Идеальная мишень для мажора

1.1

ДЕМЬЯН

Дверь спорткомплекса с противным скрипом поддаётся под моим напором. Внутри пахнет резиновыми матами, потом и дорогим ароматизатором, которому все равно не удается ничего перекрыть — стандартный коктейль для такого места. Я поправляю спортивную сумку на плече, чувствуя, как приятно ноют мышцы. Утренняя тренировка выжала из меня все соки. А теперь предстоит тренировать мелких сопляков, которые точно добьют меня. А завтра еще и чертова учеба начинается. Чтоб ее.

Лифт медлит, будто издевается. Я прижимаюсь к холодной металлической стене, чувствуя, как усталость наливает мышцы свинцом. Резкий звук открывающихся дверей возвращает меня в реальность. Шаг внутрь. Кнопка десятого этажа. Облокачиваюсь на зеркальную стенку, уже представляя, как через пару минут буду строить своих сорванцев, которые несмотря на то, что боятся меня, все равно умудряются чудить. Хотя чему удивляться. Я таким же был.

Дверцы начинают сходиться.

И вдруг в лифт врывается девушка.

Пиздецки красивая девушка.

Длинные чёрные волосы, рассыпавшиеся по плечам, будто шёлковый водопад. Пухлые губы, слегка приоткрытые от быстрого дыхания. Она резко тыкает пальцем в кнопку двенадцатого этажа, и я замечаю её руки — изящные, с длинными, острыми коготками бордового цвета.

Мой взгляд скользит ниже. Она невысокая, но, блять, какая же у нее фигура. Узкие чёрные легинсы обтягивают округлые бёдра, крохотный спортивный топ оставляет открытым плоский живот с заметными мышцами пресса. Грудь полная, соблазнительно приподнимающаяся с каждым вздохом. Однозначно троечка. Загорелая кожа, шелковистая, будто полированная, переливается под тусклым светом ламп. Раньше я эту сочную малышку здесь не видел. Скорее всего недавно сюда пришла. И судя по горяченькой фигуре она наверняка занимается какой-нибудь гимнастикой или танцульками.

— Новенькая? — хрипло произношу я, привлекая ее внимание. — Не видел тебя здесь раньше.

Когда она поворачивается ко мне, меня нахуй прошибает током.

Ярко-синие глаза, холодные, как арктический лед, но с искоркой где-то внутри. Прямой, чуть вздернутый носик, от которого так и хочется провести пальцем вниз, к пухлым, сочным губам. Они блестят каким-то вишневым блеском, словно только что облизнуты. Пышные ресницы, густые, будто накладные, но я чутьем понимаю — натуральные. И скулы… черт, эти скулы! Выточенные, высокие, такие, что даже Анджелина Джоли бы позавидовала.

Молодая Меган Фокс в своем прайме. Только гораздо горячее.

Жду, что она сейчас от меня разомлеет и тут же начнет строить глазки, воркуя со мной. Но к моему удивлению она лишь хмыкает и отворачивается. Хмыкает, блять. И отворачивается, будто я — пустое место.

Я замираю.

Она меня… проигнорила?

— Эй, ты немая что ли? Я тебя вопрос задал вообще-то.

— Не горю желанием на него отвечать, — холодно откликается эта снежная королева.

Чего блять?

Я привык к другому. Девчонки обычно млеют, когда я на них смотрю. А эта… эта снежная королева даже бровью не повела.

Хотя не стоит удивляться. Такая горячая штучка, как она, явно не обделена вниманием мужского пола поэтому и привлечь ее внимание тяжело.

Но тут лифт дергается, раздается тревожный щелчок — и мы резко останавливаемся между восьмым и девятым этажами. Лампочки гаснут, только аварийный свет продолжает тускло мерцать.

Опять.

В шестой раз за этот месяц.

Обычно это меня бесит.

Все-таки приличный спорткомплекс, где занимаются детишки богатеньких отпрысков, а лифт починить никак не могут. Однако сегодня это как некстати вовремя.

