Гуличон

1

На самой вершине горы сидела девушка — её имя знали горы, ветер и всё живое вокруг. Она смотрела вдаль, пытаясь понять, как смогла однажды оставить всё это и уехать.

В далёкие годы, когда ей было всего четырнадцать, она часто поднималась сюда и часами любовалась закатом. Ей нравилось думать, что даже самое яркое на земле — солнце — нуждается в отдыхе, тишине и покое. Так же, как и она, в очередной раз сбежавшая из дома.

— Кому говорю, спускайся вниз! — крикнул Идрис снизу.
— Оставь меня в покое! — ответила я, но он сразу стал угрожать, что кинет камень.

Мне пришлось спуститься — я не хотела повторения того случая, когда он всё-таки попал в меня и рассёк голову. Я до сих пор помню, как он тогда смотрел с испугом, а я рыдала без остановки.

Осторожно спускаясь, я крикнула ему:

— Идрис, ты пропускаешь такую красоту! Сверху видно всё то, чего не увидишь снизу.
— А снизу, между прочим, тоже видно то, что наверху, — ответил он с лёгким осуждением.

Я не стала спорить: его страх высоты ещё никуда не исчез.

Когда я наконец подошла, Идрис протянул мне персик.

— Что опять случилось, Цветочек?
— Снова ссорились с Хавой?
— Да… — вздохнула я. — Она опять говорит, что не хочет делить комнату с «сироткой» и требует, чтобы я жила на чердаке.
— Хочешь, поговорю с ней? Попробую объяснить?
— Нет… Лучше скажи, как успехи в чтении Корана.
— Эх, Цветочек, всё никак не могу выговорить букву «дод».
— Ин Шаа Аллаh, получится! Не унывай. Забыл, как я плакала из-за буквы «айн»?
— Помню. Ты тогда решила, что самая тупая в группе.
— Да, — улыбнулась я. — Мне потребовалось много месяцев, чтобы выучить её. А ты справляешься куда лучше, Ма Шаа Аллаh.

За разговором мы не заметили, как подошли к моим воротам.

Вдруг выбежала тётя, схватила меня за косу прямо через платок и закричала:

— Ты, несчастная, решила играть со мной?!

Горло сжало от боли и стыда. Идрис кричал, требовал, чтобы меня отпустили, но тётя быстро захлопнула ворота перед ним.

В доме Хава сидела на полу, перебирая бисер, и, завидев меня, начала обзывать и проклинать — из-за того, что я якобы сломала каблук её единственных туфель. Но тётя и слушать не захотела, что именно её дочь первой порвала мой жёлтый ластовый платок — тот самый, что подарил мне Идрис.

— Отныне будешь жить на чердаке! И только попробуй причитать, несчастная! — закричала она.

Я поднялась на чердак. Это была старая крыша. Здесь было темно и пыльно.

Подошла к маленькому окну. Сквозь него виднелись горы и пустая улица. Весенний ветер ворвался внутрь, холодный и живой. Я сняла с себя платок и глубоко вдохнула.

Тихо, почти шёпотом, заплакала.

— Всё пройдёт… — сказала я себе.

Слёзы горячо скатывались по щекам. Ветер играл с волосами, пыль оседала на руках, а в груди всё ещё билось маленькое, хрупкое сердце, которое не сдавалось.