Губернаторша

Глава 1. Карета

Первое, что я почувствовала — боль. Тупая, давящая боль во всём теле. Затем я уловила запах. Чужой, незнакомый. Пахло лошадьми, землёй и сыростью, а ещё тяжёлыми, густыми духами. Я такими не пользовалась.

Третьим был испуганный, женский голос, повторявший одно и то же.

— Барыня! Барыня, откройте глаза!

Я послушалась и открыла глаза. И сразу пожалела об этом.

Я лежала на боку в каком-то невозможном положении, и надо мной нависало что-то деревянное, обитое потёртым бордовым бархатом. Свет падал косо, через что-то, что когда-то было окном, а теперь выглядело как щель в дереве.

Карета. Я лежала в перевёрнутой карете.

«Какая, к чёрту, карета?» — была моя первая мысль.

Последнее, что я помнила: парковка у торгового центра, вечер, мигающие огни вывесок, и как я нажимала кнопку на ключе, чтобы открыть машину. Потом что-то обожгло грудь, раздался звук, похожий на хлопок, и всё.

Мне пятьдесят лет. Меня зовут... звали... Мария. У меня завод в управлении, кредит за оборудование, бывший муж, с которым мы давно и с облегчением разошлись, сестра, с которой мы не разговаривали, и пустая трёхкомнатная квартира.

И я точно не заказывала путешествие в карете.

* * *

— Барыня, слава Богу! — голос над моей раздался ближе, и я, наконец, увидела его обладательницу.

Молодая женщина, лет двадцати пяти, с круглым перепуганным лицом, в чепце, из-под которого выбивались тёмные волосы. Одета в серое платье до пола, поверх него — передник. Глаза у неё были красные, как будто она плакала.

Она наклонилась надо мной и пыталась то ли поднять меня, то ли вытащить из-под какого-то свёртка, который придавил мне ноги.

— Где я? — спросила я и поразилась собственному голосу. Голос был не мой. Выше, мелодичнее и моложе. У меня всегда был низковатый голос, из-за которого по телефону меня иногда принимали за мужчину. А здесь — чистый и звонкий, как у певицы.

— Так на тракте, барыня, вёрстах в двадцати от города, — ответила женщина, снова дёргая меня за руку. — Карета-то опрокинулась! Степан говорит, ось лопнула, а я так думаю, лошади понесли. Застряли мы, барыня.

Я так совершенно точно застряла. В каком-то дурацком сне. Может, у меня случился нервный срыв? В последние месяцы так всё навалилось: конкуренты, бесконечные суды, обвинения и нервы, нервы, нервы...

В розыгрыш я не верила. Не было у меня близких друзей, способных такое придумать. В глупое телевизионное шоу — тоже.

Я вспомнила хлопок, услышанный на стоянке, и поднесла ладонь к груди, растёрла место пониже сердца, которое почему-то нестерпимо жгло.

А потом увидела свою ладонь, и мне показалось, на меня ушат ледяной воды вылили. Это была не моя рука.

Мои руки — руки пятидесятилетней женщины, пусть и ухоженные, с коротко стриженными ногтями, но мой возраст они всё равно выдавали.

А руки неизвестной женщины были белыми, гладкими, с длинными пальцами и без единого шрама. Молодые руки. Лет тридцать — тридцать пять, не больше.

Я шевельнула пальцами. Пальцы послушались. Захотелось закрыть глаза и вновь провалиться в забытье, но судьба такой милостью меня не одарила.

«Ладно, — сказала я себе. — Паниковать буду потом. Сейчас самое главное выбрать из этой кареты».

1.1.

Выбраться оказалось непросто. Во-первых, на мне было столько одежды, что я чувствовала себя капустой. Что-то тугое давило на рёбра — корсет, догадалась я. Юбки, юбки, ещё юбки, какие-то нижние слои ткани. Во-вторых, карета лежала на боку, и то, что раньше было полом, теперь стало стеной.

— Помоги мне, — сказала я женщине в чепце. — Как тебя зовут?

Женщина моргнула, как будто я спросила что-то странное.

— Так Дуняша я, барыня. Авдотья. Ваша горничная, — и добавила тише, но с испугом. — Вы что, не помните?

— Голова кружится, Дуняша. Всё как в тумане, — сказала я, и это была чистая правда.

Авдотья понимающе закивала и принялась помогать мне подняться. Вдвоём мы кое-как выбрались через сломанную дверцу кареты.

