Хорошая девочка

Глава 1. Казанский вокзал

Поезд дёрнулся и встал.

Я открыла глаза, не понимая, где нахожусь — на секунду показалось, что это всё ещё Балашов, что я проспала и сейчас мать крикнет с кухни: «Верка, каша стынет!» Потом увидела плацкартный потолок с жёлтым пятном, вдохнула запах чужих носков и кипятильника — и вспомнила.

Москва.

Двадцать седьмое августа две тысячи седьмого года. Понедельник.

Я встала, стянула волосы в хвост резинкой, надела кеды — белые, правда, белыми они уже быть перестали — и потащила чемодан по проходу. Чемодан был старый, отцовский, из коричневого кожзама, с клацающими замками и ручкой, обмотанной изолентой. В нём лежало всё, что я имела: три водолазки, две пары джинсов, учебники, зимние сапоги (мать положила), пакет с бельём, тетради и набор ручек. Вся моя жизнь — двенадцать килограммов, я взвешивала перед отъездом, чтобы не платить за перевес.

На перроне меня толкнули. Потом ещё раз. Потом я поняла, что толкают не специально — просто людей было столько, что не толкать невозможно. В Балашове на вокзале я знала всех в лицо: тётю Зину из кассы, таксиста Володю, продавщицу пирожков у входа. Здесь я не знала никого. Здесь никто не знал меня. Толпа несла к выходу, и я шла внутри неё, как щепка в реке, прижимая чемодан к бедру.

Казанский вокзал оглушил. Не звуком — масштабом. Потолки, которые не заканчиваются. Люстры размером с мою комнату. Табло, на котором мелькают города, о которых я только читала: Рязань, Казань, Самара, Уфа. И люди, люди, люди — с чемоданами, с детьми, с тележками, в костюмах и в трениках, быстрые, злые, равнодушные. Цыганка в цветастой юбке протянула руку — я шарахнулась. Милиционер в серой форме посмотрел сквозь меня. Бомж на лавке спал, накрывшись газетой «Комсомольская правда».

Из киоска у выхода играло радио. Что-то весёлое, попсовое — я не разобрала слов, но мелодия прицепилась и крутилась в голове, пока я стояла на площади перед вокзалом и пыталась понять, куда идти.

Мне нужно было в Выхино. Мать записала адрес на бумажке — я достала её из кармана куртки, тонкой, тёмно-синей, купленной на распродаже в Саратове: «Ул. Ферганская, д. 7, кв. 43. Катя.» Ниже — номер телефона. Ещё ниже — маминым почерком: «Верочка, будь осторожна. Целую.»

Я убрала бумажку и пошла к метро.

Метро я видела только в кино. В фильмах оно выглядело красивым и просторным — мраморные стены, арки, свет. На Комсомольской так и было. Я даже остановилась, задрав голову, — потолок расписан, как в церкви, золотые мозаики, колонны. Женщина позади меня раздражённо выдохнула, обошла, бросив через плечо что-то неразборчивое. Я спустилась по эскалатору, вцепившись в чемодан — он упирался ступеньками и грозил поехать вниз без меня.

Вагон пах креозотом и чем-то резиновым. Я села — точнее, меня посадили, втиснули между толстой женщиной с сумками и мужчиной, который читал газету, сложив её в четверо. Двери закрылись. Поезд дёрнулся, и я подумала: вот я и еду. По Москве. В вагоне московского метро. Как будто это нормально.

Ехать было долго — я считала станции и боялась пропустить. Таганская. Марксистская. Текстильщики. Кузьминки. Названия незнакомые, чужие, как язык, который ещё не выучила. Люди входили и выходили. Женщина рядом уткнулась в раскладушку Samsung — набирала кому-то сообщение, тыкая большим пальцем в мелкие кнопки. Мужчина с газетой вышел на Текстильщиках, и на его место сел парень в кожаной куртке, от которого пахло сигаретами и чем-то сладким — может, жвачкой, может, одеколоном. Он посмотрел на меня, потом на мой чемодан, потом снова на меня. Я отвернулась к окну, в котором отражалось только чёрное ничего.

