... и кленовый венец его

Глава первая. Ненадежный рассказчик

Если бы его спросили, кем он себя считает, Владимир назвал бы себя ненадежным рассказчиком. Не потому, что любил приврать, а потому, что не был уверен в том, что помнил. Он никогда не был главным героем, даже в собственной жизни. Возможно, именно этим и оказались вызваны “двойные пробелы” в памяти или будто бы переписанные воспоминания. Он слыхал, что подобное случалось со многими. Озвучиваешь в компании какое-то событие, участниками которого были все присутствующие, но вдруг оказывается, что событие это помнишь только ты. Неловкий смех. Отдаление. Отчуждение. Медленное издыхание в собственной раковине. Это мир сошел с ума или ты? Можно было бы сказать, что это неприятное последствие смерти, но Владимир знал точно: такое происходило с ним и до того, как он умер в последний раз.

Он не был главным героем. Другом и соратником главного героя — да, и эта роль ему очень нравилась и вполне устраивала. Максимально глупо убитым другом и соратником главного героя, чья смерть будто бы произошла исключительно для того, чтобы повлечь за собой неминуемый крах персонажа, который в открытой концовке увидел в проруби отражение не звездного неба, а собственного лица, оказавшимся внезапно лицом злодея — да, и эта роль ему подходила. Он сыграл ее до конца. Владимир улыбнулся внутри себя. Если бы его жизнь оказалась книгой, то весьма посредственной. Кому захочется читать о том, как некто столь второстепенный просто наблюдает за тем, как разворачиваются основные события сюжета, причем интерпретирует все это как-то очень уж по-своему? Что только не придет в голову, когда не выспишься.

Каким он был до того, как умер последний раз? Владимир не помнил. Забвение — величайшая милость Небесного Порядка. Если бы всякий человек запоминал абсолютно все свои воплощения, пожалуй, в мире было бы куда больше безумцев, не знающих толком, что делать и как жить эту жизнь. С этим невозможно просто так разобраться. В попытке исправить всего одну допущенную ошибку совершаешь с десяток новых. Так это и работает, и не важно, помнишь ты о своем прошлом или нет. Главное, что оно помнит о тебе. Помнит и дергает за кармические ниточки, которые отзываются в твоем теле внезапными сверлообразными болями. Такое с ним тоже бывало. Задолго до смерти.

Кстати, умирать ему понравилось. Сама по себе смерть не была болезненной, неприятной или пугающей. Таковым можно было назвать все, что ей предшествовало. Падение в полынью, неминуемое обморожение, крупозное воспаление легких, гангрена, медленное умирание на Тропе, где умирать, в общем-то, противопоказано, но и сходить с нее нельзя, и оборачиваться тоже, так что не то, чтобы у него был выбор... Владимир не мог теперь вспомнить, что это за Тропа. При попытках проанализировать этот образ голова начинала раскалываться, а к горлу подкатывала тошнота. Он решил подумать об этом позже. К счастью, у альтернативно живого тела имелся более внушительный ресурс, чем у стандартного, так что время у него наверняка еще будет. Целый вагон. И ма-аленькая тележка.

До обостренного слуха альтернативно живого Владимира Оскаровича Каппеля, который носил множество имен до этого, но не мог ни одного из них припомнить, донесся непривычный звук. Кажется, поблизости некая собака запуталась в поводке. Смешной подросток хаски с длинными лапами крутил дурной головой, пытаясь понять, что с ним происходит, и почему он не может бежать и скакать, как и прежде. Его хозяйка, стройная брюнетка в обтягивающем спортивном костюме, присела на лавочку, чтобы освободить подопечного из западни, в которую он сам себя загнал безумными прыжками на пока еще зеленом газоне. Владимир будто очнулся от долгого сна. Хотелось потянуться: сладко, с покряхтыванием, заложив руки за голову и жмурясь от по-летнему теплого еще солнца. Однако же соседство с дамой обязывало держать себя в руках, поэтому пришлось временно отказаться от воплощения банального человеческого желания почувствовать себя лучше.

