Хроники Веколья

Пролог

ПЕТРОГРАД.

Кабинет профессора Верещагина умирал красиво.

Юлия поняла это с первого взгляда. Она стояла на пороге, вдыхая запах старого здания, и её сознание автоматически ставило диагноз: выветривание, окисление, медленный распад при комнатной температуре. Здесь не было ни одной живой молекулы, способной к резкому движению. Даже пыль лежала не просто слоями - она формировала точные стратиграфические колонки на карнизах и корешках книг, отмечая течение времени с точностью осадочных пород.

Луч октябрьского солнца, жёлтый и густой, как разбавленный мёд, пробивался сквозь высокое окно с немытыми стеклами. В его свете медленно вращались мириады пылинок. В их танце не было хаоса. Они кружили так, будто подчинялись незримым силовым линиям . Юля следила за ними глазами, находя в этом утешение.

- Юленька, - голос профессора прозвучал словно из самого луча света.

Андрей Петрович Верещагин сидел за своим дубовым столом-исполином, заваленным бумагами, образцами и книгами. Он не был похож на себя. Вернее, он был похож на слишком точную копию самого себя, выполненную талантливым, но уставшим скульптором. Все черты были на месте: орлиный нос, густые брови, седая щётка усов. Но между ними появились новые линии - морщины, похожие на трещины на пересушенной глине. Его пальцы, обычно уверенно листавшие страницы, сейчас барабанили по столу неслышный, нервный ритм.

Юлия сделала шаг вперёд. Скрипнула половица - этот звук жил здесь всегда. Он был такой же частью этого кабинета, как кристаллическая решётка часть минерала.

- Андрей Петрович. Я принесла отчёт по кернам с Хибин.

Она положила папку с аккуратной биркой на край стола. Движения были отработаны до автоматизма. Нужно подойти, положить и отступить на шаг. Ждать вопросов. Так было последние три года, с тех пор, как её отца, Алексея Соколова, признали погибшим на Урале. С тех пор профессор Верещагин стал для неё не только научным руководителем, но и молчаливым сообщником по скорби.

- Отложи, - сказал он, не глядя на папку. Его голос был тихим, лишённым обычной командной нотки.

Юлия почувствовала лёгкий укол тревоги где-то под рёбрами. Это ощущалось как нечто аномальное и ты не понимаешь, ошибка это или открытие.

- Но там предварительные данные по никелю, - она намеренно сделала голос плоским, техническим. - Аномально высокое содержание. Может указывать на...

- Юлия. - Он перебил её, наконец подняв голову. Его глаза за стёклами очков были испуганными. - Закрой дверь. На ключ.

Это было нарушением всех протоколов.

Она повернулась, взялась за холодную латунную ручку. Дверь была тяжёлой, дубовой, как всё здесь. Ключ в замке повернулся с сочным, гулким щелчком, который отозвался эхом в высоком потолке. Теперь они были заперты. Как в капсуле времени.

Верещагин вздохнул - долгий, шумный выдох, будто готовился к погружению на глубину. Он отодвинул стул, его суставы щёлкнули, как мелкие камушки. Подошёл к старому сейфу, встроенному в стену между книжными шкафами. Комбинация была набрана медленно, с паузами. Юлия невольно считала щелчки: семь... двадцать два... тринадцать...

Сейф открылся с тихим шипящим звуком. Профессор достал оттуда то, отчего сердце пропустило удар.

Полевую книгу.

Юлия узнала её мгновенно. Не по виду - стандартный кожаный переплёт, потёртый, с потускневшим золотым тиснением «Полевой журнал №7». Узнала она её нутром, спинным мозгом, каким-то доисторическим чутьём. Это была седьмая тетрадь отца. Тот самый, «особенный» том, который он вёл для великой находки. Тот, которого не было в его кабинете, когда она разбирала вещи.

- Его не нашли при нём, - прошептал Верещагин. Он не нёс тетрадь, а вёз её по столу, как тяжелейший груз. Кожа скрипела по полированному дубу. - Нашли в полукилометре от... от места. На камне. Сухую. Чистую. Комиссия не стала прикладывать к делу. Лишние вопросы. Он остановился, упёрся руками в стол. Его костяшки побелели.

- Я забрал. Думал - сжечь. Не смог.

Тетрадь лежала между ними, в полосе света. В этом жёлтом луче пыль над ней танцевала особенно сильно. Юлия не двигалась. Её тело внезапно стало чужим, тяжёлым, как будто гравитация в комнате увеличилась вдвое.

- Три года, - сказал профессор. Его голос стал тише, но каждое слово падало с тяжестью камня. - Три года я смотрел на эту книгу. И каждый день понимал, что подписал в отчёте комиссии ложь. «Несчастный случай». «Сорвался». - Он ударил кулаком по столу. - Он не сорвался! Он УШЁЛ!

Юля заставила себя сделать шаг. Ещё один. Её ладони были ледяными, хотя в кабинете было душно. Она протянула руку. Остановилась. Воздух над тетрадкой... мерцал? Нет, игра света. Конечно, игра света.

Она взяла журнал.

Первое - вес. Он был не таким, каким должен быть. Тяжелее. Будто внутри была не бумага, а тонкие свинцовые листы.

Второе - запах.

Это был запах словно из другого мира. Сухая, холодная глина Урала. Хвоя, раздавленная сапогом. Дым костра из сырого дерева. Пот. И что-то ещё... что-то, чего она не могла определить. Сладковато-металлическое. Как озон после грозы, но плотнее. Как запах крови, но без её медной ноты. Этот запах ударил ей в нос, в горло, проник прямо в мозг, минуя все фильтры.