Выхино.

Я вышла и поднялась наверх, в город. То есть мне казалось, что это будет город — витрины, фонари, красивые дома. Но Выхино — это не Москва из телевизора. Выхино — это бетонные коробки в шестнадцать этажей, магазин «Пятёрочка» с жёлтой вывеской, маршрутки, воняющие бензином, и пустырь с гаражами, на котором бродила чья-то собака. Вдалеке торчала башня с часами — но часы стояли, одна стрелка отвалилась.

Маршрутка. Жёлтая «Газель» с надписью «м. Выхино — Ферганская ул.» на бумажке за лобовым стеклом. Водитель — худой, смуглый, с усами — кивнул: «Двадцать рублей.» Я полезла в карман, достала мятую двадцатку, передала по цепочке. Сиденья узкие, обивка порвана, пахнет бензином и ванильным ароматизатором-ёлочкой. Из динамика хрипло пел женский голос — МакSим, «Знаешь ли ты». Маршрутка дёрнулась, и я чуть не упала — чемодан поехал по проходу, кто-то придержал ногой, кто-то чертыхнулся.

За окном потянулись панельки. Одинаковые, серые, с разноцветными балконами — на одних сушилось бельё, на других стояли банки, на третьих кто-то курил. Между домами — детские площадки с облезлыми качелями. Бабка с тележкой на колёсиках. Голуби на проводах. И надо всем этим — небо, затянутое облаками, низкое и серое, как потолок в плацкартном вагоне.

Я вышла на нужной остановке и пошла по адресу, считая дома. Третий. Пятый. Седьмой. Девятиэтажка из белого кирпича, который давно стал серым. Подъезд — железная дверь с домофоном, но домофон не работал, дверь была приоткрыта, подпёрта кирпичом. Внутри пахло кошками и варёной капустой.

Лифт. Маленький, тесный, с нацарапанным «Спартак — чемпион» на стенке. Пятый этаж. Квартира сорок три.

Я позвонила.

Открыла девушка в розовом махровом халате. Невысокая, полноватая, с большой грудью, которая распирала халат так, что верхняя пуговица явно страдала. Круглое лицо, карие глаза, рыжие волосы — но корни тёмные, отросшие на два пальца. В ушах — большие серьги-кольца, дешёвое золото. От неё пахло чем-то сладким и тяжёлым — духи, которые чувствуешь за три метра.

— Вера? — она окинула меня взглядом с ног до головы. Кеды, джинсы, куртка, хвост, чемодан. — Заходи. Катя.

Она сказала это так, как будто мы знакомы сто лет, как будто я не позвонила позавчера по объявлению на студенческом форуме и не договорилась о съёме комнаты за шесть тысяч в месяц. Просто — «заходи».

Глава 2. Первые недели

Московский институт финансов и права оказался не совсем тем, что я себе представляла.

Я представляла колонны. Мраморный вестибюль. Может быть, портрет какого-нибудь академика в золотой раме. Вместо этого — шестиэтажное здание на задворках Марксистской, бывший НИИ, переделанный под учебные аудитории. Линолеум, содранный на углах. Стены, крашенные масляной краской — зелёной внизу, белой вверху, как в поликлинике. Кулер на втором этаже — без воды. Туалет на третьем — с дверью, которая не закрывается. Расписание — от руки, фломастером, на листе ватмана, прикнопленном к стенду.

Третье сентября. Я пришла за сорок минут — привычка отличницы, от которой не избавишься. Аудитория 307: ряды столов, стулья с дерматиновыми сиденьями (половина порвана), доска, окно с видом на стену соседнего дома. Я села во второй ряд, у окна, достала тетрадь — новую, в клетку, сорок восемь листов — и стала ждать.

