Холодное зеркало Линьаня

Глава 1

Он вошел не сразу.

Сначала створки дверей разошлись шире, чем того требовал этикет, впуская в комнату полосу мертвого света. Никто не спешил их закрывать. Воздух в кабинете, застоявшийся и тяжелый от запаха старой бумаги и пороховой гари, колыхнулся. Только когда подошвы сапог коснулись паркета, двери затворились. Щелчок замка был коротким, как спуск курка. В наступившей тишине он прозвучал оглушительно.

Генерал замер у порога. В этой неподвижности чувствовался расчет — так останавливается человек, знающий цену каждому своему движению. Он не осматривал разгромленный кабинет и не пересчитывал пленных. Он просто занял собой пространство.

Тишина стала физически ощутимой. Казалось, даже пылинки замерли в лучах света.

Первый шаг. Медленный. Весомый.

Чжэн Юй видела его снизу вверх, с колен. Первое, что врезалось в память — сапоги. Черный лак, начищенный до зеркального блеска. В нем размыто отражался её собственный окровавленный подол. Это была кожа, привыкшая к пепелищам, но сохранившая безупречный вид. На брюках — ни единой лишней складки. Весь его облик транслировал пугающую, возведенную в абсолют дисциплину.

Он подошел ближе. Остановился ровно там, где заканчивалась граница личного пространства. Ни сантиметром дальше.

Теперь он посмотрел.

Сначала — на отца. Взгляд Такэды Масанори не был тяжелым. Он был аналитическим. Так смотрят на сложную карту или на документ, написанный на забытом языке. Долго. Внимательно. Лишая права на тайну. Маршал не отвел глаз. Юй чувствовала, как напряглось плечо отца, превращая его тело в натянутую струну. В этом безмолвном столкновении воздух в кабинете, казалось, начал гудеть.

Генерал не изменился в лице. Он просто зафиксировал увиденное как факт. Затем взгляд сместился. Плавно, без резких углов.

Теперь он смотрел на неё.

Юй не опустила голову. Это был инстинкт: она понимала, что если сейчас отведет глаза, то перестанет для него существовать как человек, превратившись в предмет интерьера.

Такэда не рассматривал её лицо. Его взгляд проникал глубже, под кожу, к самому сердцу. Он не искал слабость — он проверял, осталась ли в этой изломанной семье сила, с которой стоит считаться.

В углу кто-то судорожно сглотнул. Молодой конвоир. Звук разорвал вакуум. Генерал не повел бровью, но Юй заметила, как на мгновение сузились его зрачки.

Он отвернулся первым. Тест был завершен.

— Доклад, — произнес он.

Голос был лишен интонаций. Ни металла, ни бархата — просто голос человека, чьи приказы не обсуждаются. От этой ровной манеры по коже Юй пробежал холод.

Офицер штаба шагнул вперед, шелестя бумагами. Юй всё еще чувствовала присутствие генерала — не кожей, а каким-то животным чутьем. Он стоял рядом, как невидимый пресс. В этот момент ей открылась истина: сила Такэды не заключалась в жестокости. Страшнее было то, что для него они — и этот город, и этот кабинет — уже стали прошлым.

Доклад офицера — сухая дробь фактов о складах и потерях — бился о стены, как пойманная птица. Генерал, казалось, перестал слушать на первой же фразе.

В этот момент дверь бесшумно подалась назад. В кабинет вошла женщина.

Ей было далеко за пятьдесят, но возраст на её лице выглядел как безупречная полировка камня. Мягкие черты лица и волосы, собранные в строгий узел, создавали обманчивое ощущение покоя. На ней было темное кимоно из тяжелого шелка, не издавшее ни единого шороха.

Сакамото Томоэ. Офицеры расступились перед ней с тем же безмолвным почтением, что и перед генералом. В её руках был лаковый поднос с чашкой и белым полотенцем.

Томоэ не смотрела на карты. Её взгляд, неподвижный, как вода в старом колодце, сразу нашел Юй. В нем не было ни зависти, ни триумфа. Она смотрела так, будто знала о боли больше, чем все мужчины в этой комнате.

Она подошла к Такэде. Без поклона. Просто встала по правую руку, превратившись в его тень. Генерал, не оборачиваясь, взял чашку.

В комнате воцарилась тишина, от которой звенело в ушах.

Такэда пил медленно. Пар едва касался его лица, а он продолжал смотреть в окно на догорающий Линьань. Юй чувствовала, как затекают мышцы. Ожидание превращалось в пытку. Человек мог с тем же лицом, с каким он сейчас вдыхал аромат чая, через минуту приказать их расстрелять.

Томоэ стояла рядом, продолжая изучать Юй. В её мягком лице не было угрозы, и именно это лишало последних сил.

Генерал сделал глоток. Тихий всплеск воды прозвучал в мертвой тишине как выстрел.

Он молчал. Томоэ ждала. Ужас захлестывал Юй этой идеальной, дисциплинированной неподвижностью врага.

Пролог

Город Линьань сдался в четыре часа утра.

Резиденция маршала Чжэна на вершине холма больше не олицетворяла власть. В сером рассветном тумане она казалась обломком старой эпохи. Резные галереи потемнели от сырости, каменные львы у ворот онемели. Раньше здесь пахло сандалом и дождем. Теперь — пороховой гарью и мокрой известью.

Чжэн Сюйцзэн решил остаться. Это было безумие, продиктованное той породой гордости, которую не ломают штыки. «Маршал уходит последним», — сказал он, и дом превратился в склеп.

Ворота не открыли — их вырвали. Тяжелые створки рухнули на камни со скрежетом, и тишину двора подмял под себя ритмичный марш кованых сапог. Бой был коротким. Личную охрану не заставили отступить — людей просто методично вычеркивали из списка живых.

Теперь их тела размечали геометрию двора.

Кровь на светлых плитах в предрассветных сумерках казалась черной. Она медленно заполняла желобки между камнями, двигаясь по ним, точно живое существо. Японские солдаты не суетились. В их движениях не было ярости — только глубокая, въевшаяся в кости дисциплина. Они не грабили комнаты. Они перекраивали мир под себя.

Маршала вывели на середину двора. За ним — его дочь, Чжэн Юй. Солдаты не кричали. Просто надавили на плечи — сухая, бесстрастная сила. Колени Юй ударились о холодный камень. Боль была острой. Она чувствовала, как шелковый подол впитывает чужую кровь, но не отвела взгляда.

Отец сидел рядом. Спина — прямая линия. Лицо — застывшая маска из обожженной глины. Маршал не смотрел на убитых гвардейцев, чьи имена знал наизусть. Он смотрел сквозь солдат, сквозь стены — в ту пустоту, которой стал его город. Его молчание весило больше любого проклятия.

Для Юй этот двор, где она когда-то училась рисовать тушью, стал рубежом. Вчера здесь была жизнь. Сегодня — инвентаризация пленных. Где-то в глубине дома, за двойной кладкой тайника, замер восьмилетний Бо. Юй слышала собственный пульс: только бы не заплакал. Если захватчики узнают о наследнике, тишина этого утра станет вечной.

Японский офицер прошел мимо, задев носком сапога край рукава Маршала. Победителям не нужно было доказывать превосходство криками — оно читалось в идеальном строю и будничности, с которой они принимали капитуляцию.

Их заставили подняться и ввели в дом. Теперь они стояли на коленях на паркете отцовского кабинета. Это не было концом. Это было начало их уничтожения.

Над Линьанем взошло солнце. Оно не принесло тепла — только безжалостный свет, обнаживший каждый шрам на теле дома, который им больше не принадлежал.

Глава 2

Генерал молчал.

Он стоял у окна, едва заметно склонив голову к затихающему гулу улиц. Доклад о шифрах и связях Маршала с южанами разбивался о его спину. Такэда не спрашивал — он знал.

Наконец он медленно повернулся. Взгляд зацепился за Чжэн Сюйцзэна. В этом взоре не было ненависти — только холодный интерес коллекционера, оценивающего состояние надломленной вещи.

Такэда не произнес ни слова. Он просто едва заметно кивнул.

Этого короткого жеста хватило, чтобы тишина кабинета взорвалась. Солдаты разом подобрались. Хватка на плечах отца стала железной. Но прежде чем они успели двинуться, из коридора донесся звук, от которого у Чжэн Юй перехватило дыхание.

— Отпустите! Я сам! Отец!

В кабинет втащили Бо. Мальчик отчаянно вырывался, его маленькие ладони скользили по грубому сукну японских мундиров. Он видел только отца на коленях и сестру с мертвенно-бледным лицом.

— Сестра!

Гордость Юй рассыпалась в прах. Она рванулась вперед, не замечая, как штыки преградили путь, едва не коснувшись горла.

— Не трогайте его! — голос сорвался на хрип. — Он ребенок! Он ничего не знает!