- Открой, - сказал Верещагин. Он не смотрел на неё. Он смотрел в окно, будто ожидая, что сейчас в нём что-то появится. - Последние страницы.

Юлия нашла, что делать с руками. Это был алгоритм. Положить журнал на стол. Развернуть параллельно краю. Прижать ладонью. Листать. Теперь ее пальцы не дрожали. Они не могли дрожать - они были инструментами.

Первые страницы - знакомый, любимый почерк. Твёрдый, ясный, без росчерков. «Образец 14-Б, координаты... стратиграфическая колонка показывает... содержание кварца не менее 65%...» Её отец Алексей Соколов. Он был геологом от Бога.

Она листала. Страница за страницей. И постепенно - так постепенно, что заметила не сразу - почерк начал меняться. Буквы стали крупнее, строки поехали вверх, потом вниз. В расчётах появились ошибки, зачёркнутые с такой яростью, что бумага порвалась в нескольких местах.

А потом пошли слова.

«Гул. Снова гул. Не в ушах. В костях. Приборы показывают 47 Гц. Постоянно. Откуда источник?»

«Проводник Ульф говорит, что «земля хочет говорить». Ушёл сегодня утром. Не вернулся. Остался один.»

«Нарисовал образец 22-Г. Рука сама повела линию не туда. Нарисовала не то, что вижу глазами. Нарисовала то, что я вижу... здесь.»

Рядом с последней фразой - маленькая стрелочка, указывающая на висок.

Юлия почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Это был не страх. Это был профессиональный ужас учёного, видящего, как совершенный прибор начинает выдавать абсурдные данные. Её отец был таким прибором. И он ломался на её глазах.

- Дальше, - прошептал Верещагин. - До конца.

Она перевернула страницу. И мир в кабинете профессора Верещагина, этот законсервированный, безопасный мир старой науки, дал первую трещину.

На левой странице - всего одна фраза. Но какая.

Почерк был уже не отцовским. Это был почерк сумасшедшего, ребёнка, животного - всё сразу. Буквы плясали, разбегались, наезжали друг на друга, будто писались в конвульсиях.

«ОН ЗНАЕТ МОЁ ИМЯ ОН СМОТРИТ ИЗ ТЕМНОТЫ Я ДОЛЖЕН СПУСТИТЬСЯ К НЕМУ ПРОСТИ ЮЛЬКА НЕ ЗАКРЫЛ ОКНО В КОМНАТЕ ТАМ ТЕПЕРЬ ОН СМОТРИТ ВЕКОЛЬЕ ВЕКОЛЬЕ ВЕКОЛЬЕ»

Слово «Веколье» было написано трижды, каждый раз крупнее, последнее - на весь разворот, переходя на правую страницу. И на этой правой странице...

Юлия перестала дышать.

Это был чертёж. Но такой, от которого свело скулы. Кристалл. Идеальный, геометрически безупречный кристалл. Но его грани... его углы... они были невозможны. Они сходились под такими градусами, которых не могло быть в трёхмерном пространстве. Они закручивались внутрь самих себя, нарушая законы Евклида с таким же лёгким бесстыдством, с каким жизнь нарушает законы неживой материи. Это была красота. Чуждая, ледяная, нечеловеческая красота. Она гипнотизировала.

А внизу, под этим шедевром геометрического кошмара, снова почерк отца. Твёрдый. Уверенный. Совершенно спокойный.

«Образец №1. Сердце Мира. Он живой. Он одинок. Он зовёт. Найди меня.»

Тишина в кабинете стала физической субстанцией. Она давила на барабанные перепонки, на глазные яблоки. Юлия медленно подняла голову. Профессор Верещагин смотрел на неё. В его глазах не было ни надежды, ни страха. Только глубокая, беспросветная вина.

- Что... - её голос сорвался. Она сглотнула, начала снова, с холодной, почти хирургической точностью. - Что такое «Веколье»?

- Не знаю, - честно сказал старик. - Ни в одном диалекте, ни в одном отчёте. Это слово появилось только там. В его голове. Или... - он сделал паузу, - ...или он его услышал.

Юлия положила ладонь на открытый разворот. Кожа переплёта была холодной, но бумага под её пальцами... казалось, излучала лёгкое, едва уловимое тепло. Как живая.

- Мне нужны все материалы той экспедиции, - сказала она. Голос вернулся к ней - стальной, без колебаний. - Карты. Координаты. Имена всех, кто был с ним. Особенно этого... Ульфа.

- Юленька, нет. - Верещагин схватил её за рукав. Его пальцы дрожали. - Он просил не искать! Последние слова: «не ищи»!

- Он написал «НАЙДИ МЕНЯ», - отрезала Юлия, высвобождая руку. Она закрыла тетрадь. Щелчок кожаного переплёта прозвучал как выстрел. - Он оставил координаты в виде бреда. Он дал образец и поставил задачу.

Глава 1

ВЕСЬ МИР В КОЖАНОМ ПЕРЕПЛЁТЕ

Холодный воздух на Перевале Двух Лун обладал особенной силой. Он превращал каждый вздох в настоящее мучение. Казалось, что воздух превратился в ледяную пыль, которая проникала под одежду, въедалась в кожу и скрипела на зубах. Юлия стояла на краю лагеря, вглядываясь в ущелье, и размышляла о происходящем.