— Я вам не помешаю? — спросила незнакомка не глядя, занятая поводком.

— Отнюдь.

— Нечасто в наше время встретишь человека с газетой, — несколько извиняющимся тоном проговорила она, будто бы ей все же было неловко.

— Кто вам сказал, что я из вашего времени?

Девушка рассмеялась, бросила на соседа короткий лукавый взгляд, хлопнула хаски по боку и ушла, не прощаясь. Small talk не обязывал ее к этому. Владимиру это не нравилось. Он не отказался бы от знакомства. Впрочем, настроение все равно было безнадежно испорчено свежей прессой, которая одновременно разочаровывала и нагоняла сонливость, и отчего-то неприятно напряженным плечевым поясом, будто ему действительно довелось спать на этой самой лавке. Говорил ему Александр Васильевич: теперь уж никто не читает газет, подписывайтесь на каналы в Telegram или уж на крайний случай ограничивайтесь общими новостями от Яндекса.

Новости, впрочем, день ото дня были одни и те же. Сводка заболевших, погибших и выздоровевших. Незначительные события в Петербурге (сегодня, например, выяснилось, что “Метрострой” признали банкротом, будто бы до этого не очевидно было, что тем все кончится), какие-нибудь отличительные события дня, реже — события культуры, ради которых и стоило читать новостные сводки. Новостей, интересующих его, не было ни в каналах Telegram, ни в свежих газетах, однако же отказаться от своей привычки Владимир не мог. Это было последним, что связывало его с жизнью, которая закончилась более ста лет назад и по которой он все еще скучал, несмотря на то что получил новую, еще лучше прежней. Ну, во всяком случае, досужие сплетни в прессе печатали так же, как и прежде, да и мор никуда не делся. Просто раньше он назывался, допустим, тифом, а теперь на смену пришел ковид. Ему тоже что-то придет на смену, можно не сомневаться: не изобрела еще Бездна такой Чумы, которая смогла бы оседлать положенного Ей коня.

Глава вторая. Муринский разлом и Фоккер

Владимир не удивлялся тому, что Дзержинский послал на это задание именно Александра Васильевича, и дело было вовсе не в их вражде, о которой всем было прекрасно известно, но которую они либо тщательно скрывали, либо не испытывали вовсе, ограничиваясь дежурными поддевками, обыкновенными и для других. Александр Васильевич имел преимущество при схватке с тварями из Бездны, будучи призванным на службу, пусть и без необходимых формальностей, судя по всему, еще при жизни. Во всяком случае, об этом ходили сдержанные слухи. Сам он это, конечно, вряд ли осознавал. Однако древним небесным законам человеческое незнание никогда не мешало исполняться. Служители Церкви обратились к нему за защитой не столько государственности, сколько Веры, и его согласие запустило сложный механизм найма на службу, к которой он, вероятно, готов не был.

Зато теперь это обстоятельство всякий раз играло ему на руку. Там, где Дзержинский вынужден был буквально зубами выгрызать себе право на жизнь и закрытие очередного прорыва, Александр Васильевич справлялся намного проще, сопровождаемый неиссякаемым источником силы, которую давала ему связь с небесным городом. Никто не знал точно, от кого конкретно исходит силовая поддержка. Поговаривали, будто от самого Императора, однако Владимир сомневался в этом. Вероятнее всего — от кого-то из ближнего круга, возможно, это был кто-то из братьев, возможно — Императрица, уж более нестабильной и стихийной была эта поддержка, всякий раз выражавшаяся по-разному. Безусловно, требовалось время для того, чтобы научиться пользоваться этим приятным бонусом. Тренировки проводились, что называется, “в поле”, поэтому усиленным возможностям начальства Владимир не завидовал никогда. Одна ошибка — и ты летишь в Бездну, и никто не станет снаряжать экспедицию, чтобы тебя оттуда достать. Печально, обидно, хороший был сотрудник, поскорбим, братья, наймем нового или попросим Дзержинского взвалить на себя все, что взваливается.

