Гроза

ГЛАВА 1

ПРОЛОГ

Аня вбежала в кирпичную развалюху и прижалась мокрой спиной к стене. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Она понимала, что надо бежать дальше, но тело требовало хоть немного отдышаться. Хватая наполненный водяной взвесью воздух, она медленно сползла по шершавой кладке на ещё сухой замусоренный пол.

Ей было все равно. Надо было укрыться хоть ненадолго. От дождя, от опасности, которая всё ещё могла быть там, позади, идти по её следам. От себя самой. Дрожа от холода и нервного напряжения, Аня посмотрела на улицу через зубастый кирпичный пролом. Она положила руку на живот, ласково погладила его, прислушалась к ощущениям. Потом вторую руку приложила к груди, к частичке колючей прохлады, накрыла ладонью, словно так же оберегая и успокаивая.

Посмотрела в пролом и неожиданно для себя грустно усмехнулась. Снаружи было темно от стены дождя. Грохотал гром, время от времени с почти черного неба срывались ослепительные молнии, оставляя на сетчатке глаз неровный светящийся треугольник – тот самый пролом в стене. Темное небо, кромешный ливень, и полная неизвестность впереди. Совсем не похоже на тот жаркий солнечный день, когда её жизнь решила сделать умопомрачительный поворот. А, нет, одно в этих днях совпадало. Полная неизвестность того, что будет дальше…

Глава 1. Находка на блошином рынке.

Москва в середине июля просто изнывала под тяжестью липкого, раскалённого воздуха. Город напоминал гигантскую пароварку, где даже тени от высотных зданий не спасали от палящих солнечных лучей, а лишь создавали душные колодцы. В выходные дни в такую погоду у большинства разумных людей мысли были только о кондиционере, ледяном стакане, и неподвижности. У тех, кто руководствовался более яркими эмоциями — о речке, озере, пруду и мангальчику под недолго холодное пивко. Но у Ани был свой, большинству показавшийся бы странным, способ пережить это пекло.

Она ехала в метро на «Партизанскую», и пока вагон, с самого утра пропахший потом спешивших за город «безлошадных» москвичей, выплёвывал её на платформу, она уже мысленно вдыхала другой воздух. Воздух, пахнущий не озоном и асфальтом, а пылью столетий, высохшим клеем, грибком старых бумаг и сладковатым тленом ушедших жизней.

Измайловский вернисаж в субботний полдень был испытанием на прочность. Солнце било в макушку, отражаясь от стёкол витрин и жестяных крыш. Аня, в футболке и легких брюках чувствовала, как под лямками рюкзачка влага мгновенно проступает на ткани, а оголённые руки при этом нещадно палит солнце. Но это был её ритуал, её паломничество. Для сироты, выросшей в детдоме под Рязанью, где личная история начиналась с не совсем чистого на деле, но официально чистого листа, старые вещи были не хламом, а уцелевшими островками исчезнувших материков. С малолетства лишенная большинства развлечений, доступного семейным детям, она с головой погрузилась в чтение. Библиотека в детском доме была очень старая, но доверху забитая изношенными книгами, которые стали её самыми близкими и верными друзьями.

И вот теперь, спустя десять лет после того, как она покинула приют, Аня и свою личную жизнь заменила книгами. В них всё было проще. Там всё уже случилось, никуда не денется, и ничто не может ранить. Мир вокруг кажется слишком громким, непредсказуемым и немного чужим. А в книгах — тишина, порядок и смысл. Её пальцы привыкли к шершавой пожелтевшей бумаге, а не к прикосновениям. Её мысли были заняты диалогами с людьми, которых давно нет, но которые понятнее многих нынешних.

Иногда это было прекрасно. Она чувствовала себя избранной, будто общалась с самыми великими умами. Зачем ей пустые разговоры на свиданиях, когда можно узнать, о чём думал философ сто лет назад? Зачем ссоры и недопонимание, когда в романе всё выстроено просто идеально?