Ветер дул скоростью 15 метров в секунду. Температура была примерно минус пять, но с учётом ветрового охлаждения ощущалась на все минус пятнадцать. Вероятность обморожения открытых участков кожи была очень высокая..

Она поправила шерстяную шапку, надвинув её ниже на лоб. Её палатка была похожа на наблюдательный пункт. Юля все разложила по системе, разработанной ещё отцом: ящик с приборами поставила у входа, дневник лежал в водонепроницаемом чехле. Даже консервы стояли ровными рядами, и все этикетки смотрели в одну сторону. Порядок был её единственной защитой от сильной тревоги, которая начиналась уже на подступах к этому месту.

Полевая книга отца лежала на складном столике. Она не открывала её снова, потому что помнила наизусть каждую страничку, каждую помарку, каждый тревожный изгиб отцовского почерка. Её память была больше архивной, чем эмоциональной. Юля могла мысленно пролистать дневник и найти нужную запись, как по библиотечному каталогу. Слово «Веколье» всплывало перед глазами, написанное разными почерками - сначала аккуратным, потом корявым, а потом снова идеальным. Словно три разных человека писали одно и то же слово.

- Девушка.

Юлия вздрогнула от неожиданности. Ее окликнул проводник - манси по имени Илья. Он появился бесшумно и сейчас стоял в двух шахах.

- Вы не должны ночевать здесь одни, - сказал он.

- Здесь очень опасно оставаться.

- Но у меня есть работа, - ответила Юлия, жестом показав на приборы. - Нужно провести измерения. Я учёный.

Илья посмотрел на сейсмограф, на компасы, на странный короб с проводами, которую она называла «генератор низких частот».
- Учёные ведь тоже люди. А здесь... - он сделал паузу, подбирая слова, - здесь ночью земля дышит по другому, не по вашему.

- По-вашему? - спросила Юлия В её голосе прозвучали и тревога, и интерес одновременно.

Илья помолчал. Ветер выл в ущелье, и этот вой действительно напоминал чьё-то дыхание - огромное, медленное, нечеловеческое.

- Мой дядя, Ульф, ходил с вашим отцом, - наконец сказал он. Слова падали тяжело, как камни. - Он вернулся один. Он все время молчал, только сидел у костра и смотрел на огонь. А потом взял топор и ушёл в тайгу. Он... вырезал на всех берёзах вокруг стойбища одно слово. Его долго искали, но так и не нашли.

Юлия почувствовала, как холод проник под кожу ещё глубже.

- Какое слово?

- Веколье, - прошептал Илья. И в его произношении оно звучало иначе - с мягким «йе» на конце.

- Мы спросили шамана. Он сказал, что это не имя духа. Это... состояние. Болезнь земли. Место, где мир истончился и болит.

Юлия отвернулась, сделав вид, что проверяет показания барометра. Стрелка дрожала.
- У вас есть данные о низкочастотных колебаниях в этом районе? - спросила она, переходя на безопасный язык цифр. - Инфразвук, например?

Илья смотрел на неё так, будто она говорила на языке пришельцев. Потом просто покачал головой и отошёл к своему маленькому костру, где на костре варилась рыба. Его молчание было красноречивее любых предостережений.

Ночь пришла стремительно. Она сильно отличалась от городской. Здесь темнота падала с гор, как чёрная лавина. Юлия зажгла керосиновую лампу, и её жёлтый свет создал под брезентом хрупкий купол света.

Она открыла тетрадь и начала читать не с последних страниц, а с самого начала.

Запись от 12 сентября 1921 года. Чистый, ясный почерк. Описание маршрута, образцов, первые упоминания о проводнике Ульфе. Ничего необычного. Она сверяла его координаты со своими картами. Всё сходилось.

Запись от 18 сентября. Появляется первое упоминание о "гуле". Отец описывает его как "низкочастотное гудение, источник которого невозможно определить". Он предположил, что это ветер в расщелинах, но тут же сделал пометку: "Но ветер меняет направление. А гул - нет. Он постоянный. 47 Гц. Проверил трижды."

Юлия взглянула на свой сейсмограф. Лента медленно выползала из аппарата, и на ней чётко, как на медицинской кардиограмме, отбивалась ровная синусоида. Период: ровно 47 колебаний в минуту. Совпадение цифры было тревожным.

Она читала дальше. Дальше было хуже.

Страницы заполнялись не только цифрами. Появлялись зарисовки. Сначала - узоры на камнях, которые напоминали письмена. Потом - лица. Смутные, едва намеченные, проступающие из текстуры сланца или гранита. На полях пометка: "Парейдолия? Усталость? Но Ульф видит то же самое. Он говорит, это лики "тех, кто спит в камне"."

И наконец, та страница, что заставила профессора Верещагина три года хранить молчание.

Юлия перевела дух и прочла вслух, шепотом, но чётко артикулируя каждое слово, словно это была химическая формула:

23 сентября. Последняя запись перед спуском в восточный разлом. Гул усилился. Теперь он не в ушах. Он в костях. Зубы ноют в такт. Проверил пульс - 47 ударов в минуту в состоянии покоя. Сердце подстраивается под ритм. Это не может быть совпадением.

Ульф ушёл сегодня на рассвете. Сказал: "Оно не хочет, чтобы его тревожили. Оно показывает нам картинки из голов, чтобы напугать. Если ты пойдёшь туда, оно покажет тебе самое страшное. То, что ты прячешь глубоко в душе."

