Хозяйка чужого наследства

Глава 1

– Матушка-а… – чей-то надрывный плач пробился сквозь пелену.

Вот он, первый звук нового мира.

– Матушка! Не покидайте нас! – отчаянный вопль обрушился прямо над ухом, резкий и мокрый от слёз.

Что? Какая ещё матушка?

– Будет, Агафья, будет. Видишь же – не дышит. Отступись, – устало проговорил мужской голос. А затем, набрав силы, рявкнул в пространство: – Федька! Дуй что есть мочи к отцу Никодиму в Никольскую церковь! Скажи – Настасья Семёновна преставилась!

«Преставилась?!»

Ледоход мыслей в голове вдруг смёл все догадки. Это обо мне. Они говорят, что я преставилась. Но я же только что… только что начала жить! Нужно немедленно подать знак, закричать, открыть глаза! Я сжалась внутри своего неподвижного тела, пытаясь силой воли разлепить веки, открыть рот. Ничего. Оно лежало тяжёлым чужим саркофагом.

«Соберись, Настя! – забилась паникой мысль. – Прожила восемьдесят лет, мирно отошла во сне, унеслась по светящемуся тоннелю… для чего? Чтобы тут же и «преставиться»? Давай же! Кричи!»

– Стой! Стой, заполошный! Гони Федьку назад! – внезапно вскричала та самая плачущая женщина. – Видела, как у барыни пальчик дрогнул! И бровью повела! Надо в чувства привести!

Резкий шлепок обжёг щёку. Второй. Воздух – спёртый, пропахший воском и чем-то кислым – с силой рванулся в неподвижную грудь и вырвался наружу хриплым чужим стоном.

– Очнулась! Святые угодники! Жива! Неси скорее варево, что лекарь наказывал!

Грубые мозолистые пальцы впились в мою челюсть, с силой разжав её. В горло хлынула обжигающая, невыносимо горькая жижа. Я захлебнулась, закашлялась и наконец сквозь слёзы и жжение увидела первый луч света в этом новом, странном и жестоком мире. Наклонённое испуганное лицо немолодой женщины в платке и суровые глаза седого мужчины в тёмном кафтане.

Из моей груди вырвался лишь ещё один хриплый сиплый звук, больше похожий на стон, чем на слово. Но женщина вскрикнула, будто услышала самое дорогое.

– Слышишь, Степан? Что-то сказала, – она разрыдалась от счастья и прижала мою холодную руку к своей мокрой от слёз щеке. – Жива, родимая, жива… С нами крестная сила…

Мужчина – Степан Кузьмич, как я позже узнаю – отвернулся, резко смахнув ладонью что-то с лица. Не то пот, не то свою мужскую скупую слезу.

Затем обернулся к замершему в дверях мальчишке, который таращил глаза на происходящее.

– А ты чего уставился? Вон пошёл! И всем в людской скажи, барыня жива, поправляется. Никакой паники. Ну, будет варево тут жевать, – он кивнул на Агафью, но уже без прежней усталости. – Дайте барыне отдышаться. Все вон.

Он взял Агафью под локоть, мягко, но настойчиво направляя к двери. Та ещё пыталась что-то сказать, оглядываясь на меня, но поддалась его напору.

Дверь прикрылась. Я осталась одна, если не считать тихого присвиста в ушах и дикого стука сердца, который, казалось, вот-вот разорвёт эту хрупкую грудную клетку.

Глава 1,1

Два дня. Сорок восемь часов, которые тянулись как густой сироп. Я лежала, притворялась слабой и впитывала мир через поры. Моя главная задача была — не сойти с ума и не выдать себя. А для этого нужна была информация. Самая базовая.

Комната была небогатой, но достойной. Стены в синеватых цветочках, икона в углу с теплящейся лампадкой. Кровать широкая, с пологом. У окна — туалетный столик, на нём серебряная щётка и потемневшее трюмо. Запах: воск, лекарственные травы и пыль. Ничто не говорило ни о времени, ни о месте.