Генерал перевел взгляд на мальчика. Затем — на неё. В наступившей тишине Юй поняла: слова здесь бесполезны. Колени подкосились. Холодный паркет пах пылью и чужими сапогами.

— Прошу... — выдохнула она в пол. — Только не его. Заберите меня. Пожалуйста.

Над ней повисло тяжелое ожидание. Такэда смотрел на затылок склоненной дочери Маршала. Его лицо оставалось маской. Ни тени сочувствия, ни искры триумфа.

Генерал снова кивнул. Один раз — офицеру. Второй — Сакамото Томоэ.

Никаких приказов. Только жесты.

Солдаты сработали мгновенно. Юй рывком подняли за локти и поволокли к одной двери, в то время как отца и Бо потащили к другой.

— Нет! Папа! Бо! — она пыталась зацепиться взглядом за брата, но между ними выросла стена из серых шинелей.

Коридоры резиденции стали бесконечными и чужими. Юй затолкнули в подсобку в глубине хозяйственного крыла — тесную каморку без окон, пахнущую мылом и сыростью.

Дверь захлопнулась. Щелкнул засов.

Она осталась в абсолютной темноте. Генерал не сказал ни слова о судьбе её близких. Он просто вычеркнул её из реальности, оставив один на один с неизвестностью. В этом и был его метод: заставить жертву саму изводить себя ожиданием.

Юй сползла по двери на пол, прижав ладони к ушам. Но страшная тишина всё равно была наполнена эхом детского крика.

Глава 3

Утро началось без рассвета.

Её подняли не криком, а коротким ударом дерева о дерево. Скрип двери, тяжелый шаг конвоира и низкий голос Сакамото Томоэ, разрезавший сумерки:

— Вставай. Ночь закончилась, остался только порядок.

Резиденция маршала Чжэна теперь жила чужой, пугающе отлаженной жизнью. Вилла превращалась в штаб. В коридорах, где раньше пахло жасмином, теперь гулял сквозняк и резкий запах хлорки. Юй вывели во внутренний двор. У фонтана, который больше не пел, уже стояли женщины — бывшие служанки её дома. Старая повариха Мэй, чей смех раньше был слышен у ворот, теперь сжалась, став похожей на серую тень. Горничная Лянь мелко дрожала, не поднимая глаз от разбитых плит.

Пять теней прошлого.

Томоэ вышла к ним медленно. На ней было всё то же безупречное кимоно.

— Отныне этот дом — чистое пространство, — произнесла она на китайском с жестким выговором. — Грязь — это хаос. Хаос — это неуважение к Императору.

Она прошла вдоль строя. Остановилась напротив Юй. Взгляд Томоэ скользнул по её грязному подолу и волосам, в которых забилась пыль подсобки. В этом взоре не было ненависти. Только намерение исправить дефектную вещь.

— Ты, — Томоэ указала на Юй. — Начнешь с низов. Сапоги офицеров и мундиры. Твой отец и брат живы.

У Юй перехватило дыхание, словно от удара под дых.

— Но жизнь в этом доме — товар переменчивый, — продолжала Томоэ. — Генерал не держит лишних ртов. Пока ты полезна, пока твоё подчинение абсолютно — они будут дышать. Каждое лишнее слово или капля нерадивости отнимет у них по дню.

Томоэ подошла вплотную, обдав Юй холодным ароматом сандала.

— Ты больше не дочь маршала. Ты — залог их безопасности. Помни об этом, когда руки откажут.

Юй отвели в боковую комнату, где отец когда-то учил её каллиграфии. Теперь здесь был склад. Горы серого и темно-зеленого сукна пахли гарью, потом и тем самым металлическим ароматом, который Юй узнала еще во дворе — запекшейся кровью. Сапоги стояли в ряд, покрытые коркой линьаньской грязи.

Юй опустилась на колени. Щетка, деготь, ледяная вода. Она драила молча, до боли в суставах, до содранной кожи на пальцах.

Позже её перевели в главный зал. На темном паркете виднелись пятна. Те самые, которые не смыть просто водой.

— Тщательно, — Томоэ стояла в проеме. — Сегодня будут важные гости. Они не должны видеть следов вчерашнего дня.

Юй терла до потемнения в глазах. Вода в ведре быстро стала бурой. Она не просто убирала грязь — она помогала врагу стирать историю. Здесь отец принимал доклады. Здесь Бо играл на ковре. Теперь она, стоя на коленях, уничтожала последние свидетельства их жизни.

К полудню дом окончательно перестал быть её домом. На стенах появились свитки с японской каллиграфией. Воздух пропитался запахом хвои, вытеснившим родной дух корицы и старого дерева.

Она вытянулась в струну у стены, когда начали прибывать гости. Оккупанты чувствовали себя хозяевами. Для них она была лишь частью интерьера. Функцией.

И вдруг пространство сжалось. Тишина поползла по залу, обрывая разговоры. Такэда Масанори вошел в зал.

Он прошел совсем рядом. Тень его шинели на мгновение накрыла её руки, покорно сложенные на переднике. Юй видела только его сапоги. Они сияли безжалостным блеском.

Он не остановился. Не посмотрел. Не удостоил даже мимолетным кивком. Это ударило сильнее любого оскорбления. Быть врагом — значит признавать твою силу. Быть вещью, которую не замечают, — это окончательное поражение.

Юй смотрела в начищенный пол и видела в нем свое отражение: бледную тень, которая учится дышать в мире, где её больше не существует.

Глава 4

Праздник в Линьане начался с шума, который казался Юй оскорблением.

Дом наполнился чужими голосами и тяжелыми, слишком уверенными шагами. Мужчины в мундирах цвета полыни входили в зал как в законно купленное имение. Они небрежно бросали перчатки на антикварные столики и принимали напитки, едва кивая в ответ. Следом вошли женщины. Их кимоно шелестели по паркету, как змеиная чешуя, а выбеленные лица напоминали маски, за которыми скрывалось ледяное превосходство.

Юй двигалась между ними с подносом. В висках пульсировало одно: «Сдохните. Сдохните все». Она чувствовала на себе взгляды — не похотливые, а оценивающие. Одна из японок в кимоно цвета ночного неба задержала на ней взор. В нем не было злобы, лишь ленивое равнодушие к красивой, но надломленной вещи.

Столкновение произошло внезапно.

Офицер с тяжелым, красным от саке лицом перехватил Юй, когда она проходила мимо. Его пальцы, пахнущие табаком, больно впились в её предплечье. Он что-то хохотнул соседу, кивнув на неё. Тот хмыкнул, а женщина рядом прикрыла рот веером, скрывая усмешку.

Мир сузился до этой потной ладони на коже. Отвращение поднялось к горлу — горькое и неудержимое. Юй не думала о последствиях. Она была зверем, которого решили погладить против шерсти.

Рука дернулась сама.

Юй перехватила стакан с подноса и прежде, чем успела осознать содеянное, плеснула шампанское прямо в лицо офицеру. Стеклянный край с резким звоном задел его скулу. Брызги разлетелись по мундиру, стекая по орденам грязными ручьями. Стакан упал на пол и рассыпался на сотни осколков.

Тишина накрыла зал не сразу, а слоями. Сначала смолкли те, кто стоял рядом. Затем звук стал затихать в дальних углах, пока не осталось ничего, кроме тяжелого дыхания оскорбленного мужчины. Японка-надсмотрщица побледнела, её рука инстинктивно дернулась к поясу.

Офицер медленно вытер залитое лицо. Глаза налились кровью. Он занес руку для удара, и Юй выпрямилась. Она не закрыла глаза. Она смотрела на него с ненавистью, которую больше не нужно было прятать.

— Довольно.

Голос не был громким. Он был стальным. Он разрезал воздух, как удар клинка.

Все обернулись.

Генерал Такэда стоял у колонны, в тени. Он не сменил позы, но всё пространство зала теперь принадлежало ему. Его взгляд, неподвижный и тяжелый, был прикован не к офицеру.

Он смотрел на неё.

Такэда медленно сделал шаг в круг света. В зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как капля вина падает с рукава офицера на паркет. Юй впервые подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Прямо. Без поклона. Между ними теперь был не просто забор, а брошенный вызов.

Генерал молчал, и это молчание было страшнее приговора.

Глава 5

Слово «Довольно» не оборвало праздник — оно его выключило.

Генерал Такэда не двигался. Он стоял, заложив одну руку за спину. Лицо оставалось неподвижным, словно вырезанным из мертвого камня. Ни ярости, ни осуждения. Офицер, чье лицо еще горело от спирта и унижения, мгновенно вытянулся во фрунт, превратившись в безмолвную деталь интерьера.

Такэда не удостоил Юй даже словом. Он лишь едва заметно прикрыл веки — в его мире этот жест означал окончательный вердикт.

Двое солдат возникли за спиной Юй как тени. Они не хватали её грубо; они вели её с механической точностью, словно убирали с пола мусор. Зал расступился. Музыка возобновилась прежде, чем за Юй закрылись створки дверей. Смех вернулся, и теперь он казался ей будничным и страшным. Для этих людей она уже перестала существовать.