Я спросил, что такое "Веколье". Он ответил, что это не место. Это боль. Боль такой силы, что она становится дверью. И через эту дверь можно пройти только однажды.

Я иду. Если не вернусь, то передай Юле: я не бредил. Я видел. И она права была в том письме. Я должен был закрыть окно."

Юлия оторвалась от страницы. Её дыхание стало неровным. "В том письме". Она вспомнила. Она была в институте, писала отцу о какой-то ерунде - о погоде, о лекциях. И в конце, между делом, добавила: "Пап, ты опять уехал и не закрыл окно в моей комнате. На подоконнике мёрзнет герань."

Почему он запомнил именно это? Почему это стало частью его бреда?

Она перевернула страницу.

Глава 2

ВХОД В ШРАМ МИРА

Рассвет на Перевале Двух Лун оказался не медленным разгоранием, а резким, почти насильственным вторжением света. Солнце не поднялось - оно выпрыгнуло из-за зубчатого гребня, ударив по глазам ледяным, безжалостным лучом. И в этот миг случилось то, что дало перевалу имя.

Тень от соседней скалы, пика Спящего Стража, упала на противоположную стену ущелья не просто темным пятном. Она легла идеальным кругом, вторым, призрачным солнцем из абсолютной черноты. Две «луны» - одна ослепительно-белая, другая поглощающая свет - повисли в утреннем воздухе. Оптический обман был настолько совершенным, что Юлия, несмотря на всю свою научную подготовку, на мгновение потеряла ориентацию в пространстве. Где верх? Где низ? Какое из светил настоящее?

Она стояла на краю восточного разлома, и это ощущение двойственности проникло глубоко под кожу. Два солнца. Два мира. Она ещё в своём, но уже видит его трещину.

- Вы уверены? - голос Ильи прозвучал прямо за её спиной.

Он пришёл, хотя вчера вечером сказал, что не пойдёт дальше лагеря. Его лицо было пепельно-серым, даже в утреннем свете. В руках он держал не ружьё, а связку странных предметов: высушенные травы, берестяной свисток, мешочек с тёмным песком.

- Мне нужно взять пробы, - ответила Юлия, проверяя крепление верёвки на поясе. Её голос звучал нормально. Только нормальность эта была теперь тонкой плёнкой, натянутой над бездной. - Там, внизу, должен быть выход аномальных газов или источник вибрации. Физическое объяснение.

- Там, внизу, ничего физического нет, - сказал Илья. Он не спорил. Он констатировал, как врач говорит о неоперабельной опухоли. - Ваш отец тоже брал «пробы». Смотрите, что он принёс.

Он кивнул на её рюкзак, где в специальном отделении лежала тетрадь с кристаллом.

Юлия отвернулась. Она не могла позволить себе сомнения. Её алгоритм был прост:

- Спустится, зафиксировать параметры, взять образцы, подняться, объяснить.
Она сделала первый шаг на склон, ведущий к самому краю расщелины. Камень под ногами был не твёрдым. Он был... упругим и ощущался не как земля, а как плотная резина. Её ботинок не скрипел по граниту, а издавал приглушённый, влажный звук, словно она шла по мху, но мха не было.

Илья не последовал за ней. Он остался наверху, на твёрдой, нормальной земле. Он начал что-то напевать - монотонно, на одной ноте. Это не было песней. Это был щит. Звуковой частокол между ним и тем, что внизу.

Чем ближе Юлия подходила к краю, тем тише становился мир. Ветер, ещё минуту назад вывший в ущелье, стих. Исчезли крики птиц. Остался только её собственный пульс в ушах и тот самый, вездесущий гул. Теперь он был не фоном. Он был веществом. Он висел в воздухе, как туман, входил в лёгкие с каждым вдохом.

И запах. Она знала его по тетради. Озон. Но не свежий, грозовой. Стоячий. Как в старой лаборатории, где годами коптили электрические разряды. Сладковатый. Металлический. С оттенком гниющей хвои и чего-то ещё... мёда? Нет. Не мёда. Нектара. Но нектара цветов, которых не должно быть в этом климате.

Она подошла к самому краю. И перестала дышать.

Разлом был не геологическим образованием. Это было похоже на шрам. Длинная, неровная рана на теле горы. Его края были не острыми, обломанными. Они были словно зажившими. Плавными, гладкими, будто камень не треснул, а размягчился, растянулся и застыл в новом, болезненном положении. Поверхность была стекловидной, поблёскивала странным, маслянистым блеском. Ни мха. Ни лишайника. Ни единого признака жизни на расстоянии пяти метров от трещины.

А из самой глубины, из чёрной, казалось бы, бездны, исходил свет. Не отражённый. Собственный. Тусклый, багрово-фиолетовый, как свет через закрытые веки, когда смотришь на солнце. Он пульсировал. Ровно. Методично.

47 раз в минуту.

Юлия механически достала блокнот, карандаш. Рука дрожала. Она заставила её не дрожать.

«9:47. Подход к объекту. Температура воздуха резко возросла с -5 до +10 по Цельсию. Влажность 90% и выше. Атмосферное давление...»

Она взглянула на барометр. Стрелка лежала на нуле. Она не показывала давление. Она просто не работала. Как и компас в её кармане, который начал бешено вращаться ещё в лагере.

«...приборы выходят из строя. Наблюдается сильная низкочастотная вибрация, источник - визуально в разломе. Световое излучение в невидимом, вероятно, ультрафиолетовом диапазоне (ощущение тепла на коже). Геология...»

