Ходячая сквозь миры 2. На разломах судьбы

Глава 1. Поделим?

Абаддон не двинулся с места, но его голос, по-прежнему лишённый эмоций, приобрёл оттенок холодного расчёта.

— Самаэль. Мы можем поделить её силу. Я не жадный. Её жизнь, её душа — твои. Я заберу только ключ внутри неё, саму суть Ходячей. После этого она останется жива. Для твоих… нужд.

Его слова, ледяные и меркантильные, повисли в воздухе. Это была не просьба, а деловое предложение от существа, для которого понятия «душа» и «сила» были разными статьями в бухгалтерской книге.

Я застыла, сердце замерло в груди. Забрать ключ? Это означало бы вырвать из меня саму суть, то, что делало меня особенной, что связывало меня с ним и этим замком. Я бы осталась… пустой оболочкой. Человеком. Ничем. Лишившись дара, почти вечной жизни...

Самаэль не обернулся ко мне. Он стоял неподвижно, его крылья лишь слегка вздрагивали, белые волосы светились в магическом сумраке сада. Казалось, он обдумывал предложение.

Абаддон продолжал, видя его молчание:
— Ты получишь то, что ценишь — её форму, её покорность. Я получу то, за чем пришёл. Никто не пострадает сверх меры. Разумный компромисс, архидемон. Мы оба воины. Мы понимаем цену вещей.

Внутри у меня всё оборвалось. Страх сменился леденящим ужасом от возможности такого выбора. Он ведь мог согласиться. Он — демон. Прагматик. Владелец. Что для него значила какая-то «суть», если на кону стоял открытый конфликт с древним разрушителем? Он мог сохранить свою игрушку, лишив её зубов.

И тогда Самаэль заговорил. Не громовым рёвом, а тихим, ровным голосом, в котором звенела сталь.

— Ты ошибся в расчёте, палач.
Он медленно повернул голову, бросив через плечо короткий взгляд на меня. В его глазах, пылающих адским огнём, не было ни сомнения, ни расчёта. Была лишь абсолютная, безусловная ярость.
— Ты предлагаешь мне разделить то, что неделимо. Её сила, её душа, её дерзкий взгляд, её глупый смех, её страх и её храбрость — это всё один пакет. Мой пакет.

Он снова повернулся к Абаддону, и его осанка изменилась. Он не просто защищал. Он заявлял права.
— Ты говоришь о «ключе» как о вещи. Но ключ не работает без замка. А она — ключ к моему замку. К моему трону. К моей силе. И ты предлагаешь сломать его? Ты не просто жадный. Ты — идиот.

Клинок в его руке засветился изнутри багровым светом.
— Её сила неотделима от неё самой. И она — моя. Вся. Каждая капля. Каждая искорка. И если ты протянешь к ней руку, я отрублю её не потому, что защищаю собственность, а потому что твоё прикосновение осквернит то, что принадлежит мне по праву гораздо большему, чем твоё жалкое право «очищения».

Он сделал шаг вперёд, и земля под ним затрещала.
— Так что нет, старина. Никаких сделок. Только кровь. И сегодня здесь прольется твоя.

Абаддон замер. Его безликая броня, казалось, впитала этот отказ. В его следующей фразе не было уже и тени переговоров.
— Ошибка. Ты выбираешь тленную форму перед вечным законом. Что ж. Я стёр с лица земли целый род. Добавить к списку одного архидемона — не проблема.

И он двинулся вперёд, его клинок, пьющий свет, описал в воздухе мертвящую дугу. Битва началась.

Я стояла, прижавшись спиной к холодному камню беседки, замерев, как кролик перед удавом. Руки дрожали, в ушах стоял грохот столкнувшихся клинков — звон звёздной стали Самаэля против глухого, всасывающего звука меча-пустоты Абаддона. Каждый удар отдавался в костях. Лилия где-то позади меня тихо стонала, закрыв лицо руками.

Я не могла сражаться. Не могла отвлечь. Я была слабым местом, причиной, по которой он отчаянно бился, стараясь оттеснить Абаддона подальше от меня, принимая удары на себя. Я видела, как по его медной коже, на плече, уже проступила тёмная полоса — не крови, а чего-то иного, словно сама плоть теряла жизненную силу от прикосновения лезвия Разрушителя.

