Хотя всё одно неприятно вышло.

- Я хотел расслышать. Показалось, что она говорит что-то такое… вот и хотел.

Он кивает, мол, объяснение принято.

- А потом в груди закололо…

- Сердце остановилось, - это уже сказано серьёзно. – Инфаркт…

Вот тебе, Громов, и цена за эксперимент.

- Вам повезло, что появилась дочь Ольги Николаевны…

Дальше я слушал вполуха.

Ну да, меня предупреждали, что чудеса бывают с подвохом. Чаще всего только такие и бывают. Распад опухоли. Изношенность организма. И надо себя беречь.

Поберегу…

И подумать бы стоит. Надо всем… но мне вводят какую-то пакость, отчего сознание проваливается в вязкий сон. Да, домой теперь точно не выпустят.

Хорошо, в парке погулять успел.

Точно.

И Виолеттка… слово надо держать.

…вставай, - голос Метельки пробирался сквозь дрёму. – Вставай, Савка…

Я на той стороне?

Не удивляет. И давлю зевок, потому что спать хочется зверски.

- Давай, пошли погуляем. Тут станция.

Я слегка неловко спускаюсь, больно задевая боком острый угол полки. Вот же ж… и главное, сам дурак, винить некого.

- Тут дядька Еремей велел выходить на станцию, он с этим, смешным, пошёл договариваться, чтоб нас в вагон второго классу взяли! Здорово, да? Поедем, как благородные!

Тень была внутри.

Савка тоже. Надо что-то с ним делать. Но что? Вернуться туда и затребовать к себе детского психолога?

- Еремей его охранять подрядился, - поясняю Метельке. – Этого… как его… советника.

- Титулярного советника, - Метелька поправляет меня. – Хороший чин. Дворянский. И с окладом почти в триста рублей…

- В месяц?

- В год. Плюс часто ещё квартирные положены, - Метелька принялся загибать пальцы. – Пошивочные, на построение мундиру. На дрова… но тут как где, порой и не отчисляют.

Мда. И снова не понимаю, много это или мало.

Свои деньги, припрятанные в приюте, я, точнее Метелька, которому это и было поручено, передал Еремею. Так оно и толку больше, и сохраннее.

Глава 9

Глава 9

«…таким образом запрет, положенный сотни лет тому назад и, несомненно, актуальный в те стародавние времена, в нынешних видится избыточным. Напротив, по нашему мнению надлежит не запрещать, но поощрять исследования, направленные на взаимодействие разнозненных факторов с тем, дабы ясно и с полным пониманием установить, каковые из них и при каких условиях приводят к возникновению прорывов»

Из докладной записки от Академии наук к Государю и Священному синоду.

Появление Еремея избавило меня от необходимости что-то говорить. И ведь главное опять пропустил. Готов был поклясться, что ещё пару секунд тому не было никого рядом, и вот уж за нами возвышается массивная фигура:

- Доброго дня, ваше благородие, - и главное голос почтительный, но без тени подобострастия. – Что-то случилось?

- Случилось? Ах нет… скорее вот решил побеседовать. Смотрю два юных отрока и без присмотра. Обеспокоился. Твои, стало быть?

- Мои, - Еремей чуть заметно хмурится.

- Ба, какие люди… - а вот появление душителя свобод или чего он там придушил, я заметил. Он подходил неспешным шагом, изрядно припадая на левую ногу и её же подволакивая. – А мне говорили, что ты спился и помер.

- Пытался. Не получилось.

Протянутую руку Еремей пожал и очень осторожно, недоверчиво даже.[1]

- Слабо старался, выходит.

- Знакомы? – уточнил господин, указывая на Еремея.

- А то как же… это ж Еремейка-Волкодлак!

И улыбка у него кривая, но в целом дружелюбная, хоть и зубов во рту не хватает, а те, которые есть, желты и кривоваты.

- Известная личность.

- Погодите… - начал было господин, явно что-то припоминая, и взгляд его переменился, сделавшись ещё более цепким да внимательным. Впрочем, продолжать он не стал. – Выходит, ты и ныне детишек воспитываешь?