Дверь подсобки захлопнулась, отсекая свет.

Тьма здесь пахла пылью, щелочным мылом и сыростью. Юй постояла секунду, вцепившись пальцами в дверную ручку. Она надеялась, что Сакамото Томоэ сейчас откроет дверь и скажет, что происходящее всего лишь недоразумение . Но за дверью слышался только удаляющийся, мерный шаг караульного.

Она сползла по стене. Холод камня просочился сквозь шелк, но Юй его не чувствовала. Внутри всё выжгло. Осталась только пульсирующая мысль: «Что я наделала?»

Перед глазами встал Бо. Не тот испуганный ребенок в руках солдат, а прежний — бегущий по солнечному двору с деревянным мечом. Подарком отца. Юй помнила, как он хмурил брови, подражая гвардейцам, и как пахли его волосы после дождя.

— Ты старшая, — часто говорила мать. — Твоя задача — быть щитом, пока его рука не окрепнет.

Она обещала. И вот она — щит, который треснул от первого же удара.

«Я должна была терпеть», — Юй до крови прикусила губу, подавляя всхлип. «Должна была стать тенью. Пылью под их сапогами. Молчать, даже если бы мне плюнули в лицо. Ради Бо».

Она знала, как устроена эта машина. Генерал Такэда не был жестоким ради забавы — он был системным. А дисциплина требует возмездия. Если она нарушила порядок — платить будет вся семья.

Живы ли они?

Эта мысль была самой острой. Вдруг в тот самый момент, когда стакан разбился о скулу офицера, кто-то в другом крыле дома нажал на курок, потому что залог больше не имеет ценности?

— Бо… — шепнула она в пустоту.

Она чувствовала себя предательницей. Секундная вспышка гордости могла перечеркнуть жизнь брата. Она приняла удар не как дочь маршала, а как капризная девочка, забыв, что на кону стоит наследник рода Чжэн.

Слёзы жгли глаза, но она не дала им упасть. В этой темноте она училась ненавидеть не врагов — те просто выполняли свою работу. Она училась ненавидеть себя за слабость, которую приняла за силу.

Япония не прощает ошибок. Теперь её «завтра» зависело от того, насколько глубоко она сможет зарыть свою гордость в грязь, чтобы дать брату шанс просто дышать.

Тьма молчала — тяжелая и бесстрастная, как взгляд генерала Такэды.

Глава 6

Кабинет маршала Чжэна изменился. За несколько часов из него выветрился дух старой семьи: исчезли свитки с мягкой каллиграфией и запах дорогого табака. Теперь здесь пахло оружейным маслом, свежим деревом и хлоркой. Всё лишнее исчезло. Осталась только функция.

Генерал Такэда сидел за массивным столом. Спина — безупречная вертикаль. Ладони лежали на столешнице параллельно друг другу. Он не смотрел в карту и не листал бумаги. Он владел тишиной.

Дверь открылась без звука. Вошла Сакамото Томоэ. Она остановилась на положенном расстоянии и опустилась в поклон — ровно настолько глубокий, насколько требовал статус хозяина комнаты. Такэда не поднял глаз. Его взгляд был прикован к пустому пространству перед собой.

— Девушка, — произнес он. Голос был ровным, лишенным интонаций. Голос самой необходимости. — Остается в доме. В распоряжение Сакамото-сан.

Томоэ не шелохнулась.

— Территорию не покидать. Глаз не спускать.

— Поняла вас, господин, — едва слышно ответила Томоэ.

В кабинете снова воцарилось безмолвие. Слышно было только, как за окном меняется караул — четкий, лязгающий звук металла. Томоэ помедлила. Она знала Генерала слишком долго, чтобы не заметить тончайшего изменения в атмосфере комнаты.

— Девушка проявила... несдержанность. На глазах у штаба.

Такэда медленно поднялся. Его движения были выверенными, лишенными суеты. Он подошел к окну. Внизу, в густых сумерках, сад казался черным провалом. Где-то там, в подсобке, его воля превращалась в страх для одной китаянки.

— Это была не гордость, — сказал он, глядя на свое отражение в стекле. — Это было отчаяние.

Он замолчал. Томоэ ждала. Генерал не терпел лишних слов, он ценил только точность калибровки.

— Наказать, — бросил он, не оборачиваясь. — Лично.

Слово «лично» означало, что Томоэ должна провести грань. Не ломать кости, но выжечь в сознании Юй понимание: её прежняя жизнь мертва.

— Она должна видеть, как мы едим, как мы спим, как мы правим, — добавил он. — Пусть станет тенью в углу. Пусть помнит, по чьему полу она ходит. И чью милость она еще не заслужила.

Томоэ склонилась еще ниже. Она поняла всё: Юй превращали в живой памятник поражению своего народа.

— Исполню.

Когда за женщиной закрылась дверь, Такэда остался один. Он опустил взгляд на поверхность стола — там, в углу, виднелась старая, едва заметная царапина на резьбе, оставленная когда-то прежним хозяином. Генерал медленно накрыл её ладонью, стирая само воспоминание о чужом присутствии. В его мире не существовало «прежде». Существовало только «сейчас», и в этом «сейчас» он уже полностью владел судьбой девушки, посмевшей поднять на него глаза.

Глава 7

Время в подсобке загустело, пропитавшись запахом сырости.

Дверь распахнулась. Свет коридора разрезал темноту, Юй не успела заслониться — двое солдат рывком поставили её на колени. Вошла Сакамото Томоэ. В её руках не было оружия, но само присутствие женщины заполняло комнату ощущением неизбежности.

— Подбородок выше, — негромко произнесла Томоэ.

Юй подчинилась. Она смотрела на японку снизу вверх. Лицо Томоэ оставалось чистым, как лист бумаги.

— Ты решила, что этот дом всё еще принадлежит тебе, — Томоэ подошла почти вплотную. — Решила, что твои чувства имеют значение. Это ошибка.

Короткий кивок солдату.

Ведро опрокинулось. Ледяная вода обрушилась на голову Юй. Воздух мгновенно вылетел из легких, мышцы свело судорогой. Вторая волна накрыла её прежде, чем она успела сделать вдох.

— С этого мгновения, — голос Томоэ звучал ровно, без капли злобы, — ты — пустое место. Твои глаза принадлежат полу. Твой голос принадлежит тишине. Твое тело принадлежит работе.

Юй мелко дрожала. Жидкий лед стекал за шиворот, превращая платье в мокрый панцирь. Зубы стучали так сильно, что она боялась прикусить язык.

— Ты будешь мыть полы там, где сегодня пролилось вино, — Томоэ наклонилась к её уху. — И если снова поднимешь руку... напоминание будет вечным. Господин приказал, чтобы ты жила. Постарайся, чтобы эта жизнь не стала непосильной ношей.

Дверь закрылась. Юй осталась сидеть в луже. Холод снаружи был ничем по сравнению с тем, как внутри вымерзали остатки надежды. Это не было местью. Это была дрессировка.

В то же время в главном кабинете камин пожирал поленья с коротким, сухим треском.

Офицер, чье лицо хранило багровый след, стоял в центре комнаты. Его спина была прямой, но кончики пальцев подрагивали. Генерал Такэда сидел в кресле, глядя на огонь. Блики пламени на его лице делали его похожим на маску театра Но. Тишина была такой плотной, что офицеру казалось — он задыхается.

— Вы осквернили форму, — наконец произнес Такэда. Голос был мягким. — Не девушка оскорбила вас. Вы оскорбили Империю, позволив инстинктам управлять вашей рукой.

— Господин генерал... я был пьян, я не...

— Форма — это не одежда, — перебил Такэда, и в голосе прорезалась сталь. — Это ваша кожа. Если кожа гниет — её отсекают.

Генерал поднялся и подошел к офицеру. Взгляд опустился на правую руку виновного — ту, что схватила Юй за предплечье.

— В нашем мире рука — это продолжение воли. Ваша воля оказалась слабой.

Короткий кивок. Двое охранников шагнули из тени. Без лишних слов они заставили офицера опуститься на колени перед каминной плитой. Тот не сопротивлялся — он знал законы своей крови.

— Потеряв контроль, вы теряете право на инструмент, — произнес Такэда, глядя в огонь.

Сухой, короткий хруст. Офицер вскрикнул — сдавленно, через стиснутые зубы. Он рухнул лбом на ковер, прижимая изувеченную кисть к груди. Кровь капнула на светлый ворс. Такэда не поморщился.

— Благодарю за науку... господин генерал, — прохрипел офицер, сохраняя остатки достоинства.

— Свободен. Приведи себя в порядок.

Офицера вывели. Генерал остался у огня. Ему было плевать на чувства китаянки. Он восстанавливал симметрию. Юй наказана за хаос, офицер — за бесчестье.