— Что такое? Почему не едем? — хмурится эта милашка, удостоив меня своим взглядом.

— Лифт застрял, — пожимаю плечами. — Минут через десять-пятнадцать заработает. Это здесь в норме.

— Что значит десять-пятнадцать минут? У меня занятие начнется через пять минут! — возмущается она.

— Не у тебя одной, — хмыкаю я, опускаясь на корточки. — Но пока кто-то не заметит, что лифт не работает, нас не вызволят. Так что падай. Знакомиться будем.

Горячая незнакомка лишь брезгливо поджимает губы и отворачивается от меня. Вот сучка.

Решаю побыть джентельменом, что на меня не очень-то и похоже. Снимаю с себя спортивную олимпийку от очень известного бренда за несколько десятков косарей. Кидаю ее на пол и хлопаю по ней, приглашая эту жгучую брюнетку присесть.

— Присаживайся, олимпийка чистая, сегодня только надел, — уверяю ее, стараясь взять ее своей харизмой, но ни в какую.

— Спасибо, я постою, — холодно отзывается она.

— Да брось, хорош ломаться, нам тут торчать еще нормально так.

Без толку. Она все также стоит, уперевшись в двери лифта. Тяжело вздыхаю, начиная раздражаться. Ненавижу сложности.

Поднимаюсь с пола и поднимаю свою олимпийку, отряхиваю ее. Приближаюсь к этой хладнокровной незнакомке. С усмешкой подмечаю, что вблизи она совсем крохотная. Едва достает мне до плеча. Девчонке то, что я приблизился, явно не нравится. Вон вся напрягается, хмурится и выпрямляется как струна на гитаре.

1.2

Хмуро оглядываю толпы первокурсников, которые толкаются, пытаясь пробраться к своей группе. Меня в том числе задевают ни один раз, отчего я раздраженно вздыхаю. Как же я ненавижу толкучку. А еще ненавижу чертово первое сентября.

Поворачиваюсь и, наконец, замечаю своего друга, вальяжно вышагивающего ко мне навстречу и расталкивая всех первашей.

— Ну наконец-то, — говорю я и пожимаю ему руку. — Серый, я уж думал, ты меня на произвол судьбы здесь кинуть решил.

— Ну ты чего, Дёмыч, как я могу на последнем курсе своего друга бросить? — состроив грустное выражение лица, протянул Хитров. — Я не могу предать своего любимого, — хлопая длинными ресничками, как какая-то девчонка, восклицает он.

— Фу, Хитрый, давай без этой мерзости, — морщусь я, не перенося, когда друг изображает из себя какую-то телку. — И так тошно, еще ты добиваешь.

Он, явно довольный реакцией, громко ржет как лошадь какая-то. Хотя даже она и то поприличнее будет.

— А че это ты не в настроение? Ты находишься в самом лучше месте на свете! Можно сказать, в родном доме, — шутит этот придурок, заставляя меня закатить глаза.

— Хорош хрень нести, бесишь.

— А ты чего раздраженный такой? Не выспался?

— Серый, еще слово и я тебе въебу.

— Туше! — смеется друг, ни капельки не пугаясь. — Что случилось, дружище? Отец с утра мозг выклевал?

— Да лучше б он, — тяжело вздыхаю я. — Вчера такую соску встретил. Просто закачаешься.

— Ну и? Забортавала она тебя что ли? — усмехается друг.

Поджимаю губы, ничего не отвечая. Но друг попал в точку. Она и впрямь меня отшила. Впервые меня отшили. Такого не было никогда в моей жизни. И это здорово подпортило мне самооценку.

— Че, реально отшила что ли? — округлив глаза, переспрашивает Хитров. — Да иди ты, Вершинин! — начинает ржать как умалишенный.

— Захлопнись, придурок. Иначе реально вмажу.

— Самого Демьяна Вершинина девушка отшила. Это что-то из разряда невозможно! — продолжает глумиться он. — Это что это за богиня такая, раз она тебя сочла недостойным? — спрашивает он насмешливо.

