Хрупкий баланс

Пролог

ТАНЕЦ ДО ПОСЛЕДНЕГО ЗВОНКА

Всё началось с взгляда, который длился на три секунды дольше, чем положено.

Я заметил её не тогда, когда она вошла в аудиторию. Все замечали её сразу — щёлк, как по команде, поднимались двадцать пар мужских глаз. Я заметил позже. Когда все уже разглядели юбку, каблуки, улыбку и снова уткнулись в ноутбуки. Когда шоу, казалось, закончилось.

Она обернулась к доске, чтобы написать тему. И её плечи, за секунду до этого — идеально прямые, — на миг ссутулились. Совсем чуть-чуть. Как будто невидимая тяжесть, которую она несла на них с самого утра, вдруг потяжелела ещё на килограмм. Потом она вздохнула. Не слышно — я видел, как поднялась и опустилась спина под шёлковой блузкой. И только после этого она расправила плечи, взяла мел и вывела безупречные буквы на зелёной поверхности.

Это длилось три секунды. Меньше, чем пауза между треками в наушниках.

Но я их увидел. Эти три секунды правды.

И тогда я понял самое опасное: её безупречность — не броня. Это рана, которую тщательно зашили шёлковыми нитями и покрыли глянцем. И она думала, что швы не видны.

Я — видел. Потому что сам из таких же швов состою.

И в тот момент мне захотелось сделать что-то безумное. Не обнять её. Не сказать что-то умное. Мне захотелось… подойти и просто постоять рядом. Молча. Чтобы она на эти три секунды не делала вид, что всё хорошо. Чтобы знала: её усталость — не одна в этой комнате.

Но я не подошёл. Я только смотрел. И ждал, когда прозвенит звонок.

Потому что наша история могла начаться только после. После всего, что было правильно.

Глава 1

Это была лучшая идея и одновременно худшая ошибка в его жизни — остаться после пар.

Воздух в опустевшей аудитории стал другим. Густым, как суп из тишины и пылинок, кружащих в луче заходящего солнца. От её духов остался шлейф — не цветочный, а холодный, как запах мокрого камня и пергамента. Она медленно стирала доску, и мел кричал под влажной тряпкой.

— Кейн.

Он вздрогнул, хотя ждал, что она заговорит первой. Её голос прозвучал чётко, но без прежней, лекционной яркости. Он был плоским, как столешница.

— Вы остаётесь, чтобы полюбоваться видом или у вас есть вопрос?

Алекс сглотнул. В горле пересохло от долгого молчания. Он отодвинул стул, и скрип прозвучал как выстрел в этой тишине.

— Вопрос.

Она ждала, не оборачиваясь. Стирала строчку за строчкой, методично, превращая сложные грамматические схемы в мутные разводы. Он видел, как движутся мышцы её спины под тонкой тканью. Видел ту самую цепочку на щиколотке — тонкую золотую змейку, которая блеснула, когда она встала на цыпочки, чтобы стереть верхнюю строчку.

— Почему вы...

Она обернулась. На её лице была уже готовая маска — лёгкая, снисходительная полуулыбка, уголки глотков приподняты в ожидании чего-то пошлого, предсказуемого. Она оперлась о край стола, скрестив лодыжки. Выжидающая поза.

— ...почему вы притворяетесь, что вам всегда хорошо?

Улыбка не сошла с её лица. Она в нём растворилась. Бесследно. Словно её и не было. Теперь она смотрела на него не как преподаватель на студента, а как человек на человека, который только что сорвал с него кожу.

Воздух перестал поступать в лёгкие.

— Это и есть ваш вопрос по техническому английскому, Кейн?

Он покачал головой. Не «нет», а скорее «вы же понимаете».

— Это мой единственный вопрос.

Она медленно, слишком медленно, положила мокрую тряпку на подоконник. Её пальцы — длинные, украшенные тонкими серебряными кольцами — на секунду сжали ветошь, и он увидел, как побелели костяшки. Потом она выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. Её собственные глаза были цвета старого шторма — серые с глухими зелёными вспышками.

— А вы не думали, — её голос стал тише, но твёрже, — что, возможно, мне и правда хорошо?

— Нет. — Его ответ вырвался сам, без участия мозга. Чистая интуиция. — Не думал. Потому что это не так.