Она подняла взгляд на стекловидный край. И тут её научный монолог дал первую трещину.

На гладкой поверхности камня что-то отражалось. Не её лицо. Не скалы. Письмена. Тонкие, извилистые линии, складывающиеся в узоры, которые не были ни кириллицей, ни латиницей, ни рунами. Они были... геометрическими. Чистыми. Как формулы. Они светились тем же тусклым фиолетовым светом, медленно меняя конфигурацию, как бы растворяясь и возникая вновь.

Она потянулась, чтобы прикоснуться. И в этот момент увидела их.

У самого основания разлома, в куче осыпи, которая казалась обычной гравийной россыпью, лежало два предмета. Они не принадлежали этому месту.

1. Рюкзак. Советский, походный, образца начала 20-х годов. Потрёпанный, но целый. На нём болталась бирка с фамилией: «Соколов А.В.»
2. Фляга. Алюминиевая. Та самая, с вмятиной от удара о камень, которую отец получил ещё в экспедиции на Кавказ.
3. Геологический молоток. Его рукоятка была тёмной от пота и времени. И инициалы «А.С.» на ней. Это был тот самый молоток, который Алексею подарил Андрей Петрович, в преддверие их самой первой совместной экспедиции на Кавказ.

Они лежали так, будто их аккуратно сложили. Ждали.

Лёд в груди Юлии треснул. Все алгоритмы, все протоколы разлетелись в прах. Она забыла про записи, про частоты, про свет. Она сползла по склону, не чувствуя острых камней, впивающихся в колени. Её пальцы сомкнулись на рукоятке молотка.

Он был тёплым. Как будто его только что выпустили из рук.

И в этот миг мир надломился.

Ритм гула изменился. Медленный, размеренный пульс сорвался в бешеную, неистовую тахикардию. Бум-бум-бум-бум-бум! Без пауз. Без перерыва. Свет из разлома замигал, превратившись в стробоскоп, выхватывающий из реальности уродливые, застывшие кадры: её бледное лицо, трясущиеся руки, безумные глаза Ильи наверху.

Земля под ней задышала.

Не затряслась. Именно задышала. Камень под коленями поднялся, выгнулся дугой, потом опал. Словно под тонкой коркой скалы билось огромное, каменное сердце.

- Выходи! - закричал Илья. Его голос дошёл до неё искажённым, как из-под толстой воды. - Оно просыпается! Оно будет дышать!

Но Юлия не могла выйти. Она была прикована к месту. Взглядом.

Стекловидный край разлома прямо перед ней начал течь. Как расплавленное стекло. Он не плавился от жара - он просто переставал быть твёрдым. Камень стекал вниз, в черноту, открывая под собой нечто необъяснимое.

Ткань.

Словно кто-то разрезал кожу мира, и под скальной коркой открылась плоть из переплетённых, пульсирующих светящихся нитей. Они были похожи на нервные волокна или гигантские мицелии грибов, только сделанные из фиолетового опала. Они дышали. Сокращались. И между ними зияли провалы в иную реальность: мелькнул клочок неба, но не этого, уральского - багрового, с двумя спутниками вместо солнца. Показалась ветвь дерева с листьями цвета меди. Донёсся звук - не ветра, а чего-то поющего на непонятном языке.

«Веколье», - прошептала она. И слово это перестало быть загадкой. Оно стало констатацией. Диагнозом. Место, где мир истончился и болит.

Разлом раскрылся как пасть крокодила. Края отошли друг от друга с тихим, влажным звуком разрывающейся плоти. Свет, запах, звук - всё слилось в один всепоглощающий поток реальности, хлынувший изнутри.

И из этого потока вырвался голос. Он звучал не в ушах, а в голове. Отец. Но не безумный. Спокойный. Грустный.

«Юлька. Я знал, что придёшь. Прости. Но раз уж пришла - смотри. Запомни. Это важно.»

Перед её глазами, накладываясь на пляшущий свет, пронеслись образы:

· Отец, стоящий на этом же краю, но в иное время. Он смотрит в разлом не со страхом, с жадностью учёного, нашедшего невероятный образец.
· Его рука, протягивающая молоток к светящимся нитям.
· Вспышка. И его лицо, искажённое не болью, а откровением.
· И последний кадр: он не падает. Он шагает в разлом. Добровольно.

Глава 3

Сознание возвращалось медленно. Оно просочилось сквозь толщу небытия - капля за каплей, сквозь фильтры боли, шока и полного распада реальности. Юлия открыла глаза и увидела небо.

Оно было неправильным.

Не по цвету - оно было синим, чистым, осенним. По геометрии. Свод над ней был не полусферой, а скорее... вогнутой линзой. Ближе к краям горизонт заворачивался вверх, создавая иллюзию, что она лежит на дне гигантской чаши. И солнце - оно было меньше. Холоднее.
Солнечный параллакс. Скорость вращения планеты? Или локальное искажение пространства?

Мысль была сухой, автоматической, как будто её мозг, не в силах справиться с масштабом катастрофы, цеплялся за профессиональные рефлексы.

Боль пришла следом. Она разлилась по всему телу, как после падения с высоты. Она попыталась пошевелиться - и застонала. Каждый мускул кричал о перенапряжении. Она лежала на спине в мелкой, ледяной воде. Ручей. Она упала в ручей.

