И теплится огонь во тьме

Акт 1

Нет в мире ничего более понятного и банального, чем свет.
Он приходит с рассветом, каждый раз, что бы ни происходило – свет всё равно приходит, как бы сложно ни было, всегда взойдёт солнце!
***
Кейл был паладином. И многие из его товарищей со временем службы возненавидели орден и свет. Теперь образ солнца вгонял их в тоску и печаль. Многие из них беспробудно пили.
Но не Кейл. Он всего три года как паладин, один из самых ранних птенцов, что занял свой низший четвёртый ранг в иерархии паладинов.
Другие воины приходили к этому лишь к годам двадцати. А вот Кейлу на прошлой неделе исполнилось семнадцать лет.
Немного же правда?
Однако за три года службы маленький паренёк послушник вырос во что-то... в кого-то достаточно мрачного. И на лице и теле его прибавилось шрамов.
А он всё так же был достаточно красив, и лишний раз старался не светить перед окружающими своими белокурыми кудрявыми локонами, вечно пряча их в грязный засаленный подшлемник. Он смущался без конца, собственной красоты и юности, ибо несоответствие того, что он видел в отражении, и того, что ощущалось на душе, просто разрывало мальчик на части. Как оставаться лицом ребёнком, а душой кровавым подонком?

Сейчас Кейл тренируется в замковом донжоне. Двери залы широко распахнуты. В помещении лёгкий смог от десятков курилен. Пахнет сандалом и магнезией.
Четверо воинов стоят квадратом, одетые в холщовые рубахи и кожаные штаны с поясами, на которых висит различного вида оружие.
Настоящее, боевое.
В центре квадрата, что образуют эти четверо, сражается Кейл и паладин старше него в два с половиной раза.
Цвейгель уже достиг седых волос на висках, и живот его выпирал основательно вперёд. Глаза лихие, на груди рыжая колбаса, сплетённая из грязной сальной бороды – он сильно оброс, и явно волосы его с четверть века не бывали в руках цирюльника.
Но тем не менее Цвейгель имел и своё достоинства, и даже некоторое очарование. Одной рукой держа миниатюрный стальной щит, а второй рапиру, он из раза в раз отводил в сторону прямые удары Кейла.
Правды ради Цвейгелю не давалось это легко. Грязная холщовая рубашка со спины насквозь промокла.
В зале несмотря на сандал и распахнутую настежь дверь, попахивало мокрым грязным хряком.
— Куда же ты гонишь, Паря... — роптал Цвейгель, пытаясь уследить за своим протеже.
Но Кейл будто не слышал его. Держа в руках простой обоюдоострый меч, он вновь и вновь, прямым ударом бил в Цвейгеля, сверху вниз: коротко, хлёстко.
Рапира отводила удар.
Новый выпад.
Лёгкий уворот.
Снова удар.
У Кейла светлые волосы, цвета ржи. У него простые карие глаза. На носу веснушки, солнце его нежно целовало... и шрам на носу, иза этого дышит он с небольшим хрипом, но помимо тяжёлого дыхания и чуть вспотевшего лба, Кейл не выдаёт никакой усталости, точно так же как и никаких эмоции.
Он словно и ни здесь, он словно думает о своём.
При этом дерутся то боевым оружием, Цвейгель уже едва держится, тут ошибка может стоить отрубленной конечности, замешкайся и не отведи удар...
Только что Цвейгель с трудом поймал клинок Кейла на край щита, тот пусть и обит сталью, но внутри то деревяшка, и при ударе клинка, тот выбил из щита сноп искр и пару щепок... появилась трещина.
Цвейгель кирнул другим:
— Останавливайте этого балбеса! Он мне руку оттяпает скоро!
Другие вмешались, кто-то схватил Кейла за руку, тот словно только тогда и опомнился. Огляделся по сторонам недоверчиво, посмотрел на тех, кто его держал, несколько даже осуждающе.
Отдёрнул руки.
Его спрашивают:
— Кейл, что происходит с тобой, брат?
А он не отвечает. Его всё раздражает вдруг жутко. Уходит. Из донжона. В своей келье натягивает доспехи. Полный набор: кольчуга, дублет, наплечники, наручи и наколенники. Стальная юбка, простой шлем с вилочным обзором, берёт щит, с выбитым на нём знаком солнца и уходит в келью настоятеля.
Там сидит сухонький старичок. Невысокого роста, бритый и лысый, шамкает губёхами.
— Хочу податься в вольные, и отречься от службы — с порога заявляет Кейл.
— Что, прости сын, мой... — опешивает старичок.