Глава 2. Все равно спасибо

Что я могу? — бешено крутилось в голове. Портал... Я могу открыть портал!

Но куда? Просто отшвырнуть его в случайное измерение? Абаддон был древним существом, охотником между мирами. Он мог вернуться. Нужно было место, из которого не выбираются. Или выбираются очень, очень нескоро.

Ответ пришёл мгновенно. Яростный, отчаянный, как и всё в эту ночь. Он пришёл из его же слов, из тех редких, полных мрачного почтения рассказов о самых опасных уголках мироздания, которые он иногда позволял себе за бокалом вина.

«…и есть Пучина Забвения, Эмма. Не путай с моим царством. Это другое. Это место, куда падают обрывки снов богов, забытые клятвы и… те, кого нужно стереть навсегда. Даже для нас это — край. Там нет якорей. Там нет пути назад. Только белый шум небытия, который стирает всё, даже память о существовании».

Пучина Забвения.

Страшнее смерти. Полное уничтожение не только тела, но и самой сущности.

Я не колебалась. Не было времени на сомнения. Он сражался за меня. Теперь мой ход.

Закрыв глаза на долю секунды, я оторвала взгляд от его белых волос, развевающихся в ярости битвы, и сосредоточилась. Не на щелях, не на якорях замка. Я искала в себе то, что связывало меня с ним. С его силой, с его знанием, с самой тканью его владений. И через эту связь — тянулась к самому краю, к самой чёрной дыре в его мироздании.

Моя рука снова сжала кулон. Но теперь не для зова. Для фокуса. Я представляла не его, а отсутствие всего. Белый шум. Пустоту, которая жрёт.

Воздух позади Абаддона, который в этот момент отступил на шаг под яростным натиском Самаэля, задрожал и… не разорвался, а провалился. Открылся не портал, а нечто иное — беззвучная, бездонная чёрная дыра, из которой не шёл даже ветер. Она не искрилась, не мерцала. Она просто была — окно в ничто.

Энергия хлынула из меня, как вода из пробитого кувшина. Я едва устояла на ногах, горло перехватило.

— САМАЭЛЬ!! — выкрикнула я, голос сорвался на хрип.

Он понял мгновенно. Его глаза, пылающие адским огнём, метнулись ко мне, к чёрному провалу за спиной его противника, и в них вспыхнуло дикое, одобряющее безумие. Он не стал задавать вопросов. Он перешёл в яростное, сокрушительное наступление, не давая Абаддону оглянуться, заставляя его отступать. Отступать прямо к зияющему провалу в реальности.

Абаддон, казалось, почувствовал угрозу. Он попытался отпрыгнуть в сторону, но Самаэль был быстрее. Один его крылатый удар отбросил Разрушителя назад, прямо на край бездны.

На мгновение Абаддон замер, его безликий шлем будто вглядывался в открывшуюся перед ним пустоту. Он понял. Понял, что это.

— Хитро… — прозвучал его скрипучий голос, и впервые в нём послышалось нечто, отдалённо напоминающее… уважение?

Он попытался шагнуть в сторону, создать свой выход, но я, собрав последние силы, сжала кулон и толкнула мысленно пространство вокруг него, пытаясь удержать, направить. Мои ноги подкосились, из носа хлынула тёплая струйка крови. Я упала на колени.

Этого мгновения замешательства хватило. Самаэль, с рёвом, в котором смешались ярость и триумф, обрушил на него весь свой вес, весь гнев, всю мощь. Не клинком — собой. Удар был титаническим.

Абаддон, не успев среагировать, перешагнул за край. Он не упал. Он исчез. Бесшумно, без вспышки. Чёрная дыра дрогнула и тут же схлопнулась, как будто её и не было.

Наступила тишина. Гулкая, оглушительная.

Самаэль стоял, тяжело дыша, его крылья медленно опускались. Он повернулся ко мне. Его белые волосы были в пыли и… в чём-то тёмном. В его глазах пламя угасало, сменяясь дикой, невыразимой тревогой.

Он сделал шаг, споткнулся, но всё же дошёл до меня, опустившись на колени. Его огромная, окровавленная рука осторожно коснулась моего лица, смазала кровь под моим носом.