С трудом приподняв голову, первое, что Юля она увидела, это свои руки. В царапинах, в синяках, но целые. В правой руке всё ещё сжат геологический молоток отца, который она нашла в разломе. Кость рукоятки впилась в ладонь так глубоко, что оставила кровавый отпечаток. Оглянувшись, она увидела рюкзак. Ремень порван, но сам он лежит рядом, частично в воде.
Одежда была промокшая насквозь, порванная в нескольких местах, но в основном целая.
И Окружающий мир.

И вот тут её научный ум, который до сих пор цеплялся за измеримые параметры, дал первую серьёзную трещину.

Это был лес. Но не уральская тайга.

Деревья были знакомыми - сосны, ели. Но их пропорции были сдвинуты. Сосны тянулись вверх на невероятную, почти болезненную высоту, их стволы были тоньше, чем должно быть при таком росте. Хвоя имела сизоватый, почти серебристый оттенок. Воздух... воздух был густым. Не от влажности, а от насыщенности запахами. Пахло хвоей, гниющими листьями, цветами, которых она не знала, влажной землёй и... дымом. Далёким, едва уловимым, но стойким запахом дыма от костра.

Биомасса иная. Состав атмосферы? Запах антропогенного происхождения - свидетельство присутствия человека.

Она перевернулась на бок, выплюнула горьковатую воду. Ручей был мелким, с каменистым дном. Вода - прозрачной, с лёгким торфяным оттенком. Она зачерпнула немного, поднесла к носу. Пахло железом и... чем-то ещё. Минеральный состав, вероятно, богат...

И тут она увидела их.

Сначала тени среди деревьев. Потом силуэты. Неподвижные. Молчаливые.

Люди.

Или то, что выглядело как люди.

Они стояли в полукруглом строю в двадцати метрах от неё, между стволами сосен. Их было, наверное, человек десять-двенадцать. Высокие, стройные. Одетые не в современную, не в знакомую историческую одежду, а в некое гибридное подобие: кожаные штаны и куртки, меховые безрукавки, но сшитые с незнакомой, чужой эстетикой - больше геометрических узоров, нашивок из цветной ткани, перьев. Их лица были вымазаны полосами тёмной и светлой глины. И в руках у них было оружие. Это были луки. Длинные, из тёмного дерева, с тетивами. Направленные на неё.

Она замерла. Её мозг лихорадочно работал:
Антропологическая группа, неизвестная этнографически. Уровень технологий - неолит/ранний железный век, но с элементами заимствования (ткани, металлические детали на луках). Социальная организация - скорее всего, родоплеменная. Угроза? Вероятность враждебного контакта... высокая.

Один из них, самый высокий, с седыми прядями в чёрных волосах, сделал шаг вперёд. Он говорил. Звуки долетали до неё - гортанные, с множеством щелкающих и придыхательных согласных. Язык был абсолютно, тотально чужим. Ни одного знакомого корня.

Юлия попыталась встать. Её ноги подкосились. Она упала на колени в холодную воду, но руки упёрлись в камни, не давая упасть лицом вниз, и Юля подняла голову, встретилась взглядом с тем, кто говорил.

И тут произошло нечто, что опрокинуло все её расчёты.

Из-за спины вождя вышел ещё один человек. Меньшего роста. В простой, грязной одежде, без раскраски. Его лицо было бледным, осунувшимся, с дикой, небритой бородой. Но глаза...

Нет. Не может быть. Невозможно.

Но это был он.

Проводник Ульф. Тот самый, чей призрак она видела на краю разлома. Только здесь он был живой. Плотью и кровью. Постаревший лет на десять, измождённый, но живой.

И он смотрел на неё не с ужасом, а с бесконечной, ледяной скорбью. Как будто видел не человека, а смертный приговор, приведённый в исполнение.

Ульф что-то сказал вождю. Коротко, отрывисто. Тот нахмурился, его рука с луком опустилась на сантиметр. Ульф подошёл ближе к воде. Он остановился в пяти шагах от неё. Его взгляд упал на молоток в её руке. Что-то в его лице дрогнуло.

И тогда он заговорил. Он сказал одно-единственное слово. С усилием, с диким акцентом, но понятное:

- Соколова.

Юлию будто ударило током. Её собственная фамилия. Произнесённая здесь, в этом невозможном месте, человеком, который должен был умереть или сойти с ума три года назад.

Она открыла рот. Попыталась что-то сказать. Из горла вырвался лишь хрип.

Ульф медленно, очень медленно протянул руку. Не к ней. К молотку. Его жест был не угрожающим, а ритуальным. Как будто он хотел прикоснуться к святыне или к оружию страшной силы.

И тут сзади, из леса, раздался крик животного, полного боли и ярости.
Все, включая Ульфа и вождя, резко обернулись. Сердце дрогнуло. Юлия, следуя инстинкту, повернула голову.

Из чащи, хромая, вывалился олень. Огромный, с могучими рогами, но одна его задняя нога была искалечена - перелом, из раны торчала кость. И в его боку торчали три стрелы с тёмным оперением.

Олень сделал несколько неуклюжих шагов к ручью, его глаза были застланы болью и паникой. Он был загнан. И он шёл прямо на них.

Вождь скомандовал что-то резкое. Луки снова взметнулись, но теперь их цель была не я. Стрелы полетели в оленя. Одна вонзилась в шею, другая в грудь. Исполинское животное рухнуло на передние колени, тяжело дыша, из ноздрей била кровавая пена. Но не падало. Стояло. Смотрело на них.