— Хочу уйти отсюда, навсегда и на службу возвращаться больше не хочу… никогда.
Кейл остановился напротив старика, тот подскочил с резного кресла, на котором сидел, и за которым писал какие-то бумаги. Они встретились глазами, и Кейл продолжил, слова лились из него сами собой, словно всегда были наготове.
Хотя если честно, это было для него шоком, он никогда не помышлял уйти из монастыря, и служил паладином честно и праведно, вот уже три года, но мысли об этом... последние месяцы они без конца терзали его голову, без конца ему становилось паршиво в этих стенах, и невольно он понял это только сейчас. Он больше не хочет быть паладином, он больше не хочет служить церкви!
Его откровение вызвало в настоятеле оглушительную потерянность и... тишину.
Старик жевал свою нижнюю губу, смотрел то на Кейла, то на стены, то в окно своей башни.
— Знаешь, мой мальчик, — наконец выдавил из себя он. — Ты бы подумал ещё на досуге немно…
— Я уже всё решил настоятель. Пути назад нет. Позвольте мне уйти.
— Но так просто это не делается, ты в лоне церкви с шести лет! Мы много вложили в тебя! Воспитали тебя! Научили пользоваться силой света, как клирика! Дали боевые навыки, как рыцарю! Мы не можем просто отпу…
— Раз просто не можете, то отпустите по сложному. Неужели выхода нет?
Старичок вновь зашамкал губами. Задумался. А затем подошёл к столу, покопался в кипе бумаг, нашёл что-то конкретное, вчитался, вновь посмотрел на Кейл.
— Ну хорошо, я дам тебе задание, которое внушает мне самому ужас. И которое я откладывал для всех остальных, не зная, как подступиться. Это будет долгий путь, который займёт несколько месяцев, но если ты выполнишь это задание, то я обращусь к иерархам, и они возможно… рассмотрят согласие на твой отпуск.

Акт 2

В одной далёкой деревне случилось несчастье. Сначала вымер весь скот, затем стали погибать и люди. Никто не мог понять в чём дело, никто не мог найти причину мора. Но постепенно, когда-то огромное поселение, вымерло. Люди стали болтать, словно там поселилась ведьма, могучая, злобная, и молодая.

Они сожгли на костре восемь девочек, от одиннадцати, до семнадцати годов. Все девственный, все чисты, все с длинными чёрными волосами и холодными синими глазами.

Почему местные руководствовались такой логикой, никто так до сих пор и не понял.

Но факт заключается в том, что поселение выжило, и мор прекратился.

Сейчас этот город называется Парма.

Там красиво, спокойно. Но недавно вновь начался мор.

В том городе есть одна наша небольшая часовня, при ней святой отец Августин. Дослужился аж до первого ранга, и слово его святое сильно, но не пожелал он примкнуть к иерархам церкви и остался на своей родине. Вот уж какой год, он живёт в Парме, ему, к слову, недавно исполнилось сто семь лет, что для служителя его уровня обычное дело.

Я хочу отправить туда тебя, Кейл, потому что есть подозрения, словно действительно тёмная сила имеет место быть в этом городе. И что много лет назад, когда Парма была ещё деревенькой, и сжигали на костре девочек, всё же зерно истины было в этом, но не дожгли, настоящую ведьму тогда не нашли, а она затаилась и все эти годы жила, давала своё тёмное потомство, и кто-то из её отродья сейчас вспомнил тёмные ритуалы бабки, и вновь набирает силу.

Ведьмы всегда очень коварны, Кейл. И мало кто из других паладинов, имеет боевой опыт равный твоему, и чутьё. За те три года, что ты с нами, у тебя было больше тринадцати заданий, каждое из которых, пусть и не все они прошли удачно... ты выдержал с честью, и мужеством, достойным паладина не то что младшего четвёртого ранга, а как минимум второго, коли уж не верховного... но ты молод, и это сильно бросается всем в глаза. А ещё…

Уж прости меня за эти слова, но ты, не годишься в воины света! Слишком много в тебе тёмного, Кейл. Ты сам знаешь, что твоя прабабка была ведьмой, что многие из твоих дальних родственников были сожжены, или утоплены другими людьми, и пусть ты сирота, что попал в лоно церкви и был взращён праведником, тьма живёт в твоём сердце, и не деться никуда от этого, не сбежать.

