Громов. Ты (не) моя проблема

Пролог

Сердцебиение падает!

Голос, чужой и далёкий, пробивается сквозь густую пелену, словно эхо из подводного мира. Я пытаюсь разлепить веки, но они налиты свинцом, словно зашиты невидимыми нитями. Темнота обволакивает меня, холодная и вязкая, как осенний туман. И только одна мысль цепляется за край сознания, не давая соскользнуть в бездну: он... Он должен быть здесь.

— Давление сорок на двадцать! Быстрее, чёрт возьми!

Меня везут. Колёса каталки грохочут по кафельному полу, как приговор. Руки онемели, ноги — словно чужие, отрезанные от тела. Странно... Ведь всего миг назад я сидела в машине. Вечерний сумрак, слепящие фары встречных фар, раскат грома — и внезапный, оглушительный удар. А потом его крик, раздирающий ночь, полный такой боли, какой я никогда в нём не слышала.

— Уберите его отсюда!

— Господин Громов, отойдите! Вы мешаете!

— Я никуда не уйду.

Его голос — низкий, хриплый, сломанный. Для него это так нехарактерно: слишком живой, слишком уязвимый, пропитанный страхом, который он всегда прятал за маской льда. Этот страх режет меня острее, чем боль в груди. Я пытаюсь вдохнуть глубже, но воздух царапает горло, как наждак. Где-то рядом пищит монитор — пронзительно, лихорадочно, подгоняя сердце, которое и без того колотится в панике.

— Она теряет кровь! Много!

— Готовьте операционную! Немедленно!

— Нет.

На миг всё замирает. Даже приборы, кажется, прислушиваются, затаив дыхание.

— Если с ней что-то случится... — его голос опускается до шёпота, но в нём звенит сталь, готовая разить. — Здесь не останется ни одной живой души.

Он никогда не говорил так. Никогда не позволял эмоциям прорваться сквозь броню. Всегда холодный, как зимний ветер, железный, как его воля. Почему сейчас? Почему этот трепет в голосе, эта отчаянная мольба, скрытая за угрозой? Сердце сжимается — не от боли, а от чего-то большего, от понимания, что под этой маской таится океан чувств, который он так упорно скрывал.

И вдруг — тепло. Оно разливается по моим пальцам, осторожное, трепетное. Чьи-то ладони обхватывают мою руку, словно я — хрупкий хрусталь, способный разбиться от малейшего дуновения. Его ладони. Я знаю это прикосновение — редкое, как комета в ночном небе, но теперь оно говорит больше, чем слова.

— Мая... — впервые по имени, с такой нежностью, что слёзы жгут под закрытыми веками. — Открой глаза. Пожалуйста.

Я хочу. Боже, как я хочу увидеть его лицо — то, что всегда было непроницаемым, а теперь, наверное, искажено страхом. Но тело предаёт меня, ускользает, тает в темноте. Силы уходят, как песок сквозь пальцы.

— Подождите... Анализ крови готов...

— Потом! Нет времени!

— Нет, вы должны знать... Она беременна.

Тишина. Глубже, чем бездна. Больнее, чем любой крик. Она висит в воздухе, тяжелая, как свинец, и в ней — весь наш мир, перевернутый в один миг. Его пальцы сжимаются сильнее, почти до боли, но в этой хватке — не гнев, а отчаяние. В ней — все невысказанные слова, все ночи, когда он уходил в себя, все моменты, когда я сомневалась в его чувствах. Теперь они вырываются наружу: любовь, страх потери, вина за то, что не сказал раньше. Его дыхание у моего уха — прерывистое, горячее, как будто он борется с собой, чтобы не сломаться.

— Живи, — шепчет он, и в этом слове — приказ, мольба, клятва. — Слышишь? Я приказываю тебе жить. Ради нас. Ради... ребёнка.

Темнота тянет меня обратно, в свои холодные объятия. Но теперь в ней нет пустоты. Потому что впервые в жизни Громов — этот несокрушимый, ледяной мужчина — боится. Боится потерять меня. Нас. И этот страх, как маяк, светит в тьме, обещая, что я вернусь.