Группа собиралась медленно. Девочки — в основном такие же, как я: провинциальные лица, неуверенные улыбки, джинсы и кофточки из «всё по пятьсот». Мальчики — в основном те же джинсы, только с кроссовками и рюкзаками. Лена Сафронова — москвичка, села рядом, представилась, начала болтать ещё до того, как я успела ответить. Круглолицая, весёлая, с короткой стрижкой и серёжками-вишенками в ушах. Живёт с родителями на Бауманской, учится «потому что мама сказала надо», мечтает стать стилистом. Через пять минут я знала, что у неё есть кот по имени Барсик, брат-двоечник и аллергия на цитрусовые.

А потом сзади скрипнул стул.

— Не занято?

Я обернулась. Парень — высокий, худой, но с широкими плечами. Тёмные вьющиеся волосы, которые лезли ему в глаза, и он убирал их жестом, ставшим потом для меня таким знакомым — быстрым движением ладони, слева направо. Карие глаза, открытая улыбка. Толстовка с капюшоном, джинсы, кеды Converse — потёртые, настоящие, не подделка с рынка. Рюкзак с кучей значков: «Нирвана», «Я люблю рок», смайлик, ещё что-то, что я не успела рассмотреть.

— Свободно, — сказала я.

— Дима, — он сел, бросил рюкзак под стол и протянул руку. Ладонь была большая и тёплая. — Колесников. Из Подольска. Ты откуда?

— Вера. Тихонова. Из Балашова.

— Это где?

— Саратовская область.

— Ого. Далеко заехала, — он улыбнулся. Не с насмешкой — просто улыбнулся. И мне от этой улыбки стало чуть теплее в этой аудитории с порванными стульями.

Лена тут же втянула его в разговор — она втягивала в разговор всех, как пылесос, — и через минуту они уже обсуждали дорогу до института. Дима ездил каждый день: электричка от Подольска до Курского, потом метро, потом пешком. Полтора часа в одну сторону. «Привык, — сказал он. — В электричке читаю. Или сплю. Или слушаю музыку.» Он достал MP3-плеер — маленький, серебристый, с проводными наушниками — и показал, как будто это было что-то ценное. Для него, наверное, и было.

Аудитория заполнилась. И вот тут — я впервые увидела его.

Он вошёл, когда все уже сидели. Высокий, загорелый, тёмные волосы уложены гелем — чёлка набок, коротко подстриженные виски. Футболка Ed Hardy с черепом и розами, джинсы, белые кроссовки Lacoste. Золотая цепочка поверх футболки. В руке — не рюкзак, а кожаная сумка через плечо. Он шёл так, как будто аудитория 307 была VIP-ложей, а все остальные — зрителями. Сел в последний ряд, откинулся на стуле, достал телефон — чёрный, глянцевый, не похожий ни на что, что я видела — и уткнулся в экран. Не поздоровался ни с кем.

Лена наклонилась ко мне:

— Корнеев. Влад. Папа — богатый. Видишь тачку на парковке? Серебристая «Ауди» — его.

Я не видела, но кивнула. Влад Корнеев не посмотрел в мою сторону ни разу. Я была для него — как и для всей этой аудитории — частью мебели. Девочка в кедах, простеньких джинсах и водолазке. Серая, худая, без макияжа. Невидимая.

Тогда меня это не задело. Потом — будет иначе.

Олег Викторович Марков вошёл ровно в девять.

Без опоздания, без спешки — вошёл так, как входят люди, которые знают, что их будут ждать. Среднего роста, подтянутый, седые волосы аккуратно уложены, на вид лет пятидесяти. Узкое лицо, тонкие губы, серые глаза за очками в тонкой оправе. Костюм — не новый, но хороший, сидит как влитой. Рубашка — голубая, верхняя пуговица расстёгнута, без галстука. Ухоженные руки — я почему-то сразу обратила внимание на руки. Длинные пальцы, аккуратные ногти. Руки пианиста. Или хирурга. Или человека, который привык делать точные вещи.