Он увидел, как что-то мелькнуло в её взгляде. Не гнев. Не обида. Что-то вроде... признания. Как будто он назвал пароль к потайной двери, и она на миллиметр приоткрылась.

Она отвела глаза первой. Посмотрела на стопку учебников на своём столе, поправила несуществующую соринку на рукаве.

— Звонок прозвенел сорок минут назад, — сказала она, и в её голосе снова появились профессиональные нотки, но они звучали фальшиво, как плохо настроенный инструмент. — Я должна закрывать аудиторию.

Он кивнул, не двигаясь с места. Потом, наконец, встал, убрал блокнот в рюкзак. Действовал медленно, давая ей время... для чего? Отменить это? Сказать что-то ещё?

Она уже собирала свои вещи, не глядя на него. Надела элегантное пальто, повязала шёлковый платок.

— До свидания, Кейн, — бросила она в пространство.

— До свидания, — пробормотал он и направился к двери.

Рука уже лежала на холодной ручке, когда её голос остановил его снова. Тихий, без всякой позы.

— Завтра, — сказала она. — Если останетесь... можете помочь раздать тесты. Они тяжёлые.

Он обернулся. Она стояла у своего стола, держа в руках кожаную папку, и смотрела не на него, а в окно, на темнеющее небо. Её профиль в сумерках казался вырезанным из хрупкого стекла.

— Хорошо, — сказал Алекс.

И вышел, притворив за собой дверь так тихо, как только мог.

В коридоре было холодно и пусто. Он прислонился к стене, закрыл глаза и выдохнул. В ушах стучало. Он только что пересёк черту. Ту самую, которую провели не правила колледжа, а что-то более важное. Черту между «они» и «мы».

И самое странное было в том, что она перешла её вместе с ним.

Всё, что было дальше — их разговоры в пустом классе, случайные встречи у кофейного автомата, её смех, который она больше не сдерживала, его слова, которые он наконец находил, — всё это было лишь долгим, медленным падением. Падением, которое началось в тот самый момент, когда он увидел, как гаснет её улыбка, и понял, что хочет увидеть это снова.

Чтобы быть тем, перед кем её можно не носить.

Глава 2

Он пришёл на следующий день. Ровно в 15:45, когда последняя пара уходила со звонком, грохоча стульями. Он остался сидеть на своём месте, у окна, втянув голову в капюшон чёрной худи, будто пытался раствориться в складках ткани.

Хлоя видела его периферическим зрением. Видела, как он не шелохнулся, когда все остальные ринулись к выходу. «Тяжёлые тесты». Она сжала пальцы на краю кафедры. Какой-то внутренний демон иронии ехидно ухмыльнулся ей в самое ухо: «Ну конечно, Вернер, именно это ты и имела в виду. Тяжёлые тесты».

Последний студент скрылся за дверью. Тишина упала тяжёлым, бархатным покрывалом. Алекс всё так же сидел, уставившись в экран ноутбука, на котором застыла какая-то схема с бесконечными стрелочками.

— Кейн, — позвала она, и её голос прозвучал хрипловато. Она откашлялась. — Иди сюда.

Он поднял взгляд. Не на неё, а куда-то в пространство между ними. Потом медленно встал, отстегнул наушник от уха (она только сейчас заметила тонкий белый провод) и пошёл к её столу. Шаркающей, неохотной походкой пса, которого позвали туда, куда он сам боялся подойти.

— Вот, — она с некоторой резкостью швырнула на край стола пачку свежеотпечатанных листов. — Разложи по стопкам по двадцать штук. Аккуратно.

Он взял пачку. Их пальцы не коснулись. Он повернулся к первому ряду и начал методично отсчитывать листы, положив пачку на парту. Его спина, худи, джинсы. Обычный студент. Такой же, как все. Только нет. Не такой.

Она отвернулась, стала рыться в ящике стола, делая вид, что ищет важный документ. Сердце колотилось где-то в районе горла, глупо и громко.

— Вы вчера... — начал он, не оборачиваясь. Голос был приглушённым, будто он говорил в пол. — Вы вчера не ответили на мой вопрос.

Хлоя замерла. В ящике лежали только старые ручки, скрепки и пара конфет в блестящей обёртке. Она взяла одну конфету, сжала в ладони. Фольга неприятно зашуршала.

— А какой был вопрос? — спросила она, и её собственный тон показался ей чудовищно фальшивым. Игра в невинность, в которую уже никто не верил.