- Да как воспитываю… так, взял приглядеть. Везу вот к границе. Там, чай, проще и кусок хлеба добыть, и выучить своему делу. Если повезет, то в училище какое пристрою. А нет, так и с моим умением худо-бедно проживут, - ответил Еремей и одну руку положил на моё плечо, а другую – на Метелькино. – Как-то от так, ваше благородие.

- Бери выше, Еремей. Сиятельство…

- Извините. Не признал.

- И не надо, - человек в костюме снова бросил взгляд на часы. – Скоро уже… ты, стало быть, служил?

- А то, - ответил Лаврушин. – Ещё как… такой бес, что прямо хоть сейчас обратно взял бы. Как, Еремей? Пошёл бы служить под мою-то руку? Не обижу…

А Еремей у нас, однако, нарасхват.

- Боюсь, не получится. Извиняйте, ваше благородие. Обязательства у меня. Да и здоровье уже не то. Вона, проходчиком подвизался одно время, там и подхватил заразу. Так-то попритихла сейчас чутка, но в любой момент…

Он и покашлял так, душевненько.

- Дети опять же. Куда их? Обратно в приют?

- Так… устроим. В училище, как ты хотел. А что хворобу, целителям покажем. Целители, чай, у нас хорошие…

- Это бы славно… но я тут слово дал. Сопровождаю вон господина титулярного советника до Менску. А слово держать надобно.

- Ну а после Менску?

Вот привязался-то!

- Погоди, Пётр Васильевич, - остановил его господин. – Вы карточками обменяйтесь, а там уж после, как доедем, там и решите.

- Доедем… доедем ли ещё. Как-то неспокойно мне, Алексей Михайлович, - Лаврушин сунул пальцы под воротник. – Вот как будто петля шею жмёт. Верная примета… Еремей, ты со своим советников в каком вагоне?

- Да вон, - Еремей махнул. – Стоит.

- Третьим классом что ли? – удивился Лаврушин.

- Так мне не по чину во второй лезть, а Лаврентию Сигизмундовичу все никак не удаётся место найти.

- И не удастся, - произнёс Алексей Михайлович презадумчиво. – Вагоны закрыты для посторонних. Пётр Васильевич, вы ему верите?

- Вот как себе. И надо, надо к нам… Алексей Михайлович, меня аж потряхивает уже. Надо…

- Один человек…

- Смотря какой человек. Иной и один сотворит больше, нежели какая дюжина, - щека Лаврушина дёрнулась. – Неспокойно будет…

- Хорошо. Вы тут распорядитесь, стало быть. Скажете, что я дозволил. На этого вашего титулярного я сам гляну… а после уж проинструктируйте должным образом, чтоб под ногами не крутился, если вдруг…

Он снова посмотрел на часы.

Потом перевёл взгляд на нас. Поморщился, будто раздумывая о чём-то таком, что категорически ему не нравилось, но и не думать об этом он не мог.

- Твои мальчики могут пройтись по вагонам?

- Пройтись-то могут, чай ноги не отвалятся, - руки Еремея предупреждающе сжали плечи, намекая, что в присутствии людей важных отрокам надлежит помалкивать. – Только дело такое… кого ловить пытаетесь?

Революционеров.

Глава 10

Глава 10

«Заработную плату довели до минимума. Из этого заработка капиталисты без зазрения совести стараются всевозможными способами отнимать у рабочих трудовую копейку и считают этот грабёж доходом»[1]

Запрещённая листовка

Вагон второго класса весьма разительно отличался от того, в котором ехали мы, не говоря уже о тесном и узком вагоне четвертого класса. Здесь пространство разбивалось на уже знакомые мне купе, двери которых выходили в общий коридор. От края до края растянулась ковровая дорожка. В такт движению поезда покачивались шторки на окнах. А высокие узкие то ли вазы, то ли ещё что, поставленные в углах вагона, оставались неподвижны, как и тусклые прямоугольники икон.

Тень они не впечатлили.

Она остановилась, крутанула башкой, что вызвало у меня лёгкое головокружение, а потом прижалась к стене, той, что с окнами, и двинулась по коридору.

Соседнее с нами купе было пустым. Это было видно, поскольку дверь открыли и закрепили.