Но бывало и по-другому. Когда закрываешь книгу, и в комнате становится слишком тихо. Тишина давит. Руки пусты. И тогда накатывает мысль: герои в этих историях — они жили. Любили, страдали, ошибались, чувствовали. А она только читает о чужой жизни, пока её собственная проходит мимо. Получалось двойное чувство. С одной стороны — это был побег. Бегство от страха, от неуверенности, от возможной боли. С другой — это был особый мир, где она сама себе хозяйка. И ей больше не хотелось никого пускать внутрь.

Она как будто сидела у окна и смотрела на бушующий снаружи дождь, которым была настоящая жизнь, укрывшись книгой, как тёплым пледом. Сухо, безопасно, уютно. Но иногда так хотелось почувствовать на лице эти капли дождя, даже зная, что можно простудиться. А потом она снова открывала очередную книгу, и этот момент проходил. Ведь на следующей странице её ждало что-то удивительное. Так она и жила последние годы — между строк, в мире, который надежнее реального.

Аня медленно шла вдоль рядов, игнорируя вялые крики торговцев, прячущихся под широкими панамами, зонтами и обмахивающимися разномастными веерами, самодельными и нет. Её интересовали не «антикварные» лоты, заполонившие второй ярус слева от лестницы, а следы. Следы прикосновений, следы самой ушедшей жизни. Такое можно было найти только в «народных» торговых рядах, расположившихся вдоль проходов, вне «павильонов».

Среди многочисленных матрёшек, металлической и фарфоровой посуды, советских плакатов, мельхиоровых ложек - стершийся золочёный обрез старого издания, на котором остался отпечаток чьего-то большого пальца. Памятная записка на полях кулинарной книги: «Машеньке на пробу, 12 марта 1957 г. Получилось не очень, тесто кислит». Старая выцветшая фотография неизвестной семьи у ёлки, где кто-то аккуратно вырезал одно лицо.

ГЛАВА 2

Глава 2. Кофейный принц

Работа в кофейне была для Ани не просто работой. Это был своеобразный театр, где она, скрывшись за стойкой эспрессо-машины, становилась наблюдателем и, в какой-то мере, режиссёром маленьких человеческих драм. Утром — нервные «воротнички» из крупных компаний, гулко глотающие ристретто перед погружением в офисное болото. Днём — мамочки с колясками, растягивающие латте на три часа, их взгляд одновременно усталый и острый, сканирующий пространство на предмет детских опасностей и возможностей для социализации. Вечером — свидания, деловые встречи, одинокие люди с ноутбуками, создающие вокруг себя непроницаемый кокон из наушников и экрана.

Аня работала здесь давно и знала всех завсегдатаев в лицо, помнила их привычки: кому пенку снять, кому двойной шот, кому воду комнатной температуры. Это знание давало ей ощущение тихого, почти интимного контроля, островка компетентности в море её собственных неопределенностей. Каждый заказ был для неё не просто строкой в чеке, а ключом к гипотезе о чьей-то жизни.

Вот мужчина в идеально отглаженном костюме, всегда берущий фильтр-кофе «с собой». Его глаза то и дело бегло скользят по часам. «Он не разрешает себе сесть, — думала Аня, чувствуя странную жалость, смешанную с уважением. — Весь его мир — это пунктуальность и движение. Возможно, он боится остановиться, потому что тогда нагонит что-то, от чего убегает. Или просто очень ценит свой тайм-менеджмент». Она ловила на себе его мимолетный, вежливый секундный взгляд и понимала, что в его голове она — просто функция, часть городского ландшафта, как светофор или банкомат. И в этой её невидимости была своя, определённая, свобода.

А вот девушка, которая приходила только по четвергам, а сегодня нарушила свой график. Она всегда садилась у окна и три часа водила пальцем по экрану смартфона, лицо её было неподвижной маской, но уголок глаза иногда подрагивал. «Она не работает, не учится, — размышляла Аня, взбивая молоко для капучино. — Она ждёт. Сообщения, которое всё не приходит. Или, может, сама не решается его отправить. Её латте остывает ровно наполовину, прежде чем она делает первый глоток. Ей не вкус нужен, ей нужен ритуал и место, где можно быть в ожидании».