Отворачиваюсь, раздраженно сжимая кулаки и со злостью думая об этой пигалице, которая мне покоя не давала весь прошлый день и всю чертову ночь.

Я ведь хотел вновь удачу попытать и еще раз к ней подвалить. Только вот после занятия ее не застал. Даже спрашивал у охранника, как давно ушла эта чертовка. А этот тупица даже и не понял, о ком я говорю. Идиот, как вообще можно пропустить мимо глаз такую красотку.

Внезапно глазами натыкаюсь на нее. Ту самую стерву, с которой застрял в лифте. Она уверенной походкой, виляя от бедра, в своей коротенькой юбочке и сверху расстегнутой рубашке с ослабленным галстуком направляется к группке первокурсников. Темные, шоколадные, волнистые локоны развеваются на ветру, а худенькие, оголенные ножки уверенно ступают на высоченных каблуках, ни капельки не шатаясь.

Черт подери. Сегодня она даже сексуальнее, чем вчера. Такая горячая и пленительная, что так и тянет прорваться сквозь всю эту толпу прямо к ней и впиться в пухлые губы жарким поцелуем, а потом схватить ее под упругий, подкаченный зад и унести нахер в свою берлогу. И больше никогда ее оттуда не выпускать. Присвоить ее лишь себе. Сделать своей игрушкой.

— А вот и она, — ухмыляюсь я, уже расписывая план действий в своей голове.

— Кто? Та, кто тебя бортанул? — смотрит по сторонам любопытный Серега. — Где она стоит?

— Вон, среди первашей тусуется, — указываю пальцем на эту милышку, стоящую рядом со своей группой.

— Фу, блять! Она же страшная уродина! Нахуй ты к ней вообще подкатывал? — восклицает друг, презрительно морщась.

Что несет этот придурок? Перевожу взгляд в ту сторону, куда он смотрит и вижу мужиковатую, одетую в черные балахоны, и до жути уродливую девушку. Блять, ну какой же дебил. Реально думает, что я с такой хотя бы заговорю?

— Ты ебанулся? Куда ты смотришь?! Туда смотри! — беру его за шею и направляю его в нужную сторону. — Видишь вон ту миниатюрную длинноволосую брюнетку с охуительной фигурой?

— Е-мае, — выдыхает Хитров, пораженно замирая и буквально раздевая ее глазами. — Вот эта соска. Я бы вдул.

— Размечтался. Эта стерва нацепила на себя корону и возомнила о себе невесть что, — хмыкаю я, не переставая пожирать ее глазами. — Так что не светит тебе ничего.

— Ну слушай, Дёмыч, я даже не удивлен, что она тебя отшила. Будь я такой соской, даже бы взгляда на тебя не кинул.

— Хитрый, ты сегодня уж больно сильно нарываешься на то, чтоб быть избитым. Ты ведь знаешь, что я не шутки шучу.

Говорю я чистую правду. Однажды я уже избил Хитрова, когда он девчонку у меня отбил. Правда было это в седьмом классе. И на девчонку мне эту было, честно говоря, плевать. Но досталось ему тогда нормально так.

— Ну все-все, спокойно, братуха, — крепко похлопывает меня по плечу. — Поверь мне, эта девчонка еще сама за тобой бегать будет.

— Ты прав, — киваю я, растягивая улыбку до ушей.

И в этот самый момент эта стервочка, словно услышав, о чем мы говорим, перевела взгляд в мою сторону и застыла, округлив глаза. Явно не ожидала меня здесь увидеть. Подмигиваю ей и посылаю воздушный поцелуйчик, но натыкаюсь лишь на недовольный взгляд, полный раздражения. А после эта чертовка и вовсе мне фак показывает и отворачивается. Так, будто меня тут и нет. Рядом с собой слышу, как заходится в смехе Серега, говоря о том, что девчонка не промах. Ну а я не в силах отвести от нее взгляда, чувствую, как все внутри меня кипит от ярости и возбуждения.