Он обернулся. В руках у него были две ровные стопки тестов. Его глаза, серые и слишком взрослые для его возраста, смотрели на неё без вызова. С усталым пониманием.

— Вы знаете.

Да. Она знала. Почему она притворяется. Она притворялась каждое утро, натягивая колготки у зеркала в прихожей. Притворялась, заходя в деканат с сияющей улыбкой. Притворялась, слушая плоские шутки коллег за обедом. Это был её доспех, её кодекс, её единственный способ не рассыпаться в прах.

— Это не притворство, — сказала она, и в её голосе прозвучала непрошенная резкость. — Это профессионализм. Ты научишься, когда вырастешь.

Он даже не поморщился от этого «ты» и снисходительного тона. Он просто поставил стопки на соседнюю парту и взял следующую пачку листов.

— Марк говорит, что у вас на лице всегда одно из трёх выражений, — произнёс он, как будто констатировал погоду. — «Всем доброе утро», «Я вас умоляю» и «Сейчас заплачу». Он их называет: «Солнышко», «Лёд» и «Трещина».

Хлоя почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Глупый, плоский Марк с его дурацкими шутками... он видел. Он тоже видел.

— И какое выражение у меня сейчас? — спросила она, и в её голосе прозвучала настоящая, неконтролируемая дрожь.

Он закончил со второй стопкой и наконец посмотрел на неё прямо.

— Никакое, — сказал он просто. — Сейчас у вас лицо. Обычное. Уставшее.

Она засмеялась. Короткий, ломаный звук, больше похожий на всхлип.

— Боже, — прошептала она, отворачиваясь к окну. За стеклом медленно опускались сумерки, окрашивая крыши соседних корпусов в сизую пепельность. — Боже, какой же ты невыносимый мальчишка.

— Я не мальчишка, — ответил он беззлобно. — Мне двадцать один. И я не пытаюсь быть невыносимым. Я просто... вижу.

Она сжала конфету в ладони так сильно, что фольга впилась в кожу.

— Видишь слишком много.
— Зато вы... слишком много прячете.

Он сказал это не как обвинение. Как факт. Как констатацию бага в программе. И в этом была такая убийственная, детская прямота, что у неё перехватило дыхание.

— Ты понимаешь, — начала она, всё ещё глядя в окно, — что такие разговоры... они могут кончиться очень плохо. Для нас обоих.

Он помолчал. Потом она услышала лёгкий шорох — он отложил последнюю пачку тестов.

— А тишина, — спросил он так же тихо, — она кончается хорошо?

Она закрыла глаза. В висках застучало. Этот проклятый мальчишка... этот ребёнок... он задавал вопросы, на которые у неё не было ответов. Только пустота. Гулкая, знакомая пустота, которую она затыкала работой, шопингом, бесконечным потоком «деланий».

— Хватит, — сказала она, оборачиваясь. Её голос снова стал преподавательским, жёстким, отлитым из стали. — Тесты готовы. Спасибо за помощь. Можешь идти.

Он смотрел на неё несколько секунд. Его лицо ничего не выражало. Потом он кивнул, коротко, как солдат, получивший приказ, накинул рюкзак на плечо и направился к выходу.

Она ждала, когда захлопнется дверь. Ждала, чтобы можно было снова надеть маску, собраться, вздохнуть.

Глава 3

Спустя три дня он оставил на её столе пакет. Не на кафедре, куда студенты обычно кидали курсовые, а прямо на её рабочем месте, на гладкой столешнице, где стояла её чашка и лежала её любимая серебряная ручка. Пакет из плотной крафтовой бумаги, без надписи, перевязанный бечёвкой.

Хлоя заметила его с порога. Она замерла, почувствовав, как сердце сделало нелепый кульбит в груди. На мгновение её охватил иррациональный страх — вдруг это что-то опасное, пасквиль, взрывчатка от завистливой коллеги? Но потом она увидела конверт, аккуратно вложенный под бечёвку. На нём её имя было выведено чётким, угловатым почерком, который она уже узнавала. Хлое Вернер.

Она обвела взглядом пустую аудиторию. Было без десяти девять, до первой пары ещё двадцать минут. Солнечный луч, пыльный и тяжёлый, лежал на пакете, как прожектор на улике.

Медленно, будто подходя к снаряду, она подошла к столу, сняла пальто. Пальцы слегка дрожали, когда она взяла конверт. Разорвала край.