Для Такэды Масанори система снова стала совершенной. Он поправил перчатку и сел в кресло, глядя, как огонь доедает дерево.

Глава 8

Утро не принесло облегчения. Оно лишь осветило камеру, ставшую её миром.

Тело после ночи в подсобке казалось чужим — тяжелым и ломким, как сухая глина. Юй поднялась прежде, чем лязгнул засов. Она уже выучила этот ритм: скрежет металла, мерное эхо шагов. Сакамото Томоэ вошла, неся запах свежего белья и сухую тишину.

— Вставай, — произнесла Томоэ. — Сегодня ты служишь порядку.

Юй привели в прачечную. Комната была заполнена белым паром, плотным и липким. На дубовом столе лежал парадный мундир Генерала. Юй замерла. Тяжелое сукно цвета полыни даже в неподвижности казалось весомым. Золотые пуговицы с императорской хризантемой холодно поблескивали в тумане.

— Стирать вручную. Гладить так, чтобы край брюк мог рассечь бумагу, — Томоэ встала за плечом. — Помни: форма — это не одежда. Это Империя. Любая складка — твое неуважение к системе.

Юй взяла ткань. Пальцы коснулись подкладки из тяжелого шелка, и по рукам пробежал ток отвращения. Вчера этот китель прижимал её отца к земле. Вчера его рукава мелькали в зале, где захлебывался Линьань.

Она начала гладить. Утюг шипел, обжигая лицо паром. Юй вкладывала в каждое движение всё свое напряжение. Это было подчинение на физическом уровне: придавать безупречный вид коже своего палача.

«Если я ошибусь, пострадает Бо. Если оставлю залом — отец не получит еды». Ткань под утюгом становилась плоской, жесткой и чужой.

Когда работа была закончена, Томоэ провела ладонью по рукаву.

— Достаточно.

Для Юй это означало одно: она научилась быть незаметной.

Позже её вывели в главный зал. Праздник оставил после себя сладковатый запах гниющих цветов. Юй опустилась на колени. Холод пола помогал не думать. Она втирала мыльную воду в дерево, слой за слоем смывая следы чужого триумфа.

За спиной послышались голоса. Юй не вскинула голову, вжав подбородок в грудь. Слуга — это предмет. А предметы не имеют ушей.

— Слышал о Сато? — раздался резкий мужской голос. — Тот капитан из логистики. Который вчера перебрал.

— Видел его утром, — отозвался второй. — Бледный, как мел.

— Генерал не терпит распущенности. Сказал, что офицер, не способный контролировать свои руки, не достоин держать меч.

— И что?

— Сато просится в штрафбат. Но перед этим Генерал заставил его искупить вину перед формой. Видел его правую руку? В бинтах. Двух пальцев нет.

Короткий смех, сухой, как треск ломающейся ветки. Шаги удалились.

Юй замерла. Вода с тряпки медленно капала на паркет, разбивая отражение люстр. Её не защищали. Генерал Такэда не спасал её от офицера. Он просто вырезал гниль из своего механизма. Сато лишился пальцев не потому, что обидел китаянку, а потому, что его пьяная ладонь опозорила честь мундира.

Юй посмотрела на свои руки. Красные от щелока, дрожащие. В этом доме не было места жалости. Здесь была только логика стали и симметрия. Такэда Масанори не был человеком — он был функцией.

Она снова наклонилась к полу. Теперь она терла с удвоенной силой. Юй поняла самое важное: в этом доме нельзя быть живой. Чтобы спасти брата, ей нужно стать такой же безупречной и холодной, как складка на брюках Генерала.

Любая эмоция — это складка. А Генерал не терпит складок.

Глава 9

Подземелье Линьаня пахло селитрой, мокрым камнем и застарелым железом.

Здесь не было времени, только серый свет, сочившийся сквозь узкую щель под потолком. Маршал Чжэн Сюйцзэн стоял на коленях в центре круга. Его не бросали на пол — его заставили принять эту позу, превращающую воина в безмолвную мишень. Руки, стянутые за спиной тонкой бечевкой, онемели. Лицо скрывала тень, но по прерывистому свисту в легких было ясно: первая фаза закончилась. Его не били по лицу — штабные специалисты Такэды предпочитали травмы, которые не видны посторонним.

Тяжелая дверь открылась без скрипа. Солдаты конвоя мгновенно превратились в статуи. Генерал Такэда вошел медленно. Козырек фуражки отбрасывал глубокую тень на глаза. Он ненавидел крики; для него допрос был не местью, а извлечением данных.

— Свободны, — бросил он.

Когда дверь захлопнулась, тишина в камере стала осязаемой. Такэда остановился в трех шагах от маршала — ровно на той границе, где заканчивается вежливость и начинается давление.

— Господин маршал, — голос генерала прозвучал почти учтиво. — Я бы предпочел вести эту беседу в кабинете, за чашкой чая.

Чжэн Сюйцзэн медленно поднял голову. На губе алела тонкая полоска крови, седые волосы свалялись, но взгляд оставался острым и прозрачным.

— Тогда прикажите развязать мне руки и верните кабинет, — хрипло ответил он. — Обстоятельства всегда можно изменить, генерал.

Такэда едва заметно прикрыл глаза.

— Склады в северном квартале, — произнес он, переходя к делу. — Мы знаем, что они не пусты. Ваши люди в подполье всё еще надеются на поставки. Надежда без логистики — это просто долгий путь к могиле.

Такэда сделал шаг ближе. Сапоги глухо стукнули по сырому камню.

— Я могу оставить вас офицерам, и они продолжат свои методы. Или вы избавите себя от бесполезного героизма.

Чжэн Сюйцзэн болезненно усмехнулся.

— Вы молоды, Такэда-сан. Вы верите, что боль меняет убеждения.

— Нет, — отрезал генерал. — Боль просто меняет приоритеты. Когда тело кричит слишком громко, убеждения становятся тихим шепотом.

Он подал знак. В камеру вошли двое из специального отдела. В их руках была простая деревянная рама с винтовыми зажимами — «тиски для каллиграфа». Пальцы маршала, привыкшие держать кисть, аккуратно закрепили между пластинами. Никакой спешки. Только холодная геометрия.

Солдат начал медленно поворачивать винт. Раздался сухой, мерзкий хруст. Маршал побледнел до синевы, челюсти сжались так, что на висках вздулись вены, но он не издал ни звука. Такэда наблюдал за этим с холодным вниманием механика, проверяющего работу узла.

— Вы — человек эпохи, Сюйцзэн, — сказал он тихо. — Вы знаете, что города гибнут не от пушек. Они гибнут от упрямства своих лидеров.

Винт провернулся еще на оборот. Маршал закрыл глаза. Его тело била крупная дрожь.

— Если вы... сломаете мне руки... — прохрипел он, — кто подпишет ваши воззвания? Мертвый маршал... не убедителен.

Такэда поднял руку. Солдаты остановились. Генерал наклонился к самому лицу Чжэна.

— Именно поэтому вы всё еще живы, — прошептал Такэда. — Но не обманывайте себя. На доске осталось всего несколько фигур. Вы можете сохранить их, если сдадите короля. Или позволить им упасть вместе с вами.

Он выпрямился, медленно оправляя перчатки.

— Подумайте о детях. Юй очень старается в доме. Она послушная девочка. Будет жаль, если её старания окажутся напрасными из-за вашей гордости.

Имя дочери прозвучало как выстрел. Маршал дернулся, и боль от зажима прошила его лицо гримасой.

— Ослабить, — приказал Такэда. — Но не снимать.

Винт чуть отошел назад, возвращая чувствительность к раздробленным суставам — это было едва ли не болезненнее самого давления. У двери генерал остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Завтра я задам те же вопросы. И завтра цена каждого вашего «нет» будет выше.

Дверь захлопнулась. Самым острым шипом в этой пытке было осознание: его дочь теперь — такая же часть этой архитектуры, как и винты на его руках.

Глава 10

Вода в ведре давно стала бурой и ледяной. Юй не меняла её — боялась лишний раз мелькать перед часовыми в коридоре. Пальцы онемели, кожа на ладонях стянулась и пошла белыми пятнами от щелока, но она продолжала водить тряпкой по камню. Влево — вправо. Снова. Этот монотонный ритм был единственным, что удерживало её реальность от окончательного распада.

Она не знала, где отец. Генерал Такэда молчал. Томоэ не давала намеков. Эта тишина в доме давила на плечи сильнее работы. В детстве маршал говорил ей: «Ожидание — самое изысканное из наказаний». Тогда она не понимала. Теперь она чувствовала это каждой клеткой: когда враг молчит, боль может быть где угодно. В соседней комнате. В подвале. В завтрашнем дне.

Юй замерла, когда за стеной хлопнула дверь. Вздрогнула и тут же опустила голову еще ниже, почти касаясь лбом мокрого пола.

«Бо...» — это имя пульсировало в висках.