— До вечера еще уйма времени, — Александр Васильевич припарковал служебный транспорт и повернулся к Владимиру. — Осмотрим местность на предмет разломов. Вас прошу пользоваться оборудованием, при обнаружении разлома докладывать мне, ничего не предпринимать лично, даже если на ваших глазах из него полезет какая-нибудь тварь. Понятно?

Колчак обладал весьма деятельным характером, склонным к организации кипучей деятельности, где бы он ни находился и чем бы ни занимался. Его энтузиазм неизбежно распространялся на всех, с кем он имел дело. Судя по тому, как блестели теперь его темные глаза, Александру Васильевичу не терпелось броситься прямо в самое пекло. Нельзя было его в этом упрекнуть: работа такого характера действительно позволяла почувствовать себя не только живым, но и все еще нужным, что в их обстоятельствах было, пожалуй, особенно важно. Как там было: в пасть твари не прыгать? Что ж, теперь ясно было, что Феликс Эдмундович знал коллегу лучше, чем могло показаться.

— Понятно, — вздохнул Владимир, которому пока не довелось принять хоть сколько-нибудь деятельного участия в закрытии даже самого завалящего Прорыва, всякий раз оставаясь лишь безмолвным свидетелем и вечным учеником.

— Мы не знаем, что это за артефакт, поэтому не сможем заранее нанести необходимые Знаки на места разломов, если они обнаружатся, — Александр Васильевич извлек из заваленного дамскими визитками и другими трофеями бардачка нечто, отдаленно напоминающее дозиметр. — Поэтому действовать придется параллельно с детьми. Как только они начнут читать, я опознаю артефакт по тексту и пойму, какие Знаки необходимо будет нанести. Начнем с наиболее явных разломов, их я беру на себя, вам оставляю более мелкие. Не оскорбляйтесь, Владимир Оскарович, я не имею права допускать вас до более существенной работы, пока вы не получите разрешение от командования.

Владимир молча взял аппарат и вышел, на ходу настраивая его на обнаружение разломов, которые могли бы быть опасными при третьем уровне прорыва. Когда небесный город только начинал строиться, разломов было совсем немного, и в основном они были крупными. С течением времени их становилось все больше, потому как никто ничего с этим не делал, и в результате весь мир превратился в разбитое стекло, испещренное змейками трещин. Владимир не знал только, что пугает его больше: то, что стекло может вот-вот разбиться в принципе, или то, что через эти разломы уже сейчас легко проникает так много тварей, против которых оружие становится бесполезным все чаще. В том числе — небесное оружие, которое до этого осечек не давало.

Судя по треску прибора, в этой местности разломы располагались так же, как и в городе в целом. Множество небольших трещин, слишком маленьких для того, чтобы через них могли пройти крупные объекты, слишком узкие для того, чтобы их можно было попытаться расширить с той стороны. Владимир обходил территорию медленно, задерживаясь на каждом шагу по нескольку секунд. В его практике уже случались осечки, когда прибор показывал наличие аналогичных разломов, оператор шел дальше, а потом оказывалось, что прибор просто не успевал среагировать на внезапный Прорыв. Заканчивалось это всегда одинаково: тела оператора никто больше так и не видел. Он до сих пор не встречал ни одного незакрытого Прорыва, и твари никогда не уходили дальше точки выхода, но и того, что оставалось, было вполне достаточно для того, чтобы быть более внимательным, чем те, кому не посчастливилось стать кормом для тварей.

Владимир сделал небольшую передышку. Голова немного кружилась. С одной стороны, это было нормально в его ситуации, когда в разломах бурлила смешивающаяся энергия двух разных миров. В такой реакции организма было нечто схожее с метеозависимостью, когда в ответ на солнечные вспышки люди испытывают головные боли, тошноту, перепады давления и прочие великолепные вещи. С другой стороны, такая чувствительность могла стать как преимуществом, так и причиной, по которой он никогда не продвинется дальше. Потому ли ему не предлагали прежде участвовать в закрытии “настоящих” Прорывов? Потому ли Александр Васильевич всячески оберегал его и следил, чтоб он близко не подходил к пространству, где проводились оперативные действия?