2.1

МИЛА

Оглядываюсь, изучая внимательным взглядом своих одногруппников. По многим из них видно, что они детишки богатеньких родителей. Об этом кричат логотипы дорогих, люксовых брендов на одежде студентов.

Найти обычных среди них людей не получается. Видимо, я единственная в этом логове змей, кто родился в небогатой, среднеобеспеченной семье.

— Ты очень красивая, — внезапно слышу сбоку от себя неловкий комплимент.

Поворачиваюсь и вижу девушку, которая разительно выделяется среди всех студентов. А вот, кажется, и еще одна обычная студентка.

Она довольно высокого роста, крепкая, с длинными черными волосами, убранными в низкий пучок, в очках и одетая в простой, черный спортивный костюм.

— Спасибо, — улыбаюсь ей, растроганная от комплимента. — Ты тоже очень красивая.

О том, что я красивая мне говорили часто. Буквально каждый день. Будь я в обычном магазине, на улице, на учебе или в кафе. Но в основном это говорили озабоченные мужчины, преследующие свои цели, поэтому слышать от девушки такое гораздо приятнее.

— Угу, — бурчит она, отводя взгляд. — Меня Настя зовут, — протягивает свою большую ладошку с черными, короткими ногтями.

— Милана, — киваю ей, отвечая на рукопожатие. — Приятно познакомиться.

— Мне тоже, — скромно улыбается она.

Оглядываюсь по сторонам, осматривая университет, в котором буду учиться ближайшие четыре год. И внезапно натыкаюсь на него. Того незнакомца из лифта, слишком много позволившего себе.

Он смотрит прямо на меня и ухмыляется при этом так плотоядно, словно хищник, готовящийся напасть на свою добычу.

Черт возьми, кто мог бы подумать, что он учится в лучшем вузе страны?! Я думала, что таким отбитым придуркам здесь не место! Хотя, он наверняка один из избалованных мажоров, которые просто так занимают чужие места, не собираясь учиться.

Распрямляю плечи и задираю подбородок выше, высокомерно на него смотря. Нельзя дать ему понять, что я напугана. Он и так вчера опустил меня ниже некуда.

Надо признаться, тогда в лифте я чертовски испугалась. Этот парень выглядел как настоящий, озабоченный маньяк, которому раз плюнуть взять кого-то силой. И ведь будь он более безбашенным, он бы явно это сделал. А я бы даже никак не смогла защитить себя, ведь этот парень просто чертовски огромный. Высокий, два метра точно, накаченный и широкоплечий настолько, что наверняка в проход заходит боком. Ну и судя по тому, на каком этаже он вышел в спортивном комплексе, занимается он боевыми искусствами. Для него мои трепыхания были все равно, что слону дробина.

Показываю ему фак, чтобы он отвернулся и не смел даже смотреть в мою сторону. На что он лишь смеется, выводя меня из себя.

Делаю несколько вдохов, призывая себе успокоиться. Я поступила в лучший университет страны, сегодня должен быть просто отличный день и никакой озабоченный придурок мне его не испортит.

В нашу группу подходит все больше и больше народа и я принимаюсь с интересом разглядывать своих одногруппников.

Внезапно чувствую дыхание за своей спиной. По телу сразу же бегут мурашки, но оборачиваться я не спешу. Знаю, кто там стоит.

— Добро пожаловать, милашка, — шепчет мне на ушко этот ненормальный. — Не думай, что я дам тебе учиться здесь спокойно, — ухмыляется и заставляет посмотреть в его наглые, дерзкие глаза.

После этого разворачивается и уходит вместе с парнем, чуть пониже его. За ним следом идет компания красивых девушек и одна из них, высокая и рыжая, испепеляет меня ненавистным взглядом. Таким, словно я ее маму убила.

Они идут ко входу в универ и перед ними все расступаются. Так, словно они свита какая-то. Элита в этом месте, а остальные лишь их жалкие подданные.

Передергиваю плечами, потирая шею, на которой все еще ощущается дыхание этого гаденыша. Делаю несколько вдохов и понимаю, что все одногруппники уперлись в меня любопытным взглядом. Причина их заинтересованности мне неизвестна. Неужели у меня на лице что-то?