Внутри лежал не листок, а половинка страницы, вырванная из блокнота в клетку. Текст был набран на компьютере и распечатан, обезличенный.

«Вы упомянули в среду, что ничто так не помогает переваривать марсианские диаграммы от Уильямса, как голос Наины Коган. В её раннем творчестве есть трек, который, по моему мнению, идеально соответствует процессу отладки кода: кажется, что всё вот-вот сойдётся, но каждый раз находится новый баг. Это — “Безлимитный доступ”. 1989 год, альбом “Тоннель”. В цифровом виде его не существует. Я нашёл винил».

Ниже, от руки, той же угловатой вязью, было приписано: «Это не подарок. Это — аргумент в споре, которого у нас не было».

Хлоя стояла неподвижно, сжимая в пальцах этот листок. Голос Наины Коган. Она действительно сказала это, бросила как небрежную ремарку, пока они в тот раз разбирали бессмысленную схему в учебнике. Сказала и тут же забыла.

А он — услышал. Запомнил. Нашёл.

Она развязала бечёвку, движения стали резкими, почти яростными. Из крафтовой бумаги показался конверт из плотного картона, а внутри... чёрный виниловый диск в старой бумажной суперобложке. На обложке — стилизованное чёрно-белое фото: Нина Коган, лет двадцати пяти, смотрит куда-то поверх объектива, губы сжаты, в глазах — вызов и бездонная усталость. В правом нижнем углу кто-то когда-то поставил штамп букинистического магазина «Палата №6».

Она провела пальцем по пыльной поверхности суперобложки. «Безлимитный доступ». Она знала эту песню. Знакомые щемящие синтезаторы, голос, похожий на трещину во льду... Она слушала её в юности, в наушниках, лежа на полу своей комнаты в общежитии, когда мир казался одновременно бесконечным и тесным.

Как он нашёл? Цифровой копии и правда не было. Это был забытый всеми раритет.«Это не подарок. Это — аргумент».

Аргумент против чего? Против её «всё хорошо»? Против её профессионализма? Он доказывал ей, что видит, слышит, запоминает. Что её небрежно брошенные слова для него — не шум, а команды к поиску.

В ушах зазвучала тихая, навязчивая мелодия того самого трека. В висках застучало.

Она быстро, почти швырком, убрала диск обратно в пакет и сунула его в свой портфель, под стопку тетрадей. Как будто прятала улику. Потом села на стул и уставилась в пустую доску. Ладони были влажными.

В 8:50 начали заходить студенты. Шум, смех, скрип стульев. Мир вернулся в свои привычные, громкие рамки. Хлоя автоматически улыбнулась, сказала «Доброе утро», начала раскладывать материалы. Она была безупречна. Она была «Солнышко».

Но под столом, в глубине портфеля, лежала молчаливая бомба, обёрнутая в крафтовую бумагу. И весь урок она чувствовала его взгляд на себе. Не навязчивый, не голодный. Просто... присутствующий. Как будто он тоже слышал ту самую песню, которая теперь тихо играла у неё в голове на повторе.

Когда прозвенел звонок, и студенты повалили к выходу, она, не глядя в его сторону, сказала в пространство:
— Кейн. Останься на минуту.

Он замедлил шаг. Остальные вышли. Дверь закрылась.

Она не стала вставать. Сидела за своим столом, глядя на него. Он стоял в проходе, руки в карманах худи, ожидая.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За аргумент.

Он кивнул.

— Он убедительный?

Хлоя опустила глаза на свои руки, сцепила пальцы. Кольца холодно блеснули.

— Слишком убедительный, — прошептала она. Потом подняла на него взгляд. В её глазах не было ни солнца, ни льда. Была та самая трещина. — Ты играешь в очень опасную игру, Алекс.

Он вздрогнул, услышав своё имя. Впервые она назвала его по имени.

— Я не играю, — ответил он так же тихо. — Я исследую баг. Самый интересный из всех, что встречал.

— Я не баг! — вырвалось у неё, и голос сорвался на полтона выше. Она сжала губы, сделала паузу, чтобы взять себя в руки. — Я — твой преподаватель. Это система. А в системе есть правила. Нарушая их, ты рискуешь вызвать критический сбой. Для нас обоих.

Он сделал шаг ближе. Всего один. Но расстояние между ними внезапно сократилось до опасно малого.