Она видела его лицо перед собой: слишком серьезное, слишком бледное. Маленький воин в доме, который перестал быть крепостью. Юй сжала кулаки, и грязная вода потекла по предплечьям, забираясь под рукава.

«Он ребенок. Ему страшно, а я мою пол». Горло перехватило, но она заставила себя сделать вдох. Глубокий. Ровный. Беззвучный.

Она поняла условия: если её заметят — она станет проблемой. А проблемы в этом штабе решают быстро. Каждый её поклон, каждое молчаливое подчинение, каждая вычищенная пуговица на генеральском мундире — всё это было валютой. Она покупала время. Для отца. Для Бо. Для себя. Это была маскировка. Она училась быть мебелью, деталью интерьера, тенью, не имеющей права на гнев.

Пока она полезна — они дышат.

Эта мысль стала её опорой и её проклятием. Она ненавидела свои руки за то, как ловко они научились выжимать тряпку. Ненавидела колени за то, как быстро они находили опору на холодном камне. Но страх за близких был сильнее гордости. Гордость — это удел тех, кому больше нечего терять. Ей же нужно было, чтобы они жили.

Юй посмотрела на свои руки — красные, покрытые мелкими трещинами.

Если бы отец знал, какой ценой она покупает его молчание... Мысль оборвалась. Маршал предпочел бы смерть такому унижению дочери. И именно поэтому она должна была молчать. И терпеть.

Тряпка снова коснулась пола. Шлепок мокрой ткани о камень отозвался в пустом коридоре.

Юй продолжала мыть. Медленно. Тщательно. Убирая следы чужих сапог, чтобы однажды на этом полу снова прозвучали шаги её брата. Пока они живы — у нее нет права на усталость.

Глава 11

Её отправили во внутренний двор — нести корзины с мокрым бельем. Ткань, пропитанная ледяной водой, весила вдвое больше обычного. Прутья корзины больно впивались в плечо, но Юй шла, не поднимая глаз от мысков своих сапог. В этом доме она выучила: смотреть по сторонам — значит привлекать внимание. А внимание здесь всегда означало опасность.

Голоса она услышала раньше, чем увидела людей. Это не был детский гомон. Это был приглушенный шепот, похожий на шелест сухой травы под ветром. Юй замедлилась у края арки.

Во дворе под надзором двоих часовых стояли дети. Около двадцати человек. Их выстроили вдоль серой стены, еще хранившей следы обстрелов. На детях была великоватая одежда, перепачканная сажей и известью. Лица серые, глаза пустые. Их не били — страх и голод уже сделали их послушными.

Офицер снабжения выкрикивал короткие команды на японском. Юй знала этот ритм — инвентаризация живого ресурса. Мальчикам постарше выдали лопаты и отправили разбирать завалы. Тех, кто помладше, погнали к колодцу. В этом мире слезы не имели рыночной стоимости.

Юй уже собиралась пройти мимо, когда взгляд зацепился за фигуру в конце строя.

Бо стоял у самой стены. В руках — грубый ящик, набитый обломками черепицы. Ящик был слишком тяжелым: мальчику приходилось широко расставлять руки, чтобы удержать его. Плечи напряжены, на худой шее вздулись жилки. Он не плакал. Бо вообще перестал плакать с того момента, как их вывели из кабинета маршала.

В горле у Юй встал колючий ком.

弟弟啊… (Dìdi a…) — «младший брат…»

Он стал еще меньше. Щеки впали, глаза на исхудавшем лице казались огромными. В них больше не было детского любопытства — только тяжелая, взрослая сосредоточенность. На мгновение он поднял голову.

Их взгляды встретились. Мир вокруг схлопнулся. Лязг ведер и окрики солдат превратились в фоновый шум. В его глазах вспыхнул отчаянный вопрос: «Ты здесь? Ты жива?»

Юй не кивнула. Она не посмела изменить выражение лица. Любой жест узнавания сделает Бо «особенным». А быть особенным в руках Такэды — значит стать идеальным инструментом для пыток.

Она просто опустила глаза. Медленно, как учили. И пошла дальше. Каждый шаг отдавался тупой болью в коленях. Не смотри. Не зови. Она поставила корзину у прачечной и прислонилась к холодному камню. Колени дрожали так сильно, что пришлось обхватить их руками.

«Он жив. Он дышит. Он работает».

Было чудовищно чувствовать облегчение от того, что твой младший брат таскает камни для врага. Но в Линьане это была единственная доступная форма счастья. За спиной раздался удар и резкий крик часового — кто-то из детей не удержал ведро. Юй сжала кулаки, пока ногти не впились в ладони.

Каждое унижение от Томоэ, каждая ночь на холодном полу, каждый выстиранный мундир генерала — теперь всё имело цену. Юй платила за то, чтобы Бо оставался в строю. Чтобы его считали просто «номером», а не сыном маршала, через которого можно вытягивать жилы из отца.

Юй выпрямилась, поправила платок и, не оборачиваясь, пошла обратно. Её движения стали еще более механическими, а взгляд — мертвым. Она училась быть невидимой ради того, чтобы мальчик с ящиком в руках получил шанс просто дожить до вечера.

Глава 12

Кабинет тонул в сумерках. Лампа на столе отсекала круг желтого света, оставляя остальную комнату в глухой, тяжелой тени. Генерал Такэда сидел в кресле неподвижно. Перед ним лежала карта Линьаня, исчерченная красными и синими карандашами.

Её ввели без слов. Томоэ просто указала на дверь и осталась в коридоре. Юй замерла у порога. Она уже знала этот запах: смесь дорогого табака, свежей типографской краски и того специфического холода, который всегда исходил от этого человека.

— Подойди ближе, — произнес Такэда.

Голос был сухим, лишенным интонаций. Юй сделала три шага и остановилась у края светового круга.

— Твой отец — человек старой закалки, — сказал он, не поднимая глаз от карты. Его палец медленно прочертил линию вдоль северной стены города. — Такие люди воспринимают боль как часть службы.

Юй молчала, сцепив пальцы за спиной. Она чувствовала, как по позвоночнику ползет холод.

— Он молчит третий день. Это достойно уважения. Но у всего есть предел прочности. У металла. У камня. У человека.

Генерал поднял голову. Свет лампы подчеркнул острые скулы и неподвижный взгляд.

— Сегодня во дворе... ты видела мальчика.

У Юй заложило уши. Воздух в легких мгновенно стал колючим.

— Он очень похож на Сюйцзэна, — Такэда чуть наклонил голову. — Та же линия подбородка. То же упрямство. Он старается быть сильным, таская эти ящики. Но он всего лишь ребенок. А дети ломаются быстрее, чем кадровые офицеры.

Юй почувствовала, как под ногами разверзается пустота. Генерал не угрожал. Он просто анализировал техническую уязвимость её семьи.

— Зачем я здесь? — голос прозвучал едва слышно.

Такэда отодвинул карту.

— Твой отец считает, что его молчание — это щит. Он ошибается. Его молчание — это петля на шее его сына. И затягивать её будет не моя армия, а его собственная гордость.

Он поднялся. Ровный, пугающе спокойный.

— Я позволю тебе встретиться с ним. Сегодня ночью.

Такэда подошел ближе. Он не нарушал её границ, но она чувствовала исходящую от него тяжелую, подавляющую волю.

— Ты объяснишь ему, что Линьань взят. Что помощь не придет. И что цена его «чести» — это жизнь последнего наследника его рода.

Юй подняла глаза. В её взгляде была ненависть, но Такэда лишь привычным жестом застегнул пуговицу на манжете. Это движение было будничным и потому страшным.

— Если он заговорит — мальчика переведут в теплый блок. Ему дадут еду и постель. Если нет... — Генерал сделал паузу, и в тишине стал слышен мерный шаг караула за окном. — Значит, маршал Чжэн выбрал путь мученика. Но мученики всегда приносят в жертву своих близких.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

— Иди. И помни: у тебя есть только одна попытка. Тень твоего отца не защитит брата от холода этой зимы.

Юй вышла из кабинета, едва не задев плечом косяк. Колени подгибались. Теперь она знала: генерал Такэда не просто захватчик. Он — анатом, который нашел нерв и теперь её же руками собирался вскрыть оборону отца. И у неё не было ни единого повода думать, что он блефует.

Визуализация Чжэн Юй

Чжэн Юй

Дочь маршала Чжэн Сюйцзэн

Визуализация Генерала Такэда Масанори

Генерал Такэда Масанори

Визуализация Маршалла Чжэн Сюйцзэн и его младшего сына Бо

Маршалл Чжэн Сюйцзэн и его младший сын Бо

Глава 13

Коридор подземелья сужался. Воздух здесь был неподвижным, пропитанным запахом сырой извести и приторной металлической гарью. Юй шла за конвоиром. Впереди, чеканя шаг, двигался подполковник Ито — правая рука Генерала. Его спина была прямой и неподвижной; казалось, под кителем скрыт стальной каркас. Ито не оборачивался. Для него Юй была лишь инструментом, который нужно доставить к месту применения точно в срок.