— Ты что, знакома с Вершининым Демьяном?! — спрашивает блондинка с голубыми глазами, одна из одногруппниц.

— С кем? — удивленно приподнимаю брови, не понимая, о ком идет речь.

— Ну парень, который только что что-то шептал на ушко. Ты знакома с ним?

Ах вот, о ком она говорит. Вершинин Демьян. Тот самый придурок из лифта. Так, значит, его зовут.

— Не знакома, — сухо отрезаю я. — Вообще не понимаю, зачем он ко мне подошел, — вру я.

— А что он сказал тебе? — любопытно спрашивает другая девочка с ярко-розовыми волосами.

— «Добро пожаловать в университет», — цитирую его слова, опустив лишнюю для них информацию.

— Должно быть, ты ему очень понравилась, раз он снизошел до простой первокурсницы, — завистливо произносит та самая блондинка. — Хотела бы я оказаться на твоей месте.

Да на здоровье! Мне совсем не хочется быть мишенью этого тупого мажорика.

— А он что-то типа местной знаменитости? — невзначай интересуюсь я.

— Шутишь? Ты не знаешь, кто такой Демьян Вершинин?

2.2

Я пытаюсь стряхнуть с себя его руки, но тщетно — держит он слишком крепко.

— Осторожнее, Милашка, — его голос звучит низко и глухо, отчего подгибаются коленки. — Ты ведь не хочешь расшибить такое красивое личико. Жалко будет.

Вновь пытаюсь вырваться. Не выходит.

— Пусти. Иначе ты пожалеешь.

Он смеется, и этот звук заставляет пару проходящих мимо студенток обернуться и зашептаться.

— Нравишься ты мне, милашка. С характером, — он приближается ко мне еще ближе, и я невольно затаиваю дыхание. — Предупреждал же, что не дам учиться спокойно.

— Отстань, — шиплю я, сжимая ремень сумки так, что костяшки пальцев белеют. — Не лезь ко мне.

Его глаза сужаются, ухмылка сползает с лица, сменяясь на мгновение чем-то холодным и опасным. Но через секунду маска самовлюбленного мажора возвращается на место.

— Говорил же, не нужно мне дерзить, — шепчет он на ухо, и кожа покрывается мурашками. — Лучше переводись в другое какое-нибудь место, если хочешь спокойной жизни.

— Да вот еще! — возмущенно восклицаю я. — Буду я из-за такого придурка, как ты, переводиться!

— Ну тогда даже не думай, что сможешь спокойно здесь и дальше учиться, — ухмыляется этот гад и, издевательски поправив ворот моей рубашки, отпускает меня и уходит.

Я хмыкаю, не принимая его угрозы всерьез. Это лишь пустая болтовня.

Однако его слова все равно оставляют неприятный осадок. Я с силой трясу головой, словно пытаясь стряхнуть и его прикосновение, и этот мерзкий, влажный шепот. Да ну его. Все его угрозы — просто трёп мажора, который привык, что мир крутится вокруг него.

Дорога до работы проходит как в тумане. Я смотрю в окно автобуса на мелькающие улицы, но не вижу их. Вместо этого перед глазами стоит его лицо — наглое, с хищной ухмылкой и темными глазами, в которых горит непоколебимая уверенность в своем праве на всех и вся. Меня это бесит. Бесит до дрожи в коленях. Бесит то, как он прикоснулся ко мне, как шептал на ушко, как смотрел, будто я его собственность. Но больше всего бесит то, что я не могу выбросить его из головы.

Входя в двери спортивного комплекса, я уговариваю себя успокоиться и больше не думать о нем.

Работа помогает отвлечься. Десять пар детских глаз, доверчивых и восторженных, — лучшее лекарство. Я показываю базовые позиции, поправляю маленькие ручки и ножки, ловлю ритм музыки и улыбки своих учениц. Здесь, в зале, пахнущем деревом и детством, нет места Демьяну Вершинину с его наглой ухмылкой.