— А что, если система изначально работает неверно? — спросил он. Его глаза не отрывались от её лица. — Что если правила написаны теми, кто боится... этого?

Глава 4

Надвигался дождь. Хлоя почувствовала это ещё в здании — воздух стал тяжёлым, электрическим, будто перед грозой. Она задержалась на обязательном планёрке, где обсуждали «нравственный облик педагога», и к выходу вырвалась одной из последних, когда первые тяжёлые капли уже забарабанили по высоким окнам вестибюля.

Она стояла под козырьком, глядя на сплошную серую пелену, за которой смутно угадывались огни уличных фонарей и мокрый асфальт. Зонт остался в машине, а машина — в сервисе. Оставаться в колледже означало встретить кого-нибудь из коллег, а на болтовню сил не было. Решение было одно — бежать до остановки, что в двух кварталах.

Подняв воротник пальто и наскоро натянув капюшон, она рванула с места, стараясь обходить лужи. Холодные струи тут же нашли щели, затекли за воротник блузки, прилипли колготки к ногам. Через минуту она была мокрая до состояния безнадёжности.

Остановка была пуста. Стеклянная будка оказалась разбита, и ветер нёс под её ненадёжный кров косую изморось. Хлоя прижалась спиной к наименее промокшей стене, дрожа от холода и отчаянно роясь в сумке в поисках хоть каких-то салфеток, чтобы вытереть лицо. Внезапно она замерла. Из сумки, вместе с пачкой бумажных платков, она вытащила тот самый крафтовый пакет. Она так и не решилась проиграть пластинку дома. Она просто доставала её, смотрела на обложку и убирала обратно, подальше.

Грохот подъезжающей маршрутки вырвал её из оцепенения. Она судорожно сунула пакет обратно, но было поздно — дверь открылась, и из салона, спрыгнув в лужу, вышел он.

Алекс. В той же чёрной худи, накинув капюшон на голову, с наушниками в ушах. Он увидел её и застыл на месте, будто наткнулся на призрак. Маршрутка, хлюпнув дверью, уехала, оставив их вдвоём под вой ветра и дробный стук дождя.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Она, мокрая, с размазанной тушью (она почувствовала это сейчас), сжимающая в руке безнадёжно промокшую бумажную салфетку. Он — островок чёрной сухости посреди потопа.

Первым двинулся он. Не говоря ни слова, он снял с себя свою куртку — не модную кожаную, а простую, потрёпанную, тёмно-синюю ветровку на тонком синтепоне.

— Не надо, — выдохнула Хлоя, отстраняясь. — Ты промокнешь.

— Я уже почти дома, — пробормотал он, его голос заглушал шум дождя. — А вы...

Он не договорил, просто накинул куртку ей на плечи, поверх мокрого пальто. Движение было неловким, лишённым какой-либо грации, почти детским. Ткань сохранила тепло его тела и слабый запах стирального поротка и чего-то ещё — древесного, чистого.

Хлоя замерла. Греться в его куртке было одновременно невыносимо стыдно и бесконечно хорошо. Она потянула полы, пытаясь укрыться от дождя, и её пальцы коснулись капюшона.

— Ты... Почему ты вышел? — спросила она, не в силах поднять на него глаза.
— Увидел вас, — просто сказал он. — Потому что должен был. Потому что... — Он запнулся, будто искал подходящее слово в чужом языке. — Потому что нельзя было не выйти.

Он стоял теперь совсем близко, пытаясь своим телом заслонить её от самого сильного потока воды, падавшего с крыши будки. Дождь барабанил по его капюшону и плечам, темнея на ткани. От него исходил пар — тёплое дыхание в холодном воздухе. От неё — тоже. Два облачка пара смешивались в узком пространстве между ними, создавая хрупкий, невидимый кокон.

Хлоя посмотрела на него. Капли дождя застыли на его ресницах. Он смотрел не на её размазанные глаза, не на мокрые волосы, а куда-то в район её подбородка, будто боялся встретиться с ней взглядом. Его челюсть была напряжена.

— Это безумие, — прошептала она, но не отстранилась.
— Да, — согласился он. — С точки зрения логики — критическая ошибка.

Она неожиданно рассмеялась. Коротко, сдавленно. Это звучало почти истерично.
— И как её исправить, гений отладки?

Он наконец поднял на неё глаза. В них не было ни насмешки, ни торжества. Только та же усталость и что-то ещё — решимость, похожая на отчаяние.