Он положил портфель на стол, снял очки, протёр их платком — неторопливо, как ритуал — и надел обратно.

— Добрый день. Меня зовут Олег Викторович Марков. Я веду курс «Финансы и кредит». Это ваш основной предмет на всё время учёбы. Те из вас, кто не сдаст мой экзамен, не получат диплом. Те, кто получит «отлично» — поймут, как устроен мир.

Он говорил тихо. Не шептал — именно говорил тихо, так, что приходилось наклоняться вперёд, чтобы услышать. И все наклонились. Даже Влад Корнеев убрал телефон — на секунду, потом достал опять, но секунда была.

Марков говорил про деньги. Не про формулы — про деньги. Про то, как они двигаются, как растут, как исчезают. Про инфляцию — не как из учебника, а на примерах.

Я записывала каждое слово. Тетрадь, ручка, мелкий почерк — привычка балашовской отличницы. Дима рядом тоже писал, но медленнее, крупнее, с ошибками, которые потом зачёркивал. Лена не писала вообще — рисовала цветочки на полях и периодически вздыхала.

Когда Марков закончил, прошёл час, но мне показалось — пятнадцать минут. Он собрал портфель, надел пальто — тёмное, кашемировое — и ушёл, не оглядываясь. В аудитории поднялся гул.

— Суровый дед, — сказал Дима.

— Он не дед, — сказала я. И сама не поняла, зачем это сказала.

Дима посмотрел на меня. Потом улыбнулся — той же улыбкой, открытой, без подтекста.

— Пойдём в столовую? Я голодный, как волк.

Мы пошли втроём — я, Дима, Лена. Столовая — в подвале, низкие потолки, запах варёной картошки и хлорки. Суп — сорок рублей, каша — двадцать пять, чай — десять. Дима взял суп и два куска хлеба. Лена — салат и сок. Я — только чай. Десять рублей. Чай и бесплатный хлеб с подноса у кассы.

Глава 3. Ноябрь

Триста сорок рублей.

Я смотрела на экран банкомата в холле «Пятёрочки» и не могла сдвинуться с места. Женщина за мной кашлянула — я забрала карту, отошла, встала у витрины с акционным печеньем по двадцать девять рублей и открыла тетрадь. Ту самую, с расходами.

Аренда — шесть тысяч. Не заплачено. Срок — пятое ноября. Послезавтра.

Проездной — тысяча. Закончился вчера. Я прошла через турникет за спиной какой-то женщины — прижалась, проскочила — и потом минуту стояла на платформе с колотящимся сердцем, как будто ограбила банк.

Еда — я уже не считала. Чай, хлеб, иногда — бесплатный суп в институте, когда Лена покупала два и отдавала мне один: «Не хочу, жирный он, забери.» Она не знала, что я вечерами стою у метро и раздаю листовки. Никто не знал — кроме Кати, все думали, что я просто подрабатываю, не более.

Промоутерство. Три-четыре смены в неделю, когда есть заказы. Сто пятьдесят рублей за смену. Иногда — двести, если повезёт. Две — две с половиной тысячи в месяц. Я выстояла весь октябрь: в дождь, в ветер, один раз — в мокрый снег, который лепил в лицо, и пальцы не чувствовали листовок. За месяц заработала две тысячи двести. Аренда — шесть.

Арифметика. Я была отличницей, я умела считать. И именно поэтому я знала — не «чувствовала», не «боялась», а знала с математической точностью — что денег не хватит. Не в декабре. Не в январе. Сейчас. Прямо сейчас — триста сорок рублей на карте и послезавтра аренда, которую нечем платить.

Учёба проседала. Три семинара по микроэкономике — пропущено (смены). Контрольная по бухучёту — тройка (писала после четырёх часов на ветру, буквы плыли перед глазами). Право — нормально. А вот «Финансы» — предмет Маркова, главный, профильный — я проваливала. Не потому что сложно — а потому что не успевала. Семинары совпадали со сменами. Конспекты я переписывала у Димы, но его почерк — как курица лапой, и половины я не могла разобрать. На лекциях Марков давал материал так быстро и так плотно, что пропустить одну — значит потерять нить. Я пропустила три.