Но стоит только закончиться занятию, и в тишине раздевалки мысли возвращаются снова. Я ловлю себя на том, что в сотый раз прокручиваю нашу встречу на лестнице, придумывая язвительные ответы, которые не смогла выдать тогда, от неожиданности и злости. Это унизительно. Почему он имеет такую власть надо мной?

Весь вечер, пока я еду домой, готовлюсь к завтрашнему учебному дню, его образ преследует меня. Он как заноза в сознании. Я злюсь на него, на его наглость, на его угрозы. Но в глубине души, под всем этим возмущением, копошится крошечный, неприятный червячок страха. А что, если это не пустые слова? Что, если он действительно может сделать мою жизнь в университете невыносимой? Но я отметаю эти мысли, считая их всего лишь бредом избалованного мажора.

Я ложусь спать с твердым решением выкинуть этого человека из головы. Он не стоит ни одной моей мысли.

Следующее утро встречает меня прохладой и пасмурным небом. Я настраиваюсь на учебный лад. Автобус подвозит меня к университету, и я с новыми силами направляюсь к парадному входу, готовая начать день без всяких Вершининых.

Но едва я поднимаю глаза на широкое каменное крыльцо, как сердце мое проваливается куда-то в пятки и замирает.

Он стоит там. Демьян.

Он не просто стоит — он центр притяжения всеобщего внимания. Его мощная фигура в идеально сидящем кожанке кажется еще массивнее. Но это не главное.

Главное — огромный, роскошный букет в его руках. Не просто охапка цветов, а настоящее произведение искусства — бордовые и белые розы, упакованные в изящную бумагу и шелковые ленты. Он выглядит нелепо и одновременно пугающе величественно с этим букетом, который кажется чужим в его сильных, больше приспособленных для кулачных боев, руках.

И он смотрит прямо на меня. Его взгляд, наглый и уверенный, ловит мой еще на подходе и теперь не отпускает, словно пригвоздив к месту.

Вокруг шепчутся. Девушки провожают букет взглядами, полными зависти и обожания.

Я застываю в нескольких шагах, не в силах двинуться с места. Все мои вчерашние решения, вся злость и презрение мгновенно испаряются, сменяясь полной растерянностью. Что ему нужно? Что значит этот букет? Это какая-то новая, изощренная насмешка?

Демьян медленно, не спеша, сходит с крыльца навстречу. Его шаги твердые и властные. Он останавливается передо мной, заслоняя собой весь мир, и протягивает цветы.

— Милана, — произносит он, и его голос звучит не так, как вчера, — без насмешки, почти серьезно. Только в глубине глаз плещется все тот же опасный огонек. — Прими этот букет в знак моего восхищения. И в качестве извинений за вчерашнюю… резкость.

Я смотрю то на него, то на этот нелепый, дорогой букет, не в силах найти слов. Воздух вокруг гудит от любопытных взглядов. Я чувствую себя актрисой на сцене, которая забыла свою роль.

3.1

ДЕМЬЯН

Я скучающе, почти отрешенно наблюдаю за выпивающими четверокурсниками, которые ведут себя как ебанутые, отрываясь по полной программе. В воздухе висит густая смесь дорогого парфюма и алкоголя — знакомый аромат на подобных вечеринках.

Время уже безнадежно перевалило за три часа ночи, и потихоньку эти придурки начинают успокаиваться. Их дикие пляски сменяются усталым гулом, и они, словно стадо, собираются в тесный круг, тяжело плюхаясь в мягкие кресла и лениво потягивая остатки алкашки. Я остаюсь в стороне, в тени, чувствуя привычную волну превосходства и скуки.

— Марин, ну что, принесла? — раздается голос Кабанова, одного из моих одногруппников. В его тоне слышится нетерпеливая, хищная жадность.

Губы Марины растягиваются в самодовольной ухмылке.

— Ну конечно, — хмыкает она с видом королевы и с театральным пафосом достает из своей дизайнерской сумки ту самую, до боли знакомую ярко-розовую папку, уродливо усыпанную блестками.