Дальше.

Еще пустое.

А вот из третьего раздавались приглушенные голоса.

- …а я ей и говорю…

Взрыв хохота. И ворчливое:

- Допрыгаешься ты, Семёнов…

В купе на четверых вместилось восемь военных, в мундирах, при оружии, но вида довольно простого. Солдаты, похоже. Или младший офицерский.

Тень метнулась под ногами и, не обнаружив ничего интересного, двинулась дальше. Ещё купе… здесь было тихо. Пара дремала, забравшись на верхние полки, как были, в обуви. В уголке молился мрачного вида бородач, а напротив его хрупкий какой-то совершенно невоенный с виду очкарик, задумчиво чистил пистолет.

Я шёпотом пересказываю увиденное Еремею.

А тень шла дальше.

Еще пара солдатских купе. И снова пустое.

А вот дальше уже дверь заперта:

- …а его вид? Ладно, лицо… в конце концов, шрамы украшают мужчину. Но эти руки… отвратительно. Вы когда-нибудь обращали внимание на его руки?

- Уймись уже, Лёвский.

- Отчего же? Тебе неприятно? Но я ведь правду говорю! Он перчатки явно на заказ шьёт, потому что в обычные такие лапищи не влезут. Вот что ни говорите, но руки выдают происхождение в первую очередь. И не только они…

- Опять ты о своём… задолбал, - лежавший на второй полке парень накрыл лицо бархатной подушкой, но это не помогло.

- Это не моё! Но если бы ты взял на себя почитать труды Аммона[2] или хотя бы Гранта[3], ты бы понял, сколь они правы! Общество неоднородно и никогда не будет однородным. И глупо отрицать это, как и закрывать глаза. Если принять во внимание данный факт, то очевидно, сколь смешны и бестолковы попытки революционеров снести сословные границы. Их не убирать надо, а делать прочнее…

- То, что ты Лаврушку не любишь, мы уже давно поняли. Хватит нудеть… давай лучше в картишки? – предложили через подушку.

- Это не вопрос любви или не любви как личного выбора! Это вопрос расовой чистоты! Вы видели, сколь он смугл и чёрен? А его нос? Очень характерная форма. Такая выдаёт еврейское происхождение…

- Слушай, заткнись, а? Ну какая тебе разница?

- Какая? Действительно, Конопатский, тебе, может…

Распалившийся молодчик явно позабыл, где находится. А мы вот пристальней глянули, кто там за расовую чистоту душой болеет. Ну да, вроде офицерик. В погонах местных я ещё не разобрался, но точно не из солдат. В форме, и та сидит хорошо, значит, шита по заказу. А сам – ну чистый ариец.

Даже в моём черно-белом кино.

Черты лица чёткие, прямые.

Нордические, мать его…

- …и безразлично, что чистая кровь великой расы размывается, но мы должны думать о будущем! О России…

- Будущее которой Лавр изничтожит, - меланхолично ответил лежащий на полке парень, подкидывая в руках колоду карт.

- Ладно… дело даже не в коварстве этой расы, но в том, что их кровь не способна принять дары! Это все знают. И сам Лаврушка, в нём же ни капли силы нет…

- Он и без неё неплохо справляется, - отозвался смуглокожий парень, который до того книгу читал. И её заложил пальцем. – Более того, в этом конкретном случае сила скорее во вред. Сам знаешь. Или ты на курсах только про расовую чистоту слушал? И вообщё, Лёвушка, Ты сперва сделай столько же для государя-императора и страны, а потом уже и пасть разевай, кто там еврей, а кто правильной крови.

Он зевнул, прикрываясь книгой.

- А будешь опять орать, я тебе сам нос сверну… в русском народном обычае, заметь.

- Вот сразу видно нуворишей… - бросил обиженный Лёвский, но на место присел. – Вы просто не способны сполна оценить опасность, которую представляют жиды. Не хотите понимать их коварства и…

- Мы не «не хотим понимать», - донёсся голос со второй верхней полки. – Мы устали слушать это вот всё. Ты лучше вон, как революционеры, собери кружок и втирай таким же блаженным великие идеи. А нам дай поспать.