Она не смотрела по сторонам. Боялась, что если поднимет голову, то растеряет хрупкую решимость, собранную по крупицам в кабинете Такэды.

Дверь открылась с тяжелым стоном металла. Ито остановился у порога, пропуская её вперед коротким, рубящим жестом.

Отец сидел на низком табурете под голой лампой. Спина неестественно прямая — так держатся люди со сломанными ребрами, чтобы вдох не превращался в крик. Перед Юй был старик в разорванной рубахе, чье лицо превратилось в маску из гематом. Но страшнее всего были его руки. Перебинтованные, зафиксированные лубками, они безвольно лежали на коленях, как мертвые птицы.

— Отец… — шепот сорвался с её губ.

Он медленно поднял голову. В заплывших глазах на мгновение вспыхнуло узнавание, а затем — бесконечная печаль.

— Юй… — голос напоминал хруст сухой листвы. — Зачем они привели тебя?

Она упала перед ним на колени. Камень был скользким и ледяным. Юй хотела коснуться его рук, но отдернула пальцы, боясь причинить боль.

— Генерал... он сказал, я могу помочь, — Юй говорила быстро, глотая слова. — Отец, они знают всё. Про северные склады, про связных. Твои руки… Боже, твои руки…

Чжэн Сюйцзэн коротко выдохнул, поморщившись.

— Руки — это пустяк, Юй. Память — вот что болит по-настоящему.

— Отец, послушай! — она схватила его за края грязного рукава. — Бо жив. Я видела его. Он во дворе, он таскает камни. Но Такэда сказал… он сказал, дети ломаются быстрее. Если ты не дашь им эти цифры, имена… его заберут в «теплый блок». Ты понимаешь, что это значит на их языке?

Маршал замер. Тень от лампы легла на его лицо так, что он стал похож на покойника. Его челюсть сжалась.

— Они используют тебя, чтобы вскрыть меня, как консервную банку, — произнес он тише. — Те склады — это рис для тысяч людей. Те имена — это жизни отцов таких же мальчиков, как Бо.

— Но Бо — ТВОЙ сын! — сорвалось у неё на крик, который тут же заглох в тяжелых стенах.

Отец посмотрел на неё взглядом, в котором была страшная мудрость обреченного.

— Корень не выживет, если дерево сгниет, Юй. Если я предам их, Бо будет носить имя предателя. Это хуже смерти. Такэда не торгует жизнями. Он торгует страхом. Если я заговорю — он убьет нас всех, потому что мы станем не нужны. Если я промолчу — у вас есть призрачный шанс.

Юй задыхалась от этой логики. Она видела человека, который выбирал между двумя пропастями.

— Он приказал тебе выжить, — Маршал коснулся своим лбом её лба. — Делай, что прикажут. Мой полы. Чисти сапоги. Стань тенью. Но не позволяй им украсть твою душу.

За дверью раздался ритмичный стук. Ито вошел в камеру. Его лицо было неподвижным, как у манекена. Он не смотрел на страдания Маршала — он просто взглянул на часы.

— Время, — бросил подполковник.

Юй поднялась. Ноги были ватными. Она смотрела на отца, который снова выпрямил спину, превращаясь в каменное изваяние.

— Прости меня, — прошептала она.

— Тебе не за что просить прощения, — ответил он, закрывая глаза. — Прощать должен тот, кто выживет.

Когда дверь захлопнулась, Юй оказалась в коридоре один на один с Ито. Тот шел впереди, не сбавляя шага. Юй поняла: Такэда проиграл этот раунд. Маршал не сломался. Но это значило лишь одно: теперь Генерал сменит тактику. И следующей жертвой, которую он бросит в огонь, будет не отец. Это будет она сама.

Глава 14

Серые сумерки стерли границы между руинами города и небом. Юй шла по коридору, и её шаги тонули в тяжелом ворсе ковров. Она считала секунды между вдохами — единственный способ не дать панике затопить рассудок.

В кабинете её ждал не Генерал. За столом под лампой сидел подполковник Ито. Он не смотрел в окно. Перед ним лежали ведомости учета и списки личного состава. Лицо Ито казалось застывшим слепком дисциплины.

— Закрой дверь, — произнес он, не отрываясь от бумаг.

Юй подчинилась. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел.

— Отчет из подземелья неутешителен. — Ито поднял голову. Его глаза за стеклами очков оставались неподвижными. — Чжэн Сюйцзэн проявляет ненужное упрямство. В нашей математике его роль мученика не имеет ценности.

Юй молчала. В комнате стало тесно от его ледяного спокойствия.

— Генерал Такэда ценит верность, — продолжил Ито. — Я ценю результат. Когда деталь механизма не работает, её подвергают износу до тех пор, пока она не сломается.

Он коротко кивнул в сторону боковой двери:

— Введите.

В кабинет втолкнули Бо. Юй впилась ногтями в ладони, чтобы не вскрикнуть. Мальчик осунулся. В его волосах забилась известковая пыль, на руках темнели ссадины. Он не плакал. Он просто стоял, вцепившись пальцами в подол грязной рубахи.

Их взгляды встретились. Юй увидела в его глазах немую мольбу и тут же отвела взор. Нельзя показывать чувств.

Ито поднялся. Он подошел к Бо и осмотрел его, как осматривают инвентарь на складе.

— Ресурс детей ограничен, — произнес подполковник, глядя на Юй. — Твой брат полезен, пока его сердце работает в заданном ритме. Завтра этот ритм изменится.

Юй сделала шаг вперед. Голос был сухим, как песок:

— Чего вы хотите? Он и так работает на вас.

— Мне нужны координаты продовольственных баз и имена подпольщиков. Твой отец знает их. Он считает, что его молчание — это щит. Но это мишень.

Ито поправил воротник на кителе Бо. Жест был лишен тепла — движение механика, проверяющего узел.

— Завтра в шесть утра этот ребенок отправится в порт. На разгрузку боеприпасов. Там ледяная вода и частые детонации. Тяжелые ящики раздавят его кости раньше, чем он успеет это осознать.

Юй почувствовала, как горло перехватило спазмом. Это не было угрозой — это был график работ, утвержденный штабом.

— У тебя есть ночь. — Ито выпрямился. — Передай отцу: его честь стоит жизни наследника. Если к рассвету у меня не будет списка — Бо отправится в доки. Я не гарантирую, что он переживет смену.

Он сделал знак солдату. Бо увели. Мальчик не обернулся, но Юй видела, как дрожат его плечи.

— Ступай. — Ито снова взял ручку. — Время — это ресурс, который ты тратишь впустую.

Юй вышла, чувствуя, как холод подземелья пробирается под кожу. Она поняла: Ито не будет играть в психологию, как Такэда. Он просто выполнит приказ. И завтрашний рассвет принесет либо предательство, либо гибель последнего из рода Чжэн.

Глава 15

Юй не спала. Она лежала на циновке, глядя, как лунное пятно ползет по стене. В голове было пусто и холодно. Она больше не искала выхода. Она искала цену, которую Генерал сочтет приемлемой.

Когда рассвет коснулся верхушек сосен, она поднялась. Тело двигалось механически. Юй умылась ледяной водой и стянула волосы в тугой узел — так, чтобы кожа на висках натянулась. Ни одной лишней пряди. Сегодня она не могла быть просто служанкой. Она должна была стать исправной деталью.

Сакамото Томоэ обнаружилась в восточной галерее. Она просматривала хозяйственные ведомости. Голос японки в утренней тишине звучал сухо:

— Ты опоздала в прачечную. Подполковник Ито недоволен тем, как идет допрос. Его недовольство всегда превращается в приказы. Твой брат уже в списках.

Юй медленно выпрямилась. В её взгляде не было мольбы — только мертвая сосредоточенность.

— Подполковник Ито видит во враге материал, который нужно сломать, — произнесла она. Голос был тихим и ровным. — Генерал Такэда видит в нем замок, к которому нужен ключ.

Томоэ прищурилась, сокращая дистанцию.

— И что с того? У нас достаточно инструментов.

— Но не этот. — Юй не отвела глаз. — Маршал Чжэн не боится боли. Он не боится смерти сына, потому что верит в высшую преданность. Но он не готов к предательству внутри собственной крови. Передайте Генералу: я готова служить Империи. Я готова войти в камеру не как дочь, а как ваш голос. Я получу то, что не смог получить подполковник Ито. Но для этого мой брат должен остаться здесь.

В галерее повисла тяжелая тишина. Томоэ оценивающе смотрела на девушку. В системе, где всё строилось на дисциплине и полезности, предложение Юй звучало логично.

— Ты предлагаешь себя как инструмент дознания? — спросила Томоэ, понизив голос.

— Я предлагаю результат, — ответила Юй. — Генерал ценит полезность. Я докажу свою полезность порядку в Линьане.