Мне очень повезло. Авария — можно ли говорить так о карете?.. — не причинила особо вреда. Только синяки да ушибы. Кажется, даже рёбра не пострадали.

При свете дня я внимательно осмотрела свою одежду. Тёмно-синее платье из плотной шерсти, явно дорогое. Манжеты украшены аккуратной, ручной вышивкой. Пуговицы обтянуты тканью, юбка широкая, но без излишеств. Всё пошито строго, добротно и со вкусом.

«Значит, не бедная», — сделала я первый вывод.

Это немного успокоило.

— Барыня, вы запачкались, — Дуняша суетилась вокруг меня, пытаясь отряхнуть подол. — Ой, и накидка порвалась, вот тут, на плече. Ничего, я заштопаю, будет незаметно.

Не только не бедная женщина, но и барыня. Хоть в чём-то повезло, не очнулась в теле крепостной... Если «барыня» — значит, Россия, Российская Империя. И времена, когда ещё были барыни. По крайней мере, дома. Если так можно выразиться...

Я огляделась. По обе стороны от меня тянулась разбитая грунтовая дорога, вся в глубоких колеях. Окружало её необъятное поле, а за полем виднелся лес. Карета лежала на боку в канаве, и одно колесо ещё медленно вращалось в воздухе. Рядом стоял мужик в армяке и держал под уздцы двух взмыленных лошадей.

— Степан, — напустилась на него Авдотья, — ты что натворил? Барыню чуть не сгубил!

— Да я-то что? — хрипло ответил кучер. — Ось, говорю. Ось хрустнула, а лошади-то и понесли. Слава богу, в канаву, а не в овраг.

— У-у-у-у, — Дуняша не унималась. — Барин задаст тебе, когда вернётся.

— Коли вернётся, — прокряхтел кучер. — Из застенков-то.

Барин?.. Застенки?..

— Молчи, дурень! — Авдотья сердито потрясла кулаком и повернулась ко мне. — Барыня, да вы белее молока!

Да как мне не быть?!

— Дуняша, — медленно начала я, — далеко ли до ближайшего…жилья?

Где бы я ни оказалась, пусть даже и во сне, следовало озаботиться поиском укрытия. Небо над нами серело и наливалось чёрным, предвещая грозу. Не хотелось бы встретить её посреди поля без крыши над головой.

— До станции почтовой вёрст пять будет, — ответила Авдотья, с тревогой глядя на меня. — Барыня, вы бледная совсем. Может, присядете?

Присесть было не на что, кроме поваленного дерева у обочины. Я подобрала юбки — и удивилась, как естественно это получилось, будто я всю жизнь ходила в юбках до земли — и села.

— Дуняша, расскажи мне. Куда мы ехали?

Авдотья снова посмотрела на меня с беспокойством.

— Барыня, да вы что? Домой едем. В N-скую губернию, в имение. Его превосходительство Владимир Сергеевич велели вам уехать из Петербурга, пока… — она осеклась и опустила глаза.

— Пока что? — спросила я.

— Пока всё не решится, — почти шёпотом ответила Авдотья.

Владимир Сергеевич. Видимо, тот самый барин. Муж? Отец? Брат?

— А что должно решиться? — осторожно спросила я.

Дуняша замялась, теребя край передника.

— Барыня, ну вы же знаете… Следствие это… Обвинение…

Она замолчала и бросила на меня выжидающий взгляд. А затем истолковала моё молчание, как поощрение, и заговорила горячо и быстро.

— Всё это чушь, барыня! Враньё! Будто Владимир Сергеевич казённые деньги растратил. Все знают, что враньё! Владимир Сергеевич из-под Севастополя с тремя ранениями вернулся, он бы никогда… — зашептала она, оглядываясь на Степана, но тот был занят лошадьми и не слышал.

Хорошо, что я присела на бревно, потому что голова закружилась от обилия новых знаний.

Три ранения под Севастополем... Я напряглась, пытаясь припомнить. Неужели речь шла о Крымской войне? Тогда, выходит, на дворе сейчас вторая половина девятнадцатого века?..

И неизвестный мне Владимир Сергеевич был обвинён в растрате. Сам он находился под следствием в Петербурге, а меня, то есть не меня, а ту, прежнюю женщину, отправил домой, в N-скую губернию.

По дороге карета перевернулась... Я оглядела её ещё раз. Крепкая, добротная карета.

Затем вздохнула.

Вот бы узнать, как меня, собственно, зовут?