Агафья была моим главным источником. Она была моей тенью, няней, сиделкой — женщиной лет пятидесяти, с лицом, изборождённым заботами, но добрым. Я решила начать с простого, сыграв на своей «болезни».

— Агафья… — мой голос звучал хрипло и неуверенно, что было совсем не трудно изобразить. — Голова… всё гудит. Мысли путаются.

— Ой, голубушка, — засуетилась она, поправляя одеяло. — Это от слабости. Пройдёт.

— Сегодня… какой день? Месяц? — спросила я, прикрывая глаза, будто от света.

— Да сентябрь же, родимая, тридцатое число. Уж похолодало на дворе.

— И год… — я сделала паузу, изобразив мучительную попытку вспомнить. — Тысяча… ой, всё вылетело из головы…

— Да что ты! Да тысяча семьсот двадцать второй от Рождества Христова, — Агафья смотрела на меня с беспокойством и жалостью. — Совсем память отшибло, бедная ты моя…

Тысяча семьсот двадцать второй год. Цифра ударила в висок. Значит, не Средневековье. Уже восемнадцатый век. Вот почему тогда обстановка такая… несовременная? И одежды у Агафьи — длинная юбка, платок… Значит, не мой двадцать первый век. Попала в прошлое. Глубокое прошлое. Лёд страха сковал живот.

— Муж мой… — начала я осторожно, не зная даже имени.

— Что же ты, голубушка, всё убиваешься по Петру Алексеевичу, — вздохнула Агафья, и в голосе зазвучала неподдельная скорбь. — Забрала его болезнь каменная, мучился страшно… Лекарь потом сказал — камень внутри, не выжить. Две недели как схоронили… А ты за ним чуть не ушла. Отпусти, Настенька, отпусти душенькой. Не вернёшь.

Я вновь сделала мысленную запись. Пётр Алексеевич. Умер от камня в почках две недели назад.

Кусочки мозаики складывались, но картина была чудовищной. Я — вдова в восемнадцатом веке. Молодая. Совершенно одна в чужом теле и в чужом времени.

На третий день приехал доктор.

Не бородатый знахарь, а человек в кафтане европейского покроя, с очками в тонкой оправе и саквояжем из хорошей кожи. Лекарь Христиан, из немцев, как представила его Агафья с подобострастным придыханием.

Он говорил по-русски с акцентом, щупал пульс, заглядывал в глаза, просил высунуть язык.

— Флюид жизненный ослаблен, но кризис миновал, — вынес он вердикт. — Тело боролось с великой слабостью после горя и… — он чуть запнулся, — …после прежней болезни. Организм истощён. Но разум ясен?

Я кивнула, не рискуя говорить много.

— Прекрасно, — доктор улыбнулся. — Продолжайте питаться бульонами, я оставлю укрепляющий отвар. Главное — покой. И… — он на секунду задержал на мне взгляд, — …избегайте сильных волнений. Ваша конституция нервная, впечатлительная. Резкие потрясения вам вредны.

Он говорил о медицинских вещах, но в словах слышался и житейский совет: «Не лезьте в дела, которые вас погубят».

Агафья, получив благословение профессионала, расцвела. Она суетилась, провожая лекаря, и её счастливое бормотание доносилось из коридора:

— …идёт на поправку, слышали, Степан? Сам доктор сказал! Теперь уж я её на ноги поставлю!

А я лежала, смотрела в потолок и думала. «Конституция нервная, впечатлительная». Значит, прежняя Настасья Семёновна была хрупким созданием, которое сломалось под тяжестью смерти мужа. Удобная версия для всех. Тихая беспомощная вдова. Даже стало интересно, что произошло с Настасьей на самом деле, стечение обстоятельств или чья-то злая воля?

Но я-то была другой. Внутри этой хрупкой оболочки жила закалённая восьмидесятилетняя душа, прошедшая через свои войны. Я не боялась потрясений. Я боялась беспомощности и незнания.

