Хрустальные мечты...

Жила-была Элла — двадцать четыре года, тело, выточенное годами тяжёлой работы: упругие бёдра, тонкая талия, грудь, которая выпирала даже под старым фартуком. Мачеха и её две дочери-стервы держали её в чулане, заставляли драить полы, стирать их грязное бельё и терпеть насмешки. Но Элла не ломалась. Внутри неё горел огонь — и не только от обиды.

В тот вечер, когда королевский бал объявили по всему королевству, мачеха с дочками уехали в карете, оставив Эллу одну в пустом доме. Она сидела у камина, вся в саже, и думала: «Почему не я? Почему не мне танцевать, целоваться, брать то, что хочу?»

Вдруг воздух задрожал. Перед ней появилась Крёстная — высокая женщина в чёрном корсете, с алыми губами и глазами, обещающими грех. Не добрая фея из детских сказок. Эта была настоящая доминантрикс магии.

— Хочешь на бал, Золушка? — голос низкий, как бархатный хлыст.

— Хочу, — ответила Элла, вставая. Сажа осыпалась с её кожи, обнажая чистую, разгорячённую плоть.

Крёстная щёлкнула пальцами. Платье появилось — не скромное голубое, а чёрное, облегающее, с глубоким декольте до пупка, разрезом до бедра и спиной, открытой до копчика. Под ним — ничего. Только тонкие чулки и хрустальные туфельки на шпильке, которые сверкали, как запретные обещания.

— Но помни правило, — прошептала Крёстная, проводя пальцем по ключице Эллы. — В полночь всё исчезнет. И если ты не возьмёшь, что хочешь — останешься чумазой замарашкой навсегда.

Элла кивнула и шагнула в ночь.

На балу она была как удар молнии. Она не искала внимания — она его забирала. Взоры липли к ней, мужчины сбивались с шага, женщины замолкали. Принц подошёл первым — высокий, уверенный, привыкший к подчинению окружающих.

— Танец, — сказал он.

Не попросил. Приказал.

— Шаг, — поправила Элла и позволила взять себя за руку.

Они танцевали. Его рука на её талии скользнула ниже, к ягодицам, сжал сильно. Элла не отстранилась — прижалась ближе, почувствовав, как он твердеет сквозь ткань.

— Ты не похожа на остальных, — прошептал он ей на ухо. — Ты пахнешь дымом и желанием.

— А ты пахнешь властью, — ответила она, кусая мочку его уха. — Но сегодня я беру, что хочу.

Она потянула его в тёмный альков за колоннами. Двери закрылись. Свет факелов играл на её коже.

Элла толкнула принца к стене. Расстегнула его рубашку одним рывком. Ногти прошлись по груди, оставляя красные полосы.

— На колени, — сказала она тихо, но твёрдо.

Принц — наследник трона — опустился.

Он подчинился не потому, что был вынужден — он хотел быть выбранным. Элла чувствовала, как его дыхание сбивается, как уверенность тает. Она коснулась его подбородка кончиками пальцев, приподняла лицо.

— Смотри и запоминай

Элла задрала подол платья, поставила ногу в хрустальной туфельке ему на плечо.

Это было не о теле — это было о власти, о праве вести и требовать. О том, как желание становится приказом, а подчинение — удовольствием.

Часы пробили полночь. Платье начало таять. Элла вскочила, оставив одну туфельку на полу.

— Найди меня, — бросила она через плечо. — И на этот раз… я позволю тебе быть сверху.

Она убежала, босиком по ступеням, в одном белье, оставляя следы сажи.

Наутро принц объехал всё королевство с хрустальной туфелькой. Когда он нашёл Эллу — грязную, в лохмотьях, но с тем же огнём в глазах — он не стал церемониться.

— Надень, — сказал он, протягивая туфельку.

Она надела — и позволила ему понять, что это лишь начало. Туфелька подошла идеально.

Во дворце правила были установлены сразу. Элла стала королевой не по праву брака — по праву силы.

Мачеха и сёстры тут же были изгнаны.

Она правила рядом с ним — и над ним. Когда хотела.

А хрустальная туфелька стояла на камине — напоминание: в полночь магия кончается, но желание — никогда...

Конец.