Я невольно морщусь, и мои глаза ощущают физическую боль от этого ядерного, кричащего цвета. Ритуал начинается.

Каждый год, по идиотской традиции, Марина, будучи дочкой ректора нашего университета, с важным видом достает инфу с досье на первашей из обычных, нищенских семей. И потом наши парни начинает с азартом торгашей на рынке разбирать девчонок, споря на них, как на скаковых лошадок. Смысл их убогой забавы прост до тошноты: сначала влюбить в себя, очаровать, а потом — публично опозорить, добиваясь того, чтобы жертву вытурили из универа с позором. Никто здесь не хочет пачкать глаза видом бедности. Для них это грязное пятно на безупречной картине их жизни.

Я в этой тупой херне никогда не участвую. И на то есть две железные причины. Во-первых, для меня это было бы слишком просто, до смешного. Ведь каждая встречная девчонка, будь она из высшего света или из глухой провинции, буквально обливается водопадом глупого восторга, едва замечая мой взгляд. Во-вторых, встречаться, даже притворно, с девчонками, которые выглядят как настоящее убожество, мне до одури не хочется. А абсолютно все эти нищенки, судя по прошлым папкам, похожи больше на уродливых, перекореженных существ, словно сошедших с экранов дешевого хоррора «Поворот не туда». На таких у меня даже не встанет, хоть ты тресни.

— Да, не густо в этом году, — расстроенно, почти брезгливо вздыхает Кабанов, лениво перелистывая страницы. — Даже не знаю, кого выбрать — почти все сплошь страшненькие, серые мышки.

Я лишь хмыкаю в ответ, ни капельки не удивляясь. Мои мысли витают далеко отсюда, возвращаясь к той самой девчонке из лифта. Значит, она все-таки учится здесь. В голове вертится навязчивый вопрос: кто же ее родители? Я ни разу не видел ее ни на одной из тех закрытых вечеринок или светских раутов, где собирается вся элита, все так называемые «сливки общества». Видимо, недавно сюда переехала.

Внезапно тишину круга взрывает возбужденный возглас одного из одногруппников.

— Ну нихуя себе, а вот это уже интересный экземпляр!

Его слова повисают в воздухе, привлекая всеобщее внимание, в том числе и мое. Ажиотаж нарастает мгновенно.

— Да, вот это та еще соска, — с похотливым придыханием произносит другой, облизываясь и смотря на папку взглядом законченного озабоченного. — Даже удивительно, что среди этой бедноты затесалась такая огонь-красавица.

— Чур, моей будет! — сразу заявляет один из парней.

— Вот еще, выдумал! Я ее первый заприметил!

— Парни, да вы чего? На таких уродцев, как вы, она даже взгляда не кинет. Так уж и быть, ею займусь я, — самодовольно говорит Кабанов.

Мое любопытство, доселе дремлющее, вспыхивает с новой силой. Что за диковинную птицу они там углядели, что подняли такой шум? Неужели среди этого серого стада нашлась кто-то симпатичнее Квазимодо?

Скука мгновенно испаряется. Я неспешно поднимаюсь с кресла, и моя тень накрывает спорщиков. Легким, но не допускающим возражений движением я вырываю папку из рук Кабанова. И замираю.

Среди стандартных, блеклых фотографий я узнаю ее. Ту самую. Девчонку из лифта. Ее лицо, холодное и совершенное, смотрит на меня с анкеты одной из поступивших на бюджет.

Удивленно приподнимаю брови, и внутри меня что-то переворачивается. Не может быть. Хотите сказать, что вот эта снежная королева, что держалась со мной так уверенно и высокомерно, всего-навсего девчонка из обычной, нищей семьи? Да ну бред.

— Эту я забираю, — отчеканиваю я, и на мои губы сама собой наползает хищная, уверенная ухмылка. В глазах зажигаются холодные огоньки предвкушения.

В круге наступает тишина.

— Вершинин? — с нескрываемым сомнением произносит кто-то. — Ты ведь никогда не участвовал в наших… играх.