В тот вторник — самый обычный тусклый ноябрьский вторник — случились две вещи.

Первая: после лекции Маркова, в коридоре, Дима догнал меня и сунул мне в руку шоколадку. «Алёнка», молочная, двадцать рублей.

— На, — сказал он. — Я две купил. Одна лишняя.

Он не купил две. Он купил одну — для меня. Я видела, как он стоял у ларька перед институтом, выбирал, потом убрал кошелёк и пошёл к входу. Он заметил, что я похудела. Конечно, заметил — я за два месяца потеряла килограмма три, и без того худая, теперь вообще — ключицы торчали, запястья стали совсем тонкими, водолазка висела. Лицо осунулось, под глазами — тёмные круги, которые не спрячешь.

— Спасибо, Дим, — сказала я и сжала шоколадку в руке. Фольга хрустнула. Двадцать рублей. Он потратил на меня двадцать рублей, и я чуть не разревелась — от шоколадки, от его красных ушей, от того, что кто-то заметил.

Не разревелась. Улыбнулась. Положила шоколадку в карман куртки и пошла на следующую пару. В перерыве — съела. Всю, за минуту, стоя у окна в коридоре, ломая ровные прямоугольнички и кладя в рот один за другим. Шоколад таял на языке, и я думала: когда я в последний раз ела шоколад? В августе? В июле, дома, в Балашове?

Вторая вещь случилась вечером.

Катя сидела на кухне. Не как обычно — с сигаретой и телефоном — а просто сидела. Локти на столе, кружка с остывшим чаем. Когда я вошла, она подняла голову и посмотрела на меня — долго, оценивающе.

— Сядь, — сказала она.

Я села.

— Тихонова, я тебе сейчас скажу одну вещь. Ты можешь послать меня на хер, имеешь право. Но сначала дослушай.

Я молчала. В животе стало холодно — не от голода, от предчувствия.

— Ты за квартиру платить чем собираешься?

— Я заплачу. Мне завтра...

— Верка.Бабла у тебя нет, я это знаю. Я вижу, как ты живёшь. Хлеб и вода. Не ешь нормально уже месяц. На работе стоишь на холоде за копейки. И за квартиру тебе платить нечем, не ври мне.

Я не врала. Точнее — не успела соврать. Катя опередила.

— Слушай, — она понизила голос, хотя мы были одни. — Есть вариант. Игорёха — он мужик нормальный. Не урод, не маньяк. Молодой, тридцать один год, качается, симпатичный даже. Ну ты ж его видела...

Я видела. Один раз, мельком — высокий, спортивный, коротко стриженный, с татуировкой на предплечье. Он зашёл, Катя отдала ему конверт, они о чём-то пошептались на кухне, посмеялись, и он ушёл. Я тогда подумала: ничего себе хозяин, молодой совсем.

— И что? — спросила я, уже чувствуя, как что-то внутри сжимается.

Катя затянулась. Выпустила дым.

— Ему можно отдать не деньгами. Он не против. Я так делаю иногда — когда с баблом совсем швах. Ничего такого — ну, пососёшь ему разок, и он списывает за месяц. Или скидку делает. Зависит от настроения.

Она сказала это так, как говорят «завтра дождь обещали» — буднично, без паузы, без интонации. Пососёшь — и списывает. Как обмен. Как бартер.

Я сидела и смотрела на свои руки. Тонкие пальцы, ногти обкусаны (привычка, нервная), цыпки от холода. Руки девятнадцатилетней девушки из Балашова, которая приехала в Москву учиться на финансиста.

— Нет, — сказала я.

— Вер...

— Нет. Спасибо. Я разберусь.