Томоэ несколько секунд молчала, постукивая пальцами по обложке журнала.

— Стой здесь. Я доложу о твоем выборе. Но помни: в этом доме просчеты не прощают. Если ты пытаешься просто выторговать утро для брата — следующая ночь для тебя не наступит.

Томоэ развернулась и направилась к кабинетам. Юй осталась одна под бледным небом. Внутри всё выгорело. Она собиралась убедить Такэду, что она — его новое оружие.

Она училась дышать в пустоте, которую создала сама.

Глава 16

В кабинете пахло остывшим пеплом и старой кожей. Генерал Такэда не поднял головы, когда Юй вошла. Скрип пера по бумаге в тишине напоминал скрежет металла по сухому дереву. У окна, заложив руки за спину, стоял подполковник Ито. Его присутствие делало воздух в комнате неподвижным.

— Ты опоздала на две минуты, — произнес Такэда, не прерывая письма.

Юй не стала ждать команды. Она опустилась на колени в центре комнаты. Движение было медленным, тяжелым, лишенным суеты.

— Оставьте моего брата в покое, — сказала она. Голос был ровным, лишенным интонаций.

Такэда отложил перо. С пугающей методичностью он закрыл чернильницу.

— Ты переоцениваешь свою значимость, чтобы выдвигать условия. — Он наконец посмотрел на нее. В его взгляде не было ярости, только холодное любопытство. — Мальчик — инструмент. А инструмент не должен простаивать. Подполковник Ито считает, что доки — лучшее место для его применения.

Ито едва заметно дернул подбородком, не сводя с Юй взгляда.

— Инструмент бесполезен, если он выйдет из строя раньше, чем даст ответ. — Юй выпрямилась, глядя Генералу прямо в глаза. — Отец не заговорит, пока видит, что Бо страдает. Это укрепляет его оборону. Но он заговорит, если увидит, что страдаю я. Его воля рухнет, когда он поймет, что его дочь добровольно надела ваше ярмо.

Такэда чуть наклонил голову. Это было новое условие в его расчетах. Ито шагнул вперед, его голос прозвучал резко, как лязг затвора:

— Это демагогия. Девчонка просто пытается спасти заложника. Порт — проверенный метод.

— Порт даст вам труп ребенка, Ито, — отрезала Юй, не поворачивая головы к подполковнику. — Я предлагаю результат. Я знаю, как думает мой отец. Я стану вашим активом. Я забуду свое имя.

Она сделала паузу, и её голос стал еще тише:

— Но взамен Бо получит тепло и еду. В пределах этого дома. И вы не позволите солдатам прикасаться к нему.

Такэда встал. Он подошел к ней медленно. Он остановился так близко, что Юй видела свое отражение в его начищенных пуговицах. Ито замер у окна, его челюсти были плотно сжаты — сбой в привычном ритме допроса явно выводил его из равновесия.

— Ты ненавидишь меня так сильно, что готова служить мне? — спросил Генерал. — Ты понимаешь, что в моем подчинении это означает полное отсутствие права на отказ?

— Да.

— Ты понимаешь, что если твой отец умрет, ты не будешь иметь права даже на вздох скорби в моем присутствии?

— Да.

Такэда смотрел на нее долго, изучая её лицо, как чертеж. Он искал дефект. Но Юй выжгла в себе всё лишнее еще ночью.

— Лояльность, рожденная из отчаяния, — это самый прочный цемент для Империи, — тихо произнес он.

Он повернулся к двери и вызвал Томоэ.

— Мальчика — в жилой блок прислуги. Усилить рацион. Работы — только внутри особняка. Никакого порта.

Томоэ кивнула. Ито резко отвернулся к окну. Такэда снова посмотрел на Юй.

— С этого дня ты принадлежишь моему приказу. Ты — часть аппарата, Юй. Следи за тем, чтобы твоя новая роль не оказалась тебе велика.

Он не коснулся её, но Юй почувствовала, как холод кабинета окончательно проникает внутрь. Она спасла брата, но цена была выше смерти — она подарила врагу свою преданность.

Когда она опустила голову к полу, она знала: теперь она — предательница. Но в её сердце ненависть превратилась в лед. Она стала деталью системы, чтобы однажды эта система подавилась её присутствием.

Глава 17

За ней пришел конвоир с глазами, полными усталого равнодушия. Юй шла по коридорам особняка, который перестал быть её домом. Японцы перестроили его: вместо китайских ширм теперь зияла пустота, а пол был устлан татами — матами из прессованной соломы, пахнущими сухой травой и пылью.

Кабинет в восточном крыле вычистили от памяти. Раньше здесь стояла резная мебель матери, теперь комнату превратили в додзё. Окна-сёдзи, затянутые бумагой, рассеивали свет, делая его мертвенным.

В центре на циновке сидел человек. Майор Куросу. На нём не было мундира — только темное хлопковое кимоно. Он сидел в позе сэйдза: неподвижно, как изваяние. Его взгляд не колол, он резал, словно натянутая тонкая проволока.

— Сядь, Чжэн, — произнес он. Голос заполнял комнату, как холодный туман.

Юй опустилась напротив. Ткань её платья сухо зашуршала о солому.

— Наблюдай за дыханием. Оно слишком рваное, — Куросу поднялся.

Он двигался без лишних звуков, ступни в белых носках-таби едва касались пола. Юй почувствовала его присутствие спиной — резкий перепад температуры и едва уловимый аромат сандала. Куросу остановился сзади. Юй кожей ощущала его внимание на своем затылке.

— Спина.

Пальцы коснулись её плеч. Коротко и хирургически точно. Куросу не поправил осанку — он нажал на лопатки так, что позвоночник выгнулся, лишая её возможности сжаться. Его ладони были тяжелыми и сухими. Для Юй это прикосновение врага ощущалось как ожог.

— Замри, — прошептал он. Дыхание коснулось виска.

Он обошел её и опустился напротив. Его колени почти касались её коленей. Куросу взял её за запястья. Его ладони были горячими, почти лихорадочными. Он развернул её руки вверх, обнажая кожу предплечий, и прижал большой палец к пульсу. Он изучал её дрожь так, как изучают микротрещину в лезвии.

— Смотри перед собой. С этого дня я — твоя мера. Ты будешь такой, какой тебя хочет видеть Империя.

Он отпустил её внезапно. Юй почувствовала себя разоблаченной, будто он снял с неё саму кожу.

— Ты будешь сидеть здесь. Без движения. Пока я не разрешу тебе существовать снова.

Дверь-фусума заскользила в пазах и закрылась с глухим стуком.

Час спустя боль в коленях стала ослепляющей. Суставы будто превратились в горячий свинец, вплавленный в кость. Но страшнее боли было послевкусие рук Куросу. Она ненавидела то, как её тело запомнило силу его пальцев.

Когда Куросу вернулся, солнце уже ушло. С ним вошел подполковник Ито. Они оба смотрели на её лицо — бледное, с кожей, натянутой на скулах до предела.

— Встань, — скомандовал Куросу.

Она попыталась, но ноги превратились в бесполезные камни. Юй качнулась и начала падать вперед. Куросу лишь чуть отступил, позволяя ей рухнуть на жесткий татами. Ито коротко усмехнулся.

— Еще раз, — голос майора был сух. — Ты упала, потому что всё еще цепляешься за право на слабость.

Юй поднялась, впиваясь пальцами в воздух. Она стояла на дрожащих ногах, глядя в пустоту.

— Завтра, — сказал Куросу, поворачиваясь к Ито, — мы проверим, насколько глубоко уроки вошли в её кровь. Подготовься, Чжэн. Ты будешь подавать чай, пока маршал будет отвечать на вопросы подполковника. И если твоя рука дрогнет хотя бы на миллиметр...

Он не закончил. В этом не было нужды. Прикосновение его рук всё еще жгло её запястья — напоминание, что теперь она инструмент, который начали затачивать.

Глава 18

Второй день дисциплины под надзором майора Куросу превратил тело Юй в очаг боли. Колени, покрытые желтыми пятнами гематом, горели от любого движения. В комнате пахло сухой травой и застоявшимся потом. Юй сидела в сэйдза четвертый час. Куросу не позволял шевельнуть пальцем; бамбуковая трость в его руках сухо щелкала по её плечам всякий раз, когда она отклонялась от вертикали.

— Твоя спина — это порядок, Чжэн, — ровно повторял майор. — Если она согнется, рухнет всё здание.

Дверь-фусума скользнула в пазах. Вошел генерал Такэда. Куросу мгновенно поднялся и замер в поклоне. Юй осталась сидеть, не смея поднять глаз, но почувствовала, как сгустился воздух.

— Майор, доклад о готовности, — бросил Такэда.

— Форма почти выдержана, — Куросу выпрямился. — Завтра она будет пригодна для церемонии.

Такэда медленно обошел Юй. Он изучал её — застывшую, с каплями пота на висках и побелевшими губами.