— Не исправлять, — сказал он чётко, перекрывая шум дождя. — Загрузиться с этого сбоя. И работать в нём.

Её дыхание перехватило. Она почувствовала, как под курткой, поверх мокрой блузки, по коже пробежали мурашки. Не от холода.

— Ты не понимаешь, что говоришь.
— Понимаю. Это путь к краху системы.
— Моей системы, Алекс! — её голос сорвался. — Моей жизни!

Он молчал, просто глядя на неё. Потом медленно, будто преодолевая огромное сопротивление, поднял руку. Не к её лицу. К капюшону своей же куртки, который съехал у неё набок. Он поправил его, выровнял, укрывая её мокрые волосы. Его пальцы в промокшей рукавице на секунду коснулись её щеки. Мимоходом. Случайно.

От этого мимолётного, едва ощутимого прикосновения по её телу пронёсся электрический разряд. Она зажмурилась.

— Я устал от работающих систем, — тихо сказал он. Его пальцы уже не касались её, но жар от того места, где они были, всё ещё пылал. — Они все врут.

Вдалеке показались огни следующей маршрутки. Спасение. Или приговор.

Она резко стянула с себя его куртку, почти швырком.
— На, — прохрипела она, суя ему в руки мокрый комок ткани. — Бери. И садись в эту маршрутку. И не оборачивайся.

Он взял куртку, не глядя на неё. Его лицо стало каменным.
— Хлоя...

Глава 5

Кабинет №312. Кабинет зама по воспитательной работе, Светланы Петровны Лужковой. Без окон, с искусственным освещением, пахнущий мебельным воском, старым паркетом и подчёркнутой официальностью. На стенах — дубовые панели, грамоты, портрет ректора в тяжёлой раме. Стол массивный, между ним и гостем — два жёстких кресла с прямыми спинками. На столе — идеально ровная линия папок, компьютер, солидная ручка-капилляр, пепельница из тёмного стекла (хотя курить в здании запрещено уже лет десять), и небольшой флажок с гербом России.

Хлоя вошла ровно в 10:00. На ней был её «бронежилет»: безупречный тёмно-синий костюм-двойка (пиджак и юбка чуть ниже колена), белая блуза без намёка на декольте, туфли-лодочки на среднем, практичном каблуке. Никаких цепочек на щиколотке. Макияж — естественный, но безупречно выверенный. Она была готова.

— Проходите, Хлоя, присаживайтесь, — голос Светланы Петровны был ровным, с профессионально-сочувственными интонациями. Она сама поднялась из-за стола для рукопожатия — сухого, короткого. — Спасибо, что нашли время.

— Добрый день, Светлана Петровна. Конечно, — Хлоя села на край кресла, спина прямая, портфель поставлен на пол рядом, руки сложены на коленях.

Светлана Петровна вернулась за стол, поправила пиджак своего бежевого костюма и улыбнулась. Улыбка не доходила до глаз, которые оставались внимательными и холодными, как у хищной птицы.
— Вы не против, если я включу диктофон? Для протокола. Чтобы не было разночтений.
— Не против, — голос Хлои прозвучал ровно. Внутри всё сжалось в ледяной ком.

Нажата кнопка. Лёгкий механический щелчок кажется невероятно громким.
— Десятого апреля, десять ноль-ноль. Беседа с преподавателем кафедры иностранных языков Вернер Хлоей. Присутствует заместитель декана по воспитательной работе Лужкова Светлана Петровна. Хлоя, вы в курсе, по какому поводу я вас пригласила?

Хлоя: Предполагаю, что речь может идти о комментариях касательно моего внешнего вида на работе. Я готова дать пояснения.

С.П.: Не только о внешнем виде, хотя да, эта тема также поднималась. Речь идёт о вашем профессиональном поведении в целом. К нам, к сожалению, поступили... обеспокоенные сигналы.

Она сделала театральную паузу, открыла одну из папок. Листала неспешно, давая понять: доказательства есть.

С.П.: Коллеги отмечают вашу... чрезмерную, скажем так, индивидуальность в общении со студентами. Стирание субординации. Создание некой... особой атмосферы на парах. Что вы на это скажете?