Катя пожала плечами. Не обиделась, не настаивала.

— Как хочешь. Я просто сказала. Вариант есть, если что.

Она встала, вымыла кружку, ушла к себе. Я осталась на кухне. За окном — ноябрь, фонарь качается на ветру, тень ходит по потолку — туда-сюда, туда-сюда. Часы на стене тикают. Кран капает.

Нет. Нет. Нет. Я не такая. Я приехала сюда учиться, а не... нет. Я найду деньги. Возьму лишнюю смену. Продам что-нибудь. Позвоню маме — нет, маме нельзя. Маме я сказала, что на бюджете, что денег хватает, что всё хорошо. Если позвоню и попрошу — она всё поймёт. А мать не должна понять. Никогда.

Я пошла в свою комнату. Легла. Не спала. Смотрела в потолок — трещина, фонарь, тень.

Глава 4. Сделка

Он пришёл на следующий вечер.

Катя предупредила днём — коротко, по-деловому: «Игорь заедет часов в восемь. Я ему сказала. Он нормально отреагировал. Расслабься, Тихонова, не на экзамен идёшь.»

В восемь — звонок в дверь. Катя открыла, впустила, перекинулась парой слов на кухне — смех, его низкий голос, её хохоток — потом натянула куртку и крикнула из коридора:

— Я до магазина! Молоко кончилось!

Хлопнула дверь. Щёлкнул замок. Тишина.

Игорь Дементьев стоял в дверном проёме моей комнаты, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня.

Высокий — сто восемьдесят пять, не меньше. Спортивное тело: широкие плечи, плоский живот, руки, от которых футболка-поло натягивалась на бицепсах. Коротко стриженные тёмные волосы, трёхдневная щетина, карие глаза, широкая челюсть. На правом предплечье — чёрный трайбл. Джинсы, кроссовки Nike, кожаная куртка — снял в коридоре, повесил на крючок. Пах одеколоном — «Фаренгейт» или подделка — и под ним чем-то тёплым, тяжёлым, мужским.

В Балашове его бы назвали красавчиком. Здесь он был просто нормальный мужик. Не тот, от кого шарахаешься. Тот, на которого посмотришь и подумаешь — бывает куда хуже.

Он принёс пиццу и пиво. Коробку «Папа Джонс» — четыре сыра, ещё тёплую — и две «Балтики-тройки». Запах расплавленного сыра ударил мне в нос так, что в глазах потемнело. Три дня на хлебе и кипятке. Три дня. А тут — горячая пицца.

— Голодная? — усмехнулся он. — Давай, налетай. Потом поговорим.

Кухня. Он открыл пиво, я взяла бутылку — пила от силы два раза в жизни. Пицца — первый кусок исчез за секунды, второй за минуту. Он ел спокойно, что-то рассказывал — я не слушала. Я ела. Пиво — горькое, тёплое — от него в голове стало мягко.

Пицца кончилась. Он допил, откинулся.

— Катя сказала, у тебя с деньгами проблемы и нечем заплатить за комнату.

Я кивнула.

— Слушай, — без нажима, негромко. — Давай начистоту?.. Я тебе помогу, ты мне поможешь.

Помогу — поможешь. Бартер.

— Ладно, — сказала я.

Он кивнул. Встал.

— Пойдём к тебе. На кухне неудобно.

Моя комната. Диван, стол, шкаф, обои в полоску. Он вошёл, осмотрелся мельком, сел на край дивана — откинулся спиной к стене, ноги расставил, руки на коленях. Расслабленный, как у себя дома. Потому что он и был у себя дома.

Я стояла посередине комнаты. Узкие джинсы из Балашова — единственные, которые хорошо сидели. Чёрная водолазка. Носки. Волосы в хвосте, без макияжа. Девятнадцать лет.

Он посмотрел — снизу вверх, медленно. Задержался на бёдрах, на заднице.

— Повернись, — сказал он.