Иногда её теории рушились. Суровый бородач, похожий на владельца стройки, однажды расплакался, получив смс, и долго смотрел в пустую чашку, а потом попросил с собой «чего-нибудь послаще, с маршмэллоу, для дочки». И мир в голове Ани в такие минуты с лёгким щелчком перестраивался, напоминая, что она видит только обложки, а содержание книг всегда сложнее и неожиданнее. В эти моменты её охватывало смущение, а затем — всплеск теплоты, словно она случайно коснулась чужой тайны и несла за это крошечную ответственность.

Игра была бесконечно увлекательной. Она ловила себя на том, что по взгляду, с которым клиент встречал свой капучино с корицей, пыталась определить, хороший ли был у него день. По тому, как делили чек на первом свидании, строила прогнозы на будущее пары. По дрожи в руках у того, кто заказывал пятый эспрессо за два часа, меряла чужой уровень тревоги, и её собственная, бывало, в ответ тихо отзывалась эхом.

За стойкой, в аромате кофе и горячих круассанов, Аня чувствовала себя безопасно. Она была всем: и невидимкой, и ясновидящей, и в какой-то мере скромной доброй волшебницей. Она давала людям то, чего они просили — кофеин, сахар, минутку тепла, улыбку — и в обмен получала бесценную валюту: фрагменты сотен жизней, из которых, как пазл, складывалась её собственная картина этого города. Это знание не делало её жизнь проще, но наполняло странным смыслом — будто через эти мимолетные касания, через пенку на капучино и взгляд, ищущий салфетку, она незаметно, по крупицам, вплеталась в огромную, неспешную ткань человеческого бытия. Это было ощущение причастности к чему-то большому, глобальному, чему-то что наполняло её романтическую ранимую натуру особым смыслом.

В тот день жара немного отступила, сменившись душной, наэлектризованной атмосферой перед никак не желавшей начинаться грозой. «Гисметео» постоянно корректировал прогноз относительно непогоды, что было необычно. Воздух в кофейне висел тяжёлый, сладкий от аромата свежемолотых зёрен и ванили. Сегодня Аня работала на автомате: взвесить, смолоть, утрамбовать, пролить. Её руки двигались быстро и точно — это был танец профессионализма, отточенный до мелочей. Она любила этот момент, когда идеально утрамбованная «таблетка» кофе под давлением давала ровную, густую, как шёлк, струйку эспрессо с плотной золотистой пенкой крема. Это был маленький акт творчества, результат, который можно было потрогать и оценить сразу.

— Аня, для столика у окна — флэт уайт на альтернативном молоке и айс-американо, — бросила ей напарница, Лиза, проходя мимо с подносом.

Аня кивнула, не отрываясь от питчера, в котором взбивала молоко до идеальной текстуры влажного шёлка. Звук пара был её белым шумом. Она налила эспрессо в предварительно прогретую чашку, ввела молоко тонкой струйкой, и на поверхности, как по волшебству, проступила симметричная белая розетта. Удовлетворённо выдохнула. В этот момент боковым зрением Аня заметила, что к стойке подходит кто-то новый. Даже те, кто приходил раз в неделю, но стабильно, словно откладывались на сетчатке глаза, поэтому совершенно новый человек резким диссонансом врывался в уже сложившуюся мелодию кофейни. Аня окинула его мгновенным оценивающим взглядом. Намётанным.

Это был мужчина лет тридцати пяти. Красивый. Благородное, чуть строгое лицо, короткие темные волосы в сдержанной стрижке. Дорогой, но не кричащий «кэжуал»: мягкая песочная льняная рубашка, кофейно-коричневые брюки-«чинос», на ногах — лоферы цвета какао. Её любимые цвета. Аня не была знатоком одежды, но «Ютуб» недавно подкинул ей канал про классические стили, и Аня неожиданно для себя заинтересовалась смарт-кэжуалом. Привыкшая к минимализму во внешности она тем не менее решила ознакомиться с этим стилем и изучила не только женские, но и мужские образы.