Хруст в брюхе

ПРОЛОГ: РАЗДАВЛЕННЫЙ РАССВЕТ

Сцена 1: Последние секунды человечности.

Боль была последней, кто представился. Сначала явился звук — оглушительный, вселенский хлопок, вывернувший мир наизнанку и оставивший после себя вакуум, густой и звенящий. Потом — свет. Не свет, а белизна. Абсолютная, выжигающая сетчатку вспышка, отпечатавшая на ней призрачные ветви сосудов. И только потом, с опозданием в вечность, пришла боль.

Она не пришла из одной точки. Она материализовалась везде сразу. В виске, пригвождённом к рулевому колесу. В правом колене, зажатом смятой панелью так, что кость пела тонкой, пилящей нотой под кожей. В груди, где каждый вдох отдавался тупым ударом осколка рёбер. Алексей Волков моргнул, и мир, наконец, проявился из белого ничто, но легче не стало. Он лежал на боку. Точнее, кабина грузовика лежала на боку, а он — в ней, пристёгнутый ремнём, как кукла на витрине катастрофы.

За лобовым стеклом, в котором паутиной расходились трещины, медленно оседала рыжая пыль. Она засыпала кусок перевёрнутого неба — сизого, предрассветного, безучастного. В ушах всё ещё стоял тот самый вакуумный звон, но сквозь него начали пробиваться обрывки звуков новой реальности. Шипение — злое, неумолимое — откуда-то из-под капота. Прерывистое всхлипывание гидравлики. И… тиканье. Неторопливое, металлическое. Бомба, — пронеслось мыслью, острой и холодной. Сейчас рванет. Сердце ёкнуло, пытаясь выпрыгнуть через горло. Но нет. Это была капля. Его собственная, тёплая и густая кровь сочилась из рассеченной брови и с интервалом в секунду падала на пластик приборной панели, уже собравшей небольшую, липкую лужу. Тик. Тик. Тик. Счётчик. Обратный отсчёт чего-то.

Мысли плыли, как масляные пятна по воде. Он заставил их собраться. Имя. Алексей Волков. Сержант. Частная военная компания «Щит». Контракт… с «Росбиозащитой». Жёлтая шестиугольная эмблема на рукаве комбинезона плыла перед глазами. Конвой. Спецгруз. Задание под кодовым названием… название… «Хризантема». Память выдала обрывки, будто прожектор выхватывал из тьмы сцены: ночная дорога, мелькание сосен в свете фар, красные огни «Урала» впереди. Его машина — замыкающая, с прицепом. В кузове прицепа — синий контейнер с жёлтыми значками биологической опасности. Герметичный. Важный. «Образцы не должны…» Чей-то голос по рации. И потом — тот свет. Удар. Вращение. Невесомость. Хруст.

Внешний мир, наконец, прорвался сквозь анастезию шока. Сквозь шипение и тиканье прорезался звук. Не звук — предсмертный хрип, переходящий в бульканье, будто кто-то пил через дырявую соломинку. Алекс медленно, преодолевая боль, повернул голову. Шея скрипела.

За разбитым боковым окном, в сером свете зари, лежало тело. В комбинезоне «Росбиозащиты». Шлем. Шлем сержанта Михалыча, водителя головной машины. Забрало было треснуто пополам. И из трещины, медленно, словно нехотя, выползала масса. Не алая, не жидкая. Что-то плотное, черно-зелёное, усеянное микроскопическими пузырьками, словно гнилой мох. Пока Алекс смотрел, залипая, из-под края шлема показалась рука в перчатке. Пальцы судорожно скребли грунт, цеплялись за камни, впивались в землю. Вся рука напряглась, сухожилия выступили под тканью. Подергалась раз… два… и обмякла. Намертво.

Тишина снова навалилась, но теперь она была другой. Насыщенной. Густой. И в эту тишину пополз запах.

Сладковатый. Цветочно-приторный, как раздавленная хризантема. Но под ним — запах озона после грозы, электрический, щекочущий ноздри. И под всем этим — база, глубинно-биологическая нота тухлого яйца и влажной, тёплой гнили. Этот коктейль полз из-за переборки, из кузова. Он был видим. Зеленоватый туман. Он стелился по земле, тяжёлый, нерассеивающийся, как жидкий газ. Он оплетал колёса, касался неподвижной руки Михалыча. Где туман касался ткани, она мгновенно темнела и начинала тлеть. Где касался кожи — та покрывалась волдырями, а из них выстреливала плесень, яркая, салатово-неоновая, пульсирующая слабым фосфоресцирующим светом.

Инстинкт самосохранения, наконец, пересилил шок и боль. Ледяная волна паники ударила в живот, заставила дёрнуться. Выбраться. Надо выбраться сейчас же. Он рванул ремень безопасности. Пластиковая пряжка, треснувшая при ударе, с громким щелчком расстегнулась. Тело грузно рухнуло на боковую дверь, теперь бывшую полом. Боль в колене взвыла новым, яростным аккордом. Он застонал, закусив губу до крови. Солёный вкус смешался со сладковатой гнилью в воздухе.

Дверь была смята. Он упёрся в неё плечом, толкнул изо всех сил — только больно. Ничего. Тогда — вверх. Через лобовое. Он отшатнулся, собираясь ударить ногами по паутине трещин, и его взгляд упал на рацию. Она болталась на кронштейне, её корпус тоже был треснут. Но маленький красный индикатор на панели мигал. Настойчиво. Как последний маяк.

Алекс протянул руку, с трудом отцепил рацию. Поднёс к уху. Из динамика лился шипящий, белый шум. Но вдруг, сквозь него, пробился обрывок. Голос. Искажённый диким напряжением, помехами и страхом:
«…Код «Хризантема»! Повторяю для всех выживших, код «Хризан…»
Голос прервался на полуслове. На его месте кто-то другой, более хриплый, почти шёпотом выдохнул:
«…образцы не должны… ни при каких…»

И всё. Белый шум снова поглотил эфир. Но уже навсегда. Индикатор погас.

Алекс замер, сжимая мёртвую рацию в пальцах. В его голове прозвучали эти слова, как приговор. Код «Хризантема». Образцы не должны. Он охранял образцы. Он находился в машине с образцами. И теперь он сидел в эпицентре того, от чего должны были защитить образцы.

Новый звук вырвал его из ступора. Негромкий. Сухой. Множественный. Хруст. Он шёл со всех сторон. Словно кто-то методично мнёт в ладонях сухие стручки. Или… ломает тонкие панцири. Один за другим. Десятками. Сотнями.

Он медленно, с ледяным комом в желудке, поднял взгляд на лобовое стекло.

По его внешней стороне, по ту сторону зелёной плёнки тумана, ползли тени. Маленькие, размером с человеческую ладонь, но их было несчётно. Они перекрывали свет, сбивались в движущиеся, шевелящиеся ковры. Их лапки отстукивали по стеклу быструю, лихорадочную дробь, как дождь из гвоздей.