Я повернулась. Стояла спиной и чувствовала его взгляд — на пояснице, ниже.

— Ну ничего себе, — сказал он тихо. — Какая у тебя задница, Тихонова. В этих джинсах — просто нереальная. Ты-то знаешь вообще?

Я не знала. Никогда не думала о своей заднице как о чём-то, на что смотрят. Маленькая, аккуратная, мясистая — «стройная попка, в меня», как говорила мать, и всё. Но от его голоса — хрипловатого, ленивого, оценивающего — по спине прошло тепло. Как будто взгляд имел температуру.

— Иди сюда. Ляг рядом.

Я подошла. Он сидел у изголовья, у стены. Я легла на живот, головой к нему на ноги, ноги вытянулись к другому краю. Моё лицо — напротив его бёдер. Он — мог видеть меня целиком: спину, поясницу, задницу в узких джинсах, ноги.

Его ладонь легла мне на поясницу. Скользнула вниз — медленно, по джинсовой ткани — и остановилась на ягодице. Большая, тёплая, я чувствовала каждый палец даже сквозь джинсу. Сжал — мягко, как будто пробуя.

— Бля-я-я-я, — выдохнул он. — Какая попка... Тебе вообще говорили, что у тебя идеальная задница?

Не говорили. Никто и никогда. Я молчала, уткнувшись в покрывало, и чувствовала его руку — как гладит, сжимает, разминает. Кругами, медленно, иногда его рука спускалась к внутренней части моих бёдер. И от этого внизу живота стало тепло.

Звук пряжки ремня — металлический, чёткий. Расстегнул джинсы. Ткань зашуршала.

— Давай, — сказал он.

Он сидел, откинувшись на спинку дивана стене, джинсы приспущены. И он был прямо передо мной. Большой. Твёрдый. Тёмная головка, толстый ствол с веной вдоль нижней стороны. Я видела мужской член раньше — в нескольких порнороликах, случайно найденных в интернете, которые смотрела, зажмуриваясь и тут же закрывая страницу. И один раз — Лёшин, в одиннадцатом классе, когда он пытался засунуть мою руку себе в штаны и я сбежала.

Сейчас бежать было некуда. И я не хотела бежать. Сердце колотилось — в ушах, в горле, в пальцах — но это был не страх. Или не только страх.

— Просто возьми в рот, — сказал он. — Не торопись.

Его рука — на моей заднице. Пальцы поглаживали, лениво, кругами. Два разговора одновременно: один — между моим ртом и его членом; другой — между его ладонью и моей задницей.

Я обхватила рукой его член — пальцы не сомкнулись, горячий, тяжёлый, пульсирует. Наклонилась. Закрыла глаза — и взяла в рот.

Солоноватый вкус. Гладкая, натянутая кожа. Головка — большая, я едва обхватила губами. Не знала, что делать языком, куда деть зубы — поджимала губы, боялась задеть.

— Языком, — сверху, хрипло. — По низу. Води... да. Вот так. Умница.

Его ладонь на моей заднице сжалась — крепко, ощутимо, — и в ту же секунду внизу живота вспыхнуло. Горячо, мокро, мгновенно — как переключатель. Трусики стали влажными, и я сжала бёдра, непроизвольно, лёжа на животе, и сама испугалась. Я делала ему минет — а между ног текло, пульсировало, и с каждым движением его руки по моей заднице становилось мокрее.

— Глубже, — сказал он. — Не бойся. Ты сможешь.

Попробовала. Головка упёрлась в горло — рефлекс, глаза заслезились, отстранилась.

— Ничего, — его рука переместилась на затылок. Пальцы в волосах, мягко. — Давай ещё. Медленно. Расслабь горло, милая.

Снова. Глубже. Рефлекс — слабее, сдержалась. Ещё глубже. Нашла ритм: вперёд — медленно, глубоко, он заполняет рот, головка касается горла; назад — губы плотно, язык по низу. Рука у основания — то, что не помещалось.