Хмарь 5. Колыбель на краю света.

Глава 1. Спящие стражи аграфской твердыни.

Ночь бросает звезды на пески

Поднятые сохнут якоря

Спи, пока не гаснут маяки

Спи, пока не ветренна земля.

Спят большие птицы средь лиан

Спят моржи в домах из синих льдин

Солнце спать ушло за океан

Только ты не спишь не спишь один.

Светит море, светят огоньки

Затихает сонная волна

Спи, пока не гаснут маяки

Спи, и пусть не дрогнет тишина.

(Владислав Крапивин Колыбельная)

Космическая орбитальная станция класса «Кор Брар-2». Боевая платформа. Николас.

Через камеры «Конька-Горбунка» была видна замершая громада орбитальной станции.

Я смотрел на неё и пытался осознать масштаб. Наша платформа, на которой мы торчали уже несколько часов, в сравнении с титаническими контурами «Кор Брар-2» выглядела как блоха на спине мастифа. Мелкая и безобидная. Такая, которую мастиф даже не заметит, если она его укусит. А если заметит — прихлопнет одним движением и даже не вспотеет.

Задвинул нехорошие предчувствия поглубже внутрь себя и отдал команду Смотрителю, ИСКИНу охранной платформы:

— Тогда вперёд. Подключаем двигатели. Курс — орбитальная станция.

Прям сам загордился, как я сказал. Коротко. Ясно. Как настоящий капитан. И никто не подумает, глядя на меня со стороны, что ещё пару часов назад я сидел в рубке «Конька», пил уже пятый стакан кофе и слушал, как две женщины — моя жена и Пармела — обсуждают боевые манёвры с таким энтузиазмом, будто речь шла о выборе платья на бал.

А я весь из себя главный начальник не смог вставить ни слова. Ни одной умной мысли. Сидел себе, кивал, делал вид, что понимаю, о чём речь, а сам в это время лихорадочно соображал, как бы незаметно дотянуться до последней конфетки, которая лежала в дальнем углу стола и которую бдительно охраняла Светозара.

— Николас, ты слушаешь? — словно почувствовав мои намерения, спросила тогда Светозара.

— Да-да, конечно, — ответил я, продолжая следить за конфеткой краем глаза. — Очень интересно. Продолжай, я весь во внимании.

Она подозрительно прищурилась, поняв, что я что-то скрываю, но ничего не сказала. Только улыбнулась краешком губ — той самой улыбкой, которая означала: «Я знаю, что ты врёшь, но сейчас не буду тебя разоблачать, потому что мы на людях».

А конфетка так и осталась лежать. Я не рискнул. Как она там, моя любовь? Справится ли?

Двигатели тихо загудели, прервав мои воспоминания. В космосе, их настоящего рева, конечно, никто не услышит, даже если очень постарается, — вакуум, он такой. Но вибрация передавалась через корпус, и я чувствовал её каждой клеточкой тела. Платформа под управлением ИСКИНа уверенно взяла курс на огромную тёмную сферу космического гиганта, висящую в пустоте.

Я ещё раз посмотрел через камеры «Конька-Горбунка» на замершую громаду станции и подумал о том, что мы тут вообще делаем. Тысячи орудийных стволов, сотни сенсоров, минные поля, охранные платформы — и всё это может проснуться в любую секунду. Достаточно одного неверного шага, одного неправильного сигнала. И мы — маленькая группа людей, забравшихся в самое сердце древней аграфской твердыни, чтобы… что? Найти сокровища? Выжить? Доказать себе, что мы на это способны? Наверное, всё сразу. И чуть-чуть больше.

Когда стыковочные захваты наконец щёлкнули, зафиксировав платформу у внешнего шлюза, я и вся наша команда выдохнули: ну наконец-то пришвартовались. Потому что слово «пришвартовались» звучит так буднично, так обыденно — как машину к обочине поставили. На самом деле это был час аккуратных манёвров, подстройки под вращение, синхронизации стыковочных узлов и мысленных молитв Богу, чтобы древняя автоматика не восприняла нас как вражеский десант.

И тут же понял, что выдыхать рано.

Предчувствия, будь они неладны, завопили и забили во все барабаны.

Это трудно объяснить словами. Просто, когда вдруг твой внутренний голос, тот самый, что ранее в минуту смертельной опасности тихо и настойчиво предупреждал об опасности без всякой видимой причины — и это работало, потому как объяснить, что ты ещё до сих пор жив, — неожиданно начинает орать как резаный: «ВАЛИМ ОТСЮДА! БЫСТРО!» — знаете, это напрягает.

Но я не побежал. Я капитан. Капитаны никогда не бегают. Чтобы не создавать панику у подчинённых. Они всегда медленно и сохраняя достоинство идут к выходу. Или даже в туалет, даже когда очень невмочь.

Но внутри у меня всё сжалось в тугой холодный комок.

Я окинул взглядом команду: бойцы проверяли снаряжение, Ариадна сверяла данные с Умкой, Пармела что‑то уточняла у техников. Все выглядели спокойными, собранными. Не то, что я. Непорядок.

Ситуация была похожа на случай, который мне рассказывал один старый знакомый.

Он шёл по зимнему лесу на лыжах и провалился в снежную нору — и оказался прямо в берлоге со спящим медведем. И вот он лежит, затаив дыхание, смотрит на огромную тушу в полуметре от себя, и в голове бьётся только одна мысль: «Только бы не проснулся, только бы не проснулся».

А потом медведь открыл один глаз. И посмотрел на него.

— И что ты сделал? — спросил я тогда знакомого.

— А что я мог сделать? — усмехнулся он в ответ. — Ружья у меня не было. Лыжная палка не поможет. Я просто лежал и глупо улыбался. И медведь, видимо, решил, что я слишком глуп, чтобы меня есть. Закрыл глаз и уснул дальше.

Вот сейчас я чувствовал себя точно так же.

Мы только что провалились в берлогу к спящему гиганту. И теперь замерли, боясь дышать, в надежде, что он не проснётся.

Но глаз уже открылся.

Я это чувствовал. Своим развитым чутьём искателя приключений, которое не раз спасало мне жизнь. Станция смотрела на нас. С интересом. Что за букашки заглянули в гости?

А у меня нет ружья. Ну, то есть штурмовые винтовки есть, конечно. У нас у всех есть оружие. Но против такой махины это как из дробовика стрелять в танк. Шуму много, а толку — ноль.

— Шеф, — голос Умки в голове прозвучал тише обычного, — я фиксирую повышение активности в системах станции. Незначительное, в пределах погрешности, но… оно есть.