— Достаточно, — произнес он. — Встань, Чжэн.

Юй попыталась подчиниться. Но как только она сдвинула ступни, кровообращение, прерванное часами неподвижности, отозвалось коротким замыканием. Ноги превратились в бесполезный камень. Она качнулась, потеряла равновесие и с хриплым выдохом завалилась набок.

При падении подол ципао задрался, обнажая ногу почти до середины бедра. В этом не было изящества. Кожа была живой: покрасневшей от напряжения, влажной, с уродливым отпечатком плетения циновки на колене. Беззащитность измученной плоти, а не женщина из романа.

Куросу дернулся вперед, чтобы наказать её за позорный сбой, но Такэда остановил его жестом.

Генерал замер. Его взгляд на секунду зафиксировался на обнаженной коже. Это не был взгляд мужчины — это был взгляд механика, который внезапно увидел под броней противника пульсирующее волокно. В его глазах мелькнула заминка, едва уловимый сбой в ритме дыхания. Перед ним был не «инструмент» Куросу, а живой организм, который они планомерно переламывали.

Юй, парализованная судорогой, пыталась одернуть платье, но пальцы не слушались. Тишина в комнате стала физически ощутимой.

— Она не держит форму, Куросу, — произнес Такэда. Голос звучал слишком ровно, словно он пытался заморозить собственную реакцию. — Слишком слабая база.

— Простите, генерал! — Куросу побледнел. — Я исправлю это. Завтра она будет безупречна.

В дверях появилась Томоэ. Она вошла бесшумно, неся свежие полотенца. Она не возмутилась — она просто зафиксировала картинку: упавшая пленная, разъяренный майор и генерал, чей взгляд вернулся в норму на мгновение позже, чем следовало.

Томоэ подошла к Юй и спокойным, механическим движением поправила её платье. Она устраняла беспорядок в одежде так же, как устраняли неисправность в механизме.

— Ей нужно восстановить кровообращение, майор, — сухо заметила Томоэ, обращаясь к Куросу, но глядя на Такэду. — Иначе завтра перед подполковником Ито она снова упадет. Это будет потерей лица для дома.

Такэда ничего не ответил. Он прошел мимо, не глядя на Томоэ, и скрылся за дверью.

Юй осталась на полу. Томоэ начала сильно и методично растирать её затекшие мышцы, а Куросу стоял рядом, сжимая кулаки. Томоэ знала генерала достаточно долго. Она зафиксировала эту секундную трещину в его броне. И она знала: завтрашний «чай» перед лицом маршала станет испытанием не только для Юй, но и для всей системы Такэды.

Глава 19

В штабе пахло мокрой шерстью мундиров и графитом. Карта Линьаня, расстеленная на массивном дубовом столе, напоминала анатомический чертеж: синие жилы рек и красные капилляры путей снабжения сходились в одной точке.

Генерал Такэда стоял у стола, опираясь на него кулаками. Свет лампы выхватывал жесткий профиль. Вокруг полукругом застыли офицеры — безмолвные тени в серых кителях. Подполковник Ито не сводил взгляда с северной окраины города.

— Линьань — это узел, — голос Такэды был негромким. — Если мы не развяжем его сейчас, он превратится в петлю на шее всего фронта.

Он коснулся бамбуковой указкой горного массива за чертой города.

— Объект «Куньлунь». Секретные хранилища, заложенные до начала активной фазы. По нашим данным, активы прибыли из СССР по северному коридору три года назад.

Имя «Куньлунь» заставило офицеров подойти ближе.

— Там не просто винтовки, — продолжил Генерал. — Там компоненты для производства авиационного горючего и химические присадки. Так называемый «огненный заслон». Если эти материалы будут подорваны внутри города, мы потеряем побережье. Этот актив слишком опасен, чтобы оставлять его в руках мертвецов.

— Генерал-какка, — подал голос подполковник Ито. — Шахты заминированы. Чертежи уничтожены при отступлении. У нас нет точек входа.

— Чертежи уничтожены, но память осталась. — Такэда выпрямился. — Маршал Чжэн Сюйцзэн был куратором проекта. Он — живая карта. Он знает обходы и узлы вентиляции.

— Он молчит четвертые сутки, — сухо заметил Ито. — Стандартные методы не дают результата. Мы теряем время.

Такэда едва заметно дернул уголком рта.

— Боль — это язык, на котором Сюйцзэн привык общаться. Для него страдание — это протокол чести. Вы не сломаете его, вырывая ногти. Вы сломаете его, когда заставите выбирать между верностью «Куньлуню» и верностью собственной крови.

Генерал перевел взгляд на майора Куросу.

— Как идет калибровка?

— Инструмент почти готов, Генерал. — Куросу коротко поклонился. — Чжэн Юй приняла свою роль. Завтрашняя церемония станет для Маршала критическим ударом. Его собственная дочь в цветах Империи — это эффективнее штыков.

Такэда обвел присутствующих холодным взглядом.

— Его дети — это наши рычаги. Сын в блоке прислуги, дочь под моим надзором. Я хочу, чтобы он сам открыл двери «Куньлуня», осознав, что его молчание убивает его семью.

— А если он выберет долг? — спросил кто-то из офицеров.

Такэда посмотрел на красную точку, обозначающую сердце города.

— Тогда он станет последним, кто видел Линьань целым. Либо «Куньлунь» достанется нам, либо он станет их общей могилой.

Генерал резко свернул карту. Сухой хлопок прозвучал как выстрел.

— Продолжайте поиск. Семью Маршала держать в живых. Включая мальчика. Пока что.

Он вышел. Его шаги по коридору звучали как метроном, отсчитывающий последние часы города.

Глава 20

Место для «приема» обустроили прямо в подземелье, в нескольких шагах от камер. Контраст был тошнотворным: на грязном бетоне лежали безупречные циновки-татами, стоял лакированный столик, а на углях закипал чугунный чайник. За границей желтого света лампы начиналась стена из сырого камня. Запах горького маття смешивался с вонью застоявшейся воды и извести.

Юй вошла первой. На ней было темно-синее шелковое ципао — то самое, праздничное. Но теперь оно сидело на ней как чужая кожа. Она двигалась мелкими шагами, с прямой, неподвижной спиной, глядя строго перед собой.

В комнату ввели маршала. Его не били сегодня, но он казался прозрачным от истощения. Когда он увидел дочь в этом застывшем, японском обличье, его губы дрогнули.

— Сядьте, маршал Чжэн, — раздался голос из тени.

Подполковник Ито сидел напротив, расстегнув воротник мундира. Он выглядел как человек, закончивший тяжелую работу и решивший перекусить.

Юй опустилась на колени. Её руки двигались механически: прогреть чаши, насыпать порошок, залить водой. Стук бамбукового венчика о керамику был единственным звуком в тяжелой тишине.

— Твоя дочь делает успехи, Сюйцзэн, — Ито взял чашу, которую Юй подала ему с поклоном. — Она оказалась податливым материалом. Умнее тебя. Она поняла, что старый мир сгнил.

Маршал смотрел не на Ито. Он смотрел на руки Юй. На её запястьях темнели полосы от вчерашних уроков Куросу.

— Юй... — хрипло произнес отец. — Посмотри на меня.

Юй не подняла головы. Она продолжала взбивать чай.

— Она не может говорить без команды, — холодно вставил Ито. Он отхлебнул чай и поморщился. — Горько. Впрочем, как и ваше положение. Маршал, давайте закончим. Где вентиляционные узлы проекта «Куньлунь»? Один адрес — и дочь вернется в комнату, а сын получит еду.

Маршал молчал. Он заметил, как на мгновение замер венчик в руках Юй при упоминании брата.

— Вы одели её в шелк, подполковник, но она остается китаянкой, — голос маршала прозвучал неожиданно твердо. — Вы можете сломать ей кости, но не заставите её душу забыть свой язык.

Ито резко поставил чашу. Кипяток плеснул на пальцы Юй. Кожа мгновенно покраснела, но рука, державшая венчик, даже не дрогнула. Она не издала ни звука.

— Юй, — Ито обратился к ней, не оборачиваясь. — Твой отец сомневается в твоей лояльности. Докажи ему обратное. Скажи ему на языке Империи, что его упрямство убивает тебя.

Юй медленно подняла голову. Её лицо было бледным, глаза — пустыми, как выжженные глазницы. Она посмотрела на отца.

— Тити-уэ, — произнесла она на безупречном японском. Это формальное обращение к отцу прозвучало как сухой щелчок взводимого курка. — Пожалуйста... выпейте чай. Жизнь Бо... важнее слов.

Маршал Сюйцзэн закрыл глаза. Из-под веков выкатилась одна-единственная слеза.

— Хорошая девочка, — Ито усмехнулся. — Видишь? Она уже не твоя. Она — наша деталь. Теперь говори, Сюйцзэн. Где входы?

В камере воцарилась тишина, нарушаемая только мирным ворчанием закипающей воды в чайнике.