И в этот момент Юлия увидела его глаза. В них была не просто боль. Было понимание. Осознание конца. И глубокая, невыразимая печаль. Взгляд, который не должен быть у зверя.

Что-то в ней сломалось окончательно. Все барьеры, все страхи, вся научная отстранённость. Остался только чистый, неконтролируемый импульс.

Она поднялась. Не думая, не рассчитывая последствия. Она зашагала по воде, отталкиваясь от скользких камней, прямо к умирающему оленю. Мимо луков, мимо удивлённых и гневных лиц.

- Стой! - крикнул Ульф на ломаном русском. - Нельзя!

Она не слушала. Она упала на колени рядом с огромной головой оленя. Её руки, дрожащие, потянулись не к стрелам - она знала, что вытаскивать их сейчас - убить сразу. Они потянулись к его шее, к пульсирующей артерии. Считать пульс.

Частота... более 200... фибрилляция... шок...

Её взгляд упал на рану с торчащей костью. Открытый сложный перелом. Инфекция, гангрена, смерть в муках даже если стрелы не добьют.

Олень тяжело повернул к ней голову. Его тёплое, влажное дыхание коснулось её лица. И в его глазах, казалось, промелькнул вопрос.

Профессор Верещагин как-то сказал: «Геолог должен уважать камень. Но врач должен уважать жизнь больше, чем свою репутацию».

Юлия не была врачом. Но она была учёным. А наука, в своей высшей форме, - это сострадание, облечённое в знание.

Она посмотрела на вождя. Потом на Ульфа. Подняла свободную руку - ту, что без молотка. Сделала медленный, чёткий жест рукой ко рту, затем указала на оленя, потом резко провела ребром ладони по горлу. Универсальный язык: дать ему напиться, потом прекратить страдания.

Вождь смотрел на неё, его лицо было маской из глины и нечитаемых эмоций. Ульф что-то быстро заговорил, жестикулируя. Спор. Решение.

Вождь резко кивнул. Не ей. Одному из своих. Тот отложил лук, достал из-за пояса длинный, узкий нож из тёмного камня - обсидиана. Подошёл к оленю с другой стороны.

Глава 4

Границы круга

Поселение возникло перед ней не неожиданно, словно гриб, внезапно выросший из земли.

Оно не имело чётких границ и выглядело как постепенное появление следов человеческого присутствия. Сначала отдельные, почти невидимые метки: обломанная ветка на определённой высоте, камушки, сложенные пирамидкой у тропы, зарубка на сосне в форме полумесяца. Затем стали слышны запахи. Дым стал гуще, в него вплелись ароматы варёной кукурузы, жареной рыбы, дублённых кож и чего-то пряного, горьковатого.

И наконец - звуки. Сначала только фоновый шум жизни: стук дерева по дереву, скрип кожи, детский смех, отдалённый лай собак, которые здесь звучали иначе - выше, злее.

Само поселение раскинулось на поляне у широкой реки. Дома не были похожи ни на избушки, ни на вигвамы, а были чем-то средним - куполообразными сооружениями из гибких жердей, покрытых берестой, шкурами и каким-то плотным, тканым материалом. Дым выходил не из труб, а из отверстий в вершинах куполов, медленно растворяясь в сыром воздухе. Всё было окрашено в цвета осеннего леса: охру, умбру, цвет засохшей глины.

Люди остановились на краю поляны. Вождь - его звали, как она позже узнала, Теквара («Тот, кто слушает реку») - обернулся и произнёс несколько фраз. Жестом он показал на Юлию, затем на небольшую, отдельно стоящую постройку у самого леса. Это была не хижина, а нечто вроде навеса с тремя стенами, открытого к поселению. Под ним лежала груда свежих шкур, пахнущих дымом и золой.

- К’тари, - сказал Теквара, указывая на навес. Потом указал на неё. - К’тари сей.

Ульф, стоявший рядом, перевёл жестом: Место. Твоё место.

Это не было гостеприимством. Это была карантинная зона. Место для наблюдаемого чужака. Она поняла это без слов - по тому, как женщины у костров перестали месить тесто и замерли, глядя на неё. По тому, как дети притихли и прижались к ногам матерей. По тому, как старик у входа в самое большое жилище поднял голову, и его взгляд был не враждебным, а тяжёлым, как будто он видел в ней не человека, а предзнаменование.

Её проводили под навес. Пол был земляным, но устланным хвойным лапником. Кто-то из воинов, не глядя на неё, бросил у входа грубую шерстяную ткань - не одеяло, а нечто вроде плаща. Другой поставил деревянную миску с водой и глиняную чашку с тёмной, дымящейся похлёбкой.

Затем все ушли. Кроме Ульфа.

Он остался стоять в пяти шагах, за невидимой, но ощутимой границей её «к’тари». Его лицо в свете угасающего дня казалось вырезанным из старого корня.

- Говори, - сказал он по-русски, и это слово прозвучало неестественно, как будто он долго держал его за щекой, как неудобный камень. - Мало. Забываю.

Юлия опустила рюкзак, села на шкуры. Её тело дрожало от усталости и шока, но ум работал с холодной ясностью.

- Где мы? - спросила она медленно, чётко артикулируя.

Ульф нахмурился, переваривая вопрос. Потом широко развёл руками, показав на небо, лес, реку.

- Те-вана - он коснулся пальцем груди. - Люди. - Потом указал на небо. - Вана-те - мир. Весь мир.

Он не понял вопроса. Или понял слишком широко.