— Эмма… — его голос был хриплым, сломанным. — Ты… куда ты его…

Он не договорил. Он понял. И в его взгляде, помимо тревоги, промелькнуло что-то вроде леденящего душу ужаса — не за себя, а за меня, за ту цену, которую я только что заплатила, и за то, на что я оказалась способна.

Он не стал ничего больше говорить. Слова кончились, осталась только эта оглушительная тишина, звон в ушах и леденящая дрожь, пробирающая до самых костей. Его взгляд скользнул по моему лицу, по струйке крови, по моим широко раскрытым, ничего не видящим от перегрузки глазам.

И тогда он просто потянул меня к себе.

Не грубо. Не властно. С какой-то странной, почти отчаянной осторожностью, будто я была сделана из паутины и бьющегося стекла. Его руки, ещё горячие от ярости битвы и липкие, обвили меня, прижали к своей груди. Я уткнулась лицом в его шею, в кожу, пахнущую дымом, медью, его потом и чем-то горьким — адреналином и болью.

Он сжал меня так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Его крылья, огромные и мощные, обвились вокруг нас обоих, сомкнувшись за моей спиной, отрезав остальной мир. Мы оказались в тёмной, тёплой, дышащей пещере из его плоти, крыльев и мышц. Слышен был только бешеный стук его сердца под моей щекой и моё прерывистое, сдавленное дыхание.

Он прижал губы к моему виску, и его голос, глухой, содрогающийся, прозвучал прямо у самой кожи:

— Моя Эмма...

В этих двух словах не было собственничества. Не было триумфа. Была капитуляция. Признание поражения перед тем, что только что произошло. Перед тем, что я сделала. Перед тем страхом, который он испытал. И перед той невероятной, чудовищной силой, что связала нас теперь ещё крепче — не просто договором или страстью, а кровью, выживанием и этой ужасающей бездной, в которую мы вместе столкнули врага.

Я не плакала. Не могла. Всё внутри было пусто и выжжено. Я просто обвила его руками за спину, вцепившись пальцами в напряжённые мышцы, чувствуя под ладонями шрамы. Мы сидели так на холодной земле его сада, среди следов разрушения, спрятанные в коконе его крыльев, двое сломленных, выгоревших, но неразделимых существ. «Моя Эмма» звучало не как ярлык. Как молитва. Как единственная неоспоримая правда в мире, который только что едва не рухнул.

Глава 3. Сила Ходячей

Я проснулась не сразу. Сознание всплывало медленно, будто из густого, тёплого сиропа. Сначала ощутила тяжесть — не душевную, а физическую. Каждую мышцу, каждую кость. Потом — тепло. Не от воды, а от большого, твёрдого тела рядом, от тяжести руки, лежащей на моём животе поверх одеяла.

И только потом открыла глаза. В спальне царил мягкий полумрак — шторы были плотно задёрнуты, лишь тонкая полоска искусственного «утреннего» света пробивалась сверху. Я лежала на боку, лицом к нему.

Он не спал. Лежал на спине, одна рука закинута за голову, а другой, как я и почувствовала, держал меня. Но его глаза были открыты. Он смотрел в потолок, точнее, сквозь него, в какую-то свою, недоступную мне даль. Его профиль в этом свете казался вырезанным из бледного мрамора — резкий, прекрасный и невероятно уставший. Белые волосы были ещё влажными у висков, тёмные круги под глазами говорили о том, что сон обошёл его стороной или был коротким и тревожным.

Он не заметил, что я проснулась. Его взгляд был пустым и в то же время невероятно тяжёлым. В нём не было привычной расчётливой остроты или насмешки. Была глубокая, всепоглощающая усталость и какая-то… переоценка. Как будто он заново раскладывал по полочкам всё, что произошло, и не мог найти привычных ярлыков. Я видела, как его взгляд скользнул к моей спящей (как он думал) фигуре, и в его золотых глазах что-то дрогнуло — нежность, смешанная с той же леденящей яростью, что была в саду, но теперь приглушённой и направленной внутрь. На себя. На то, что он допустил угрозу так близко. На ту цену, которую я заплатила, открыв Пучину.

Он был уязвим. По-настоящему. И он позволял себе эту уязвимость только здесь, в темноте, думая, что я сплю. Это зрелище было страшнее любого проявления его силы. Потому что оно было настоящим.

Я пошевелилась. Всего лишь слегка — чтобы устроиться поудобнее, почувствовав, как одеяло сползает с плеча. Но этого хватило.