И... оно ведёт тебя, как ведёт всех нас.

Твой бог будет с тобой, но истина такова, что ты действительно должен уйти, в первую очередь ради себя. Я знал, что этот момент настанет, но не знал, что так скоро, потому сильно растерялся.

Я отправляю тебя в Парму, и даю это письмо с собой, что бы ты перечитывал его время от времени, чтобы вспоминал и имел твёрдую опору своим стремлениям, чтобы знал, что всё не просто по наитию, что это не блажь.

Тебя ведёт твоё сердце, Кейл!

Я был твоим настоятелем долгие три года. И они прошли для тебя очень нелегко...

В Парме разберись с ведьмой. И отец Августин, властью словом, дарованную ему господом и чином первого ранга, отпустит тебя в мир. Ты лишишься большей части своих способностей, но при этом будешь свободен в своих стремлениях и убеждениях, и сможешь следовать пути, который выберешь сам.

С любовью и светом, благословляю тебя в путь, Кейл.

Твой настоятель, отец Боэтий Четвёртый, за чином и рангом второй.

Кейл это письмо четвёртый раз перечитывал. Под тусклым дневным светом осеннего солнца, сидя в повозке, то под мокрым тентом, в который барабанил дождь. Под мерный стук лошадиных копыт о камни дорожного тракта. И скрип телеги.

Очередная кочка, новый тычок под зад, и Кейл сменил позу, принялся перечитывать письмо в пятый раз.

Его что-то в этом письме бесконечно смущало, и он никак не мог понять что.

Толи тон отца Боэта, которого он всю жизнь звал просто стариком, и с которым никогда в добрых отношениях не был, и тонна такого радушного в живую, а не на письме, никогда от почтенного старца не слышал, и слышать не мог, тот отличался присквернейшим нравом!

И в очередной раз перечитав письмецо, Кейл вдруг осознал, что с ним всё же было ни так…

А не так было всё! Начиная с того, что письмо ждало его в повозке. Под лавкой, на которую он уселся, у самой ноги, что-то зашуршало, когда он только-только располагался в повозке. Он тогда недоумённо нагнулся и обнаружил письмо... скреплённое печатью солнца, всё как полагается. Он открыл его впервые и принялся читать. Уж день прошёл с его отправления, и только сейчас в голову ему втемяшилось, что письмо это отец Боэтий никогда не писал.

Быть этого просто не могло.

Но при этом написано оно от его имени…

А значит тот, кто это сделал, имел ввиду некие познания. Касаемые должности пресвятого отца. Его ранга. А также весьма достоверными и полными сведениями о нём, что касается уже самого Кейла, хорошо осведомлён.

И вот тут уже возникают вопросы. Потому что Кейл фигура маленькая, почти незначительная, и знать о нём могли разве что служители церкви! При этом так же и условия его задания, о котором ему сообщил отец Боэтий лично, могли знати исключительно высокопоставленные служители, потому что скорость с которой это можно было провернуть, а именно узнать всё, написать письмо, и подкинуть его...

Ох, тут либо высокопоставленный ранг замешан из церковников, либо сам господь бог руку приложил!

При это Кейл не мог не посмеяться над красивыми словами, что как кружево оплетали мысли и разум. Составитель письма был красноречив, талантлив, и совершенно старика не знал.

Ибо тот, при описании задания выразился куда как проще:

— В дальнем захолустье есть город Парма; что как куча дерьма под глазами отче, но северная и далёкая, поэтому вонь до нас не особо долетает… в общем, вдруг люди стали дохнуть в Парме, есть подозрения на ведьму. Ты поезжай и разберись. За пару месяцев управишься, а там и свобода, о которой так радеешь, остолоп!

И ВСЁ! Ничего более. Дело сделал и вали.

А тут размазали чернила вместе с патокой, слова аж слипаются! Ужас...