- Нет. - Юлия покачала головой. Она подняла с земли камешек, начертила им на утрамбованной земле грубый контур - Евразию, Африку, обе Америки. Ткнула в Урал. - Мы были здесь. - Провела линию через океан. - Где мы теперь?

Ульф смотрел на карту, и в его глазах не было понимания. Была печаль. Он стёр её лаптем.

- Нет твоих карт, - сказал он. - Здесь. Просто здесь. Земля, которая помнит.

Он отвернулся, будто эта попытка систематизации была оскорбительной. И ушёл, оставив её одну под навесом, с миской холоднеющей похлёбки и с грудой вопросов, на которые не было инструментов для ответов.

Ночь пришла быстро. В поселении зажглись огни - не лампы, а факелы и очаги, бросающие на берестяные стены гигантские, пляшущие тени. Звуки не стихли - они изменили тембр. Слышался монотонный напев, стук в барабан, размеренный, как сердцебиение. И сквозь всё это - тот самый гул. Теперь он шёл не из-под земли. Он висел в воздухе, как низкий обертон ко всему происходящему. Она закрыла глаза, и её собственный пульс снова начал подстраиваться под этот ритм.

Она была внутри явления. И явление это изучало её в ответ.

Глава 5

Первые слова

Утро началось с глухого, ритмичного стука: тук-пауза-тук-тук. Юлия открыла глаза. У входа в её навес, скрестив ноги, сидела девочка лет девяти. В её руках было два гладких речных камня, которыми она методично выбивала ритм о плоский кусок сланца.

Увидев, что та проснулась, девочка перестала стучать. Она подняла один камень.

- Тал, - сказала она чётко.

Юлия села. Голова, затуманенная сном, мгновенно прояснилась. Существительное. Предмет. Возможно, «камень» вообще или этот конкретный тип.

Девочка указала на другой камень, чуть темнее.
- Тал-хур. - Затем на сланец. - Тал-вей.

Приставки. Модификаторы. Камень-тёмный. Камень-плоский. Примитивная, но система.

Девочка - её звали Лиана, как Юлия узнала позже - оказалась не случайным ребёнком. Она была «ушами и языком» - младшим членом рода, чьей задачей было начать процесс коммуникации, пока взрослые наблюдали издалека. Это был культурный механизм, отточенный веками.

Весь тот день и несколько последующих стали для Юлии интенсивнейшим полевым исследованием. Она превратила угол своего навеса в лингвистическую лабораторию.

Её главным инструментом стал обгоревшая палка из очага и гладкая, светлая кора берёзы (здесь её называли «кель-нира» - дерево-белое), которую ей принёс Ульф. На ней она начала вести словарь. Столбиками:

Язык был агглютинативным, как тюркские или финно-угорские. Корень и множество прилепляемых частиц, меняющих значение. Но была и странная поэтическая логика. «Грусть» была «вано суна» - «небо спит». «Радость» - «ани вала» - «вода идёт» (течёт свободно?). Это был язык, описывающий не объекты, а состояния мира и связи между явлениями.

Невидимые стены

Знакомство с языком было одной стороной медали. Знакомство с порядками - другой.

Её «к’тари» была не только физической границей. Это была социальная клетка. Ей можно было приносить еду (похлёбку из кукурузы, тыквы и незнакомого мяса, вяленую рыбу). Можно было оставлять воду и дрова. Но входить к ней без особого повода - нет. Прикасаться к её вещам - тем более.

Она наблюдала. И её наблюдали.

Женщины работали всегда вместе: выделывали шкуры скребками из кости, ткали на примитивных станках, лепили и обжигали глиняную посуду с геометрическим орнаментом. Их разговоры были тихими, прерывистыми, часто они общались жестами. Они бросали на Юлию быстрые, оценивающие взгляды. Не враждебные. Осторожные. Как на незнакомое, но потенциально полезное растение: ядовито оно или нет?

Мужчины уходили на охоту или рыбалку на рассвете, возвращались затемно. Их отношения были пронизаны иной иерархией - не воинской, а охотничьей. Уважение шло не к самому сильному, а к самому тихому, чуткому, тому, кто первый замечал след или изменение ветра. Теквара был не командиром, а арбитром - он выслушивал, а потом выносил решение, которое все принимали молча.

А ещё были старики. Особенно один - тот самый, что смотрел на неё в первый день. Его звали Орок («Корень»). Он почти не говорил. Сидел у входа в большое жилище - «Дом Совета» - и резал из дерева маленькие фигурки: зверей, птиц, людей. Иногда он поднимал голову, и его взгляд находил Юлию через всё поселение. В этом взгляде не было любопытства. Было узнавание. Как будто он видел не её, а кого-то другого на её месте. Или как будто он ждал её очень давно.

Через пять дней произошёл первый конфликт.

Юлия, уставшая от пассивности, решила выйти за пределы «к’тари». Она сделала несколько шагов к общему очагу, где женщины варили обед. Разговор мгновенно прекратился. Все замерли. Одна из женщин, постарше, с седыми прядями в косе (её звали Маро - «Тихая»), встала и медленно, но неумолимо жестом показала ей назад, к навесу. Её лицо было непроницаемым.

Юлия показала на пустую корзину, потом на лес - мол, хочу помочь, собрать что-то. Маро покачала головой. Она подошла к краю поляны, сорвала несколько стеблей с широкими листьями, принесла и положила у ног Юлии. Жест был ясен: Если нужно - попроси. Но не выходи.