Его взгляд, только что блуждавший где-то в далёких, мрачных далях, мгновенно нарисовал резкую дугу и вонзился в меня. Всё остальное — усталость, самоанализ, тяжёлые мысли — будто сгорело в одно мгновение, сметённое молниеносной реакцией охранника. Зрачки сузились, стали острыми, фокусируясь на малейшем признаке дискомфорта или опасности.

Он не дёрнулся, не вскочил. Просто всё его внимание, вся энергия, что секунду назад была рассеяна, теперь сконцентрировалась на мне, как луч прожектора.

— Ты не спишь, — констатировал он тихо. Его голос был хриплым от бессонницы, но абсолютно ясным. В нём не было вопроса.

Его рука на моём животе не убралась, но пальцы слегка сжали ткань моей ночнушки, инстинктивный жест проверки, утверждения присутствия.

Он смотрел на меня, и теперь в его взгляде читалось что-то помимо усталости. Настороженность. Оценка. Он искал в моих глазах следы шока, боли, страха — всего того, что могло остаться после вчерашнего. И в то же время — он ждал. Ждал, что я скажу. Как отреагирую на это совместное пробуждение после всего.

Я почувствовала, как его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по моему лицу. Он искал ложь, истерику, требовательность. Но я просто повернулась на другой бок, подтянула одеяло к подбородку и глухо пробормотала в подушку:

— Устраиваюсь удобнее, чтобы уснуть.

В этих словах не было ни вызова, ни скрытого смысла. Простая, физиологическая правда. Я была измотана до предела, и даже его напряжённое присутствие не могло перебить животную потребность в сне. Его рука на моём животе замерла на секунду. Пальцы, только что слегка вцепившиеся в ткань, разжались. Натяжение, витавшее в воздухе, спало, словно я неожиданно разрезала невидимую струну. Он выдохнул. Длинно, почти неслышно. И в этом выдохе была странная смесь облегчения и… досады? Как будто он приготовился к битве, а я предложила чай.

Его тело позади меня тоже расслабилось, опустившись в матрас чуть глубже. Его рука не убралась, но теперь она просто лежала там — тяжёлая, тёплая, уже не сковывающая, а просто… присутствующая.

— Устраивайся, — отозвался он наконец, и в его голосе прозвучала привычная, ленивая усмешка, но на этот раз она была какой-то усталой, почти что мягкой.

Я почувствовала, как его подбородок коснулся моей макушки, как он прижался ко мне чуть ближе, и его дыхание стало ровным и глубоким у меня над ухом. Он сдался. Принял мою простую, сонную правду. И в этом принятии, в этой возможности просто «устроиться» рядом с ним после всего, что случилось, было что-то гораздо более важное, чем любые страстные признания или клятвы. Это было доверие к обыденности. К тому, что утро наступит, и мы в нём проснёмся. Вместе.

______________________________________

Сон отступал медленно, оставляя после себя странную, непривычную пустоту. Я потянулась рукой на его сторону кровати — простыня была холодной. Он уже давно встал.

Чувство лёгкой тревоги, всегда живущее где-то на дне, шевельнулось, но было тут же задавлено усталостью и остатками вчерашнего шока. Я накинула первый попавшийся шёлковый халат, тёмно-синий, вероятно его, и босиком вышла из спальни.

В замке царила утренняя, деловая тишина. Я направилась в столовую, надеясь найти там хотя бы чашку кофе и, возможно, его самого. Дверь была приоткрыта.

И он был там. Сидел во главе длинного стола из тёмного дерева, заваленного картами, свитками и хрустальными шарами. Перед ним стояла чашка с чем-то тёмным, от чего поднимался пар. Но он был не один.

Напротив него сидел другой демон. Молодой, судя по всему, с острыми, хищными чертами лица и короткими, тёмно-багровыми рогами, только начинающими закручиваться. Он что-то оживлённо, с горящими глазами, докладывал, указывая на одну из карт.

Я замерла на пороге, осознав свою неподходящесть: босиком, в чужом халате, с растрёпанными после сна волосами. Я собиралась было тихо ретироваться, но Самаэль поднял взгляд.

Его золотые глаза встретились с моими. Никакого удивления, никакого раздражения. Только лёгкая тень усталости под ними и что-то вроде… привычности.