Хлоя: Моя задача как преподавателя технического английского — не просто дать материал, но и сделать его усвояемым для будущих программистов, людей с особым складом мышления. Я стараюсь установить контакт, вовлечь их. Это методика, а не «стирание субординации». Уважение к статусу преподавателя я никогда не нарушала.

С.П.: Контакт... — Светлана Петровна произнесла слово так, будто оно было слегка неприличным. — Вот, например, студент Алексей Кейн. С вашей подачи он чаще других остаётся после пар для, как вы выражаетесь, «консультаций».

Лёд под сердцем. Они знают имя. Значит, Карелина не просто сплетничала — она копает.

Хлоя: Алексей Кейн — одарённый студент с глубоким интересом к лингвистическим аспектам программирования. Он задаёт сложные, выходящие за рамки программы вопросы. Да, я иногда уделяю ему время после пар, чтобы не срывать график занятий для всей группы. Это практикуют многие преподаватели.

С.П.: «Уделяете время». В пустых аудиториях. После официального окончания рабочего дня. — Светлана Петровна откинулась на спинку кресла, сложив руки. — Хлоя, вы молодая, привлекательная женщина. Студенты — молодые мужчины. Они могут... неправильно истолковать такую вашу... доступность. Особенно на фоне вашего, скажем прямо, броского стиля в одежде.

Атака перешла в открытое наступление. Хлоя почувствовала, как по спине пробегает горячая волна гнева, но лицо осталось гладким, как маска.

Хлоя* Мой стиль в одежде — это вопрос личного вкуса и корпоративного дресс-кода, который я не нарушаю. Юбки соответствующей длины, деловой стиль. Я не считаю, что он «броский». Он... современный. Что касается «доступности»... — она сделала микропаузу, чтобы голос не дрогнул, — я веду себя абсолютно профессионально. Все мои беседы со студентами, включая Алексея Кейна, касаются исключительно учёбы. Если у кого-то возникают нездоровые фантазии, это проблема их восприятия, а не моего поведения.

С.П.: Ох, не торопитесь с выводами, Хлоя. — Светлана Петровна достала из папки лист бумаги. Распечатка. — Вот, например, в прошлый четверг вы были замечены со студентом Кейном на автобусной остановке в районе 19:30. В нерабочее время. Под проливным дождём. И, со слов свидетеля, между вами... происходил некий эмоциональный обмен репликами. Вы стояли чрезвычайно близко. Он, если я правильно поняла, даже накинул на вас свою куртку.

Тишина в кабинете стала вакуумной. Хлоя слышала тихое жужжание компьютера и стук собственного сердца в ушах. Свидетель. Карелина? Или просто случайный прохожий, которого подкупили? Неважно. Факт зафиксирован.

Хлоя (голос стал чуть тише, но не потерял твёрдости): В прошлый четверг у меня сломалась машина. Я вышла из колледжа поздно и попала под дождь. Студент Кейн случайно оказался на той же остановке, увидел, что я промокла, и проявил элементарную человеческую вежливость, дав свою куртку. «Эмоциональный обмен репликами» — это громко сказано. Я поблагодарила его, мы обменялись парой фраз о погоде. Он уехал на следующем автобусе. Я — на своём.

Глава 6

Прошла неделя. Холодная, выхолощенная неделя, где каждый день был похож на предыдущий, отполированный до безжизненного блеска.

Хлоя превратилась в идеальную педагогическую машину. Её пары были безупречны по структуре, сухи по содержанию и абсолютно беспристрастны по тону. Она пришла в тёмно-сером брючном костюме, водолазке, застёгнутой под самое горло, и туфлях на низком каблуке. Никаких юбок. Никаких блестящих акцентов. Её волосы были убраны в строгий, низкий пучок. Она говорила ровным, не допускающим вопросов голосом. Она была не Хлоей Вернер, а преподавателем Вернер. С жирным шрифтом.

В первую же их пару после «беседы» в деканате она вошла, не посмотрев ни на кого, и начала урок ровно со звонком.

— Добрый день. Открываем учебники на странице 158. К самостоятельному изучению — статьи по ссылке в электронном кабинете. Тест по пройденному материалу — в среду. Волькова, начните чтение упражнения 4А.

Алекс сидел на своём привычном месте у окна. Она чувствовала его взгляд. Он был тяжёлым, вопрошающим, но она ни разу не подняла глаз, чтобы встретиться с ним. Она смотрела на доску, на экран проектора, на других студентов. Она вызывала к доске тех, кто сидел в противоположном конце аудитории. Её взгляд скользил по его ряду, но никогда не останавливался на нём. Это было мастерское, выверенное игнорирование.