И уже тогда, слушая, как за окном щебечут воробьи, я поняла главное: моё «выздоровление» должно быть осторожным. Слишком резкая перемена испугает слуг, привлечёт внимание. Нужно было из тихой тени постепенно превращаться в хозяйку. Но для этого сначала нужно было понять, что это за дом, кто эти люди и от кого мне это хозяйство придётся защищать.

Покой был иллюзией. Доктор уехал, Агафья радовалась. А я уже чувствовала, как сгущается тишина в доме. Та тишина, что бывает перед бурей.

Глава 1,2

И первая ласточка этой бури прилетела на следующий день. Это был стук колес по двору, голоса, а затем — решительные шаги по лестнице и властный, чуть хриплый голос за дверью:

— Где она? Ну-ка доложите, что матушка приехала. И чтобы чай был пода́н, с лимонцем. Не к тому привыкли, чтобы нас ждать.

— Да что вы, Марфа Архиповна, милости просим, располагайтесь, — послышался подобострастно-гладкий голос Степана Кузьмича.

— Да только госпожа Настасья Семёновна болеет, доктор запретил волнения, — тут же, тревожно и тонко, вклинился голос Агафьи.

— Волнения? Я ей, родной матери покойного сына, волнение? — голос свекрови взметнулся, становясь ещё пронзительнее. — Да я её с того света молитвами да заботами вытащила! Не сахарная, не растаю. Сама зайду, разговор есть. Дорогу!

Шаги за дверью стали тяжёлыми и быстрыми. Агафья что-то вскрикнула вполголоса, Степан Кузьмич пробурчал неразборчивое, но дверь уже резко, без стука и колебаний, распахнулась, ударившись о стену.

В проёме, заслонив собой свет из коридора, стояла женщина.

Она была мала ростом, от силы метр пятьдесят, и худа до костлявости, но в этой худобе чувствовалась не слабость, а сухая цепкая сила, как у старой жилистой лозы. Лицо — длинное, вытянутое, с острым хищным носом и тонкими бесцветными губами, плотно сжатыми в ниточку. Но взгляд… Маленькие, тёмные, невероятно живые глазки-буравчики мгновенно выискали меня на кровати и впились, не мигая. А на левой желтоватой щеке, чуть ниже скулы, красовалась крупная выпуклая бородавка, похожая на прилипшую коричневую горошину, из которой торчали два жёстких тёмных волоска. Она казалась третьим глазом — зловещим и неотвратимо наблюдающим.

Одета же моя свекровь была в кофейного цвета сарафан-ферязь из тяжёлого, казалось, дорогого штофа, но что-то в фасоне и густо нашитых, слегка потертых позументах кричало не о столичной изысканности, а об упрямом провинциальном желании выказать богатство. На голове — тёмный плат с крупным давящим узором, заколотый под подбородком брошью, массивной, как дверная ручка. В одной костлявой руке она сжимала клюку с набалдашником из польского камня (больше для вида, чем по необходимости), а в другой — маленькую, но увесистую бархатную сумочку-ридикюль, которую она нервно теребила пальцами, будто проверяя, на месте ли застёжка.

От неё пахло дорогой камфорой от моли, дешёвыми духами с запахом увядающих роз и неистребимым кисловатым запахом старого тела, который не могли перебить все эти ароматы.

— Ну вот, Настасьюшка, лежим? — проскрипела она, делая два чётких шага в комнату. Её голос внезапно стал сладковатым, но эта сладость была липкой и фальшивой, как прогорклый мёд. Свекровь не спросила, как я себя чувствую. Она констатировала факт моего лежания, как констатировала бы беспорядок в комнате. — Матушка к тебе приехала. Навестить. Позаботиться. Раз уж ты справляться не можешь.

Она подошла вплотную, и её тень упала на меня. Клюка с лёгким стуком упёрлась в половицу рядом с кроватью. Сумочка была брошена на край одеяла. Мне ничего не оставалось, как поднять на неё глаза, изображая слабость и недоумение. Внутри же всё сжалось в холодный бдительный комок.

Вот и началось.

Глава 1,3

Визуализация свекрови Настасьи Марфа Архиповна

1

2

3

4