Хроники падшего: Танцующая с тишиной

Топот над бездной

Прага, район Градчаны, улица Златая, дом 17

Октябрь, поздний вечер

Кассиан проснулся от того, что с потолка посыпалась штукатурка.

Это было унизительно. Во всех смыслах этого слова.

Он лежал на продавленном диване с торчащей пружиной, которая уже вторую неделю пыталась продырявить ему левое лёгкое, и смотрел, как белая известковая пыль медленно оседает на его лице, на чёрном свитере, на полу, который он не подметал с момента вселения. Сверху доносился ритмичный, наглый, совершенно невыносимый топот.

Тудум. Тудум. Тудум-тудум-тудум.

Кто-то танцевал.

В час ночи.

Кассиан закрыл глаза и попытался вспомнить, за что именно он был наказан. Спор с Люцифером? Интриги Вельзевула? Слишком громкое заявление о том, что человечество уже не стоит искушать, потому что само прекрасно справляется? Или всё-таки та история с падшим ангелом, которую до сих пор обсуждают в демонических чатах?

Неважно. Важно было другое: он, Князь Тьмы, Владыка Трёх Легионов, Хранитель Врат Отчаяния, существо, чей взгляд обращал в прах легионы святых, лежал сейчас на убитом диване в квартире с обоями в цветочек и слушал, как над головой отплясывает канкан (или что там сейчас танцуют смертные?) какая-то наглая особа.

Тудум. Тудум. ТУДУМ.

— Хватит, — сказал Кассиан в пустоту.

Топот не прекратился.

Он сел. В комнате было темно — лампочка перегорела ещё в воскресенье, а до магазина он так и не дошёл. В темноте светились только глаза — золотые, с вертикальным зрачком, — и едва заметно тлели вены на висках, когда он злился.

— Я сказал: хватит.

Он не повысил голос. Ему не нужно было повышать голос. За тысячелетия власти он привык, что его слышат с первого шёпота. Демоны замирали. Души грешников сжимались в комок. Даже сам Сатана иногда поворачивал голову, когда Кассиан ронял тихое замечание.

Сверху продолжили танцевать.

Более того, топот ускорился.

Кассиан встал. Пружина, наконец освободившись, радостно звякнула. Он сделал три шага к окну, раздвинул шторы (дешёвые, синтетические, пахнущие пылью веков, но не тех, которыми он привык дышать, а просто старых, человеческих, магазинных). За окном была Прага.

Он ненавидел Прагу ровно три недели — с того момента, как очнулся в этой квартире без сил, без свиты, без магии и с запиской в кармане: «Отдохни. Разберись в себе. Вернёшься, когда поймёшь, что люди — не только еда». Подписи не было, но почерк он узнал. Люцифер любил драматические жесты.

Прага оказалась городом красивым до тошноты. Золотые шпили, старые мосты, магия в каждом камне — и полное отсутствие того мрачного величия, к которому привык Кассиан. Здесь тьма была уютной. Здесь демоны водились разве что в туристических сувенирах, а настоящие твари предпочитали сидеть по подвалам и пить пиво.

Как три ламии с первого этажа, которые вчера пытались угостить его самогоном из крапивы.

Кассиан поморщился от воспоминания. Самогон был отвратительным. Он всё равно выпил — из вежливости. Вот до чего он докатился. Князь Тьмы, пьющий самогон с алкоголичками в спортивных костюмах, чтобы не обидеть соседей.

Тудум. Тудум-тудум. ТУДУМ-ТУДУМ-ТУДУМ.

Музыки не было слышно, только топот. Но топот был ритмичным. Кто-то наверху явно отрабатывал па. Кассиан представил, как над его головой, прямо над его продавленным диваном, над его унижением и ссылкой, какая-то смертная девчонка выделывает кренделя.

Он решил действовать.

Остатки силы в нём ещё теплились. Не те, чтобы испепелить город, но хотя бы на маленькое, компактное проклятие. Например, чтобы у танцора свело ногу. Или чтобы приснился кошмар. Или чтобы просто, проснувшись утром, человек наверху почувствовал лёгкое, но настойчивое желание извиниться перед соседом снизу.

Кассиан сел в позу лотоса прямо на полу (йога не была его стихией, но для концентрации требовалась дисциплина). Закрыл глаза. Сосредоточился на топоте.

Он представил, как его воля тонкой нитью тянется вверх, сквозь бетонные перекрытия, сквозь паркет, сквозь ковёр (надеялся, что ковёр есть, иначе ноги у танцора будут холодные, а холодные ноги — это не страшно, это просто неприятно, но он же не зверь). Нить коснулась сознания существа наверху.

И провалилась в пустоту.

Нет, не в пустоту. В тёплую, мягкую, абсолютно непробиваемую броню. Броня пахла корицей и известковой пылью. И внутри этой брони было так спокойно, так уютно, так по-человечески нормально, что его проклятие просто... растворилось.

Кассиан открыл глаза.

— Что за чёрт? — спросил он у темноты.

Топот продолжался.

Он попробовал снова. Теперь он не просто послал нить, он попытался проникнуть в сон танцора, создать образ, который испугает, заставит проснуться в холодном поту и забыть о танцах навсегда.

Он увидел обрывки:

Море. Тёплое, исландское, чёрное от вулканического песка. Девушка в старом свитере бежит по берегу. Она смеётся. Над морем встаёт солнце, но оно не золотое, а какое-то молочное, северное. Рядом с ней бежит собака, похожая на лохматый колобок.

Потом сцена сменилась: старый костёл, леса, запах красок. Девушка водит кисточкой по фреске. На фреске — архангел Михаил, повергающий демона. Девушка гладит демона пальцем и шепчет: «Бедненький, не больно?»

И последнее: ночь. Та же девушка стоит на Карловом мосту. Смотрит на звёзды. Рядом никого. Она одна. И она напевает что-то тихое, грустное, похожее на старую исландскую песню о том, как девушка ждала моряка, а море забрало его навсегда.

Кассиан отдёрнул своё сознание, как обжёгшись.

Этого не могло быть. Он не мог провалиться в чужие сны. Он не мог видеть чужую память. И уж точно он не мог почувствовать... что? Тепло? Нежность? Щемящую тоску по чему-то, чего у него никогда не было?

Сверху снова застучали. Теперь ритм сменился — медленный, тягучий, похожий на вальс или танго.

Кассиан поднялся с пола. Колени хрустнули. Унизительно.