Когда он поднял руку, чтобы задать вопрос по грамматической конструкции, она, не меняя выражения лица, сказала:
— Вопрос выходит за рамки базового курса, Кейн. Освойте сначала обязательный материал. Следующий.

Её голос был лишён даже намёка на былую теплоту или иронию. Это был голос автоответчика. Она видела, как его рука медленно опустилась. Как он сжал кулак на столе. Но её лицо оставалось непроницаемым.

После пар он попытался подойти. Он ждал в коридоре, когда она выйдет из аудитории.
— Хлоя, можно вопрос?

Она прошла мимо, глядя прямо перед собой, будто не слыша и не видя его, ускорив шаг.
— Извините, я спешу на совещание.

Он попробовал ещё раз на следующий день, заглянув в её крошечный кабинет в обеденный перерыв. Дверь была приоткрыта.
— Можно на минутку?

Она, не отрываясь от бумаг на столе, спокойно, без тени эмоций, ответила:
— Кейн, у меня нет времени на личные консультации. Все вопросы — в учебное время или через официальную почту. Закройте дверь снаружи, пожалуйста.

Дверь закрылась. Она слышала, как он замер на мгновение, а потом медленные, удаляющиеся шаги. Она продолжала водить ручкой по документу, но буквы расплывались перед глазами. Она сжала ручку так, что пальцы побелели, и заставила себя сосредоточиться.

Он прислал ей письмо на рабочую почту. Тема: «По поводу курсовой». Текст был сухим, почти её стилю под стать, но в конце стояло: «Прошу выделить время для обсуждения ключевых моментов. Это важно. Алекс.»

Она ответила через час, скопировав в адресаты его куратора:
«Уважаемый Алекс, вопросы по курсовой работе прошу направлять вашему научному руководителю, доценту Карелиной И.П., в соответствии с регламентом. Копия письма — куратору вашей группы для сведения. С уважением, Вернер Х.»*

Это было жестоко. Преднамеренно жестоко. Она отправляла его в лапы к самой Карелиной. Но это был ясный, недвусмысленный сигнал: дистанция установлена. Все мосты сожжены.

Встретив его случайно у кофейного автомата (она стала пить кофе только там, где были люди), она просто кивнула, как абсолютно незнакомому коллеге, налила себе стакан воды и ушла, не сказав ни слова.

Она замкнулась в своей скорлупе полностью. Её жизнь свелась к трем пунктам: дом (стерильная тишина, где виниловая пластинка лежала в шкафу, завёрнутая в ту самую крафтовую бумагу), колледж (безупречная работа, никаких отклонений от маршрута) и редкие встречи с двумя подругами, не связанными с работой, где она отчаянно изображала «всё хорошо».

Но скорлупа была прозрачной изнутри. Она видела его. Видела, как он с каждым днем замыкался в себе ещё больше. Как его некогда проницательный, жаждущий диалога взгляд, теперь тупо упирался в стол. Как он перестал задавать вопросы даже другим преподавателям. Как он просто присутствовал, превратившись в бледную тень того язвительного, наблюдательного гения, который когда-то спросил её о её улыбке.

Однажды, проводя тест, она прохаживалась между рядами. Проходя мимо его парты, она мельком увидела его конспект. Это была не лекция по английскому. Это были строки кода, но не связанные, обрывочные. А на полях, угловатым, нервным почерком, снова и снова было выведено одно слово: ERROR.

Она прошла мимо, не замедлив шага. Но это слово отпечаталось у неё в мозгу, как клеймо. ERROR. Ошибка. Сбой. Он был её ошибкой. И она была его.

Вечером того дня, в своей пустой квартире, она впервые за неделю позволила маске упасть. Она не плакала. Она сидела на полу в гостиной, обхватив колени, и смотрела в темноту. И чувствовала себя самой большой подлой трусихой на свете. Она защищала свою карьеру, своё шаткое положение, принося в жертву единственного человека, который увидел в ней не маску, а человека. Она отступила под первым же давлением системы. И теперь они оба были в аду: он — в аду непонимания и отторжения, она — в аду собственной трусости и одиночества, которое стало ещё глубже и невыносимее, потому что теперь она знала, каково — не быть одинокой. И сама же всё разрушила.