— Ну, на последнем году решил немного развлечься, — холодно, почти ледяным тоном произношу я, смиряя всех одним лишь предупреждающим взглядом. — Проблемы какие-то?

Кабанов, встретившись со мной глазами, мгновенно трусливо отводит свой взгляд в пол.

— Н-никаких проблем нет, Демьян, — бормочет он, поджимая губы.

— Дёма… — с обидой и ревностью в голосе подходит ко мне Марина. — Тебе правда так понравилась эта… нищенка?

Черт возьми, да. Мне чертовски, до безумия понравилась эта наглая стерва, которая посмела отшить меня, Демьяна Вершинина, как какого-то заурядного неудачника. Эта мысль жгла изнутри, рождая жажду мести.

3.2

Просыпаюсь с тяжелой головой, будто в нее кирпичей накидали. После вчерашней тусовки долго не удавалось уснуть — в башке была одна лишь Милана и план действий того, как я буду покорять ее.

Встаю с кровати, быстро собираюсь и завтракаю. Кидаю взгляд в зеркало перед выходом. Чтобы очаровать эту сучку, я должен выглядеть безупречно. Я всегда хорош, но сегодня должен быть еще более охуителен.

Подъезжаю к пафосному магазину цветов, где обычно покупаю матере цветы, которая просто тащится от них. Ей приятно получить красивый букетик, а мне вдвойне оттого, что порадовал ее. Мать у меня вообще женщина мировая. Сама, без помощи моего ублюдка-отца, открыла свой бизнес по продаже дорогой и качественной ювелирки. Да, он не такой крупный, как у моего отца, но она добилась этого сама и не зависит от него ни капельки.

Торчу там минут двадцать, как идиот, жду пока мне соберут красные и белые розы. Пятьдесят одну штуку. Хотел сначала сто одну розу взять, но эта малышка просто-напросто не удержит такой букет. Поэтому остановился на более скромном количестве.

Смотрю на готовый букет и одобрительна киваю. Выглядит неплохо.

Ну, посмотрим, как она устоит перед таким. Учитывая, что она из обычной семьи, то таких букетов наверняка не видела. Уже представляю, как в ее синих глазах сначала будет шок, а потом та самая дурацкая надежда, которую я втопчу в грязь.

Универ встречает меня своим вечным галдежом. Встаю на крыльце, прислоняюсь к колонне, скучающим взглядом окидывая всех. Студенты смотрят на меня с любопытством, а именно на мой букет. Девчонки перешептываются, гадая, кому это достанется. Я лишь хмыкаю на все эти шепотки. Явно никто не подозревает, что такой роскошный букет достанется обычной, пусть и чертовски красивой, девушке.

И тут я ее вижу.

Она идет ко входу в университет, смотря прямо с гордо поднятым подбородком и чертовски бесит меня своим высокомерным видом. Но больше всего меня бесит, что у меня башку срывает оттого, какая же она красивая.

На ней какое-то простенькое, но чертовски облегающее платье. Бордовое, короткое с длинными руками, но открытыми плечами. Ткань такая тонкая, что угадывается каждая линия тела. Плечи голые, стройные, хрупкие. А ноги, обутые в черные туфельки на высоком каблуке, выглядят просто охуительно.

Я просто зависаю. Словно меня по башке кирпичом шваркнули. В горле пересыхает, а в животе становится горячо и тяжело. Эта картинка — она, в этом платье, с ее бесящей высокомерной мордашкой — врезается в мозг, вытесняя все нафиг.

На секунду я вообще забываю, зачем пришел. Просто смотрю, как она идет, и хочу взвалить ее на плечо и нахер унести отсюда. Уединиться с ней и хорошенько распробовать каждую частичку ее манящего, сексуального тела.

Но долго это не длится. Я встряхиваюсь. Соберись, Демьян, твою мать.

Я же не какой-то чертыналцатилетка, чтобы возбуждаться от простого вида девушки в коротком платье.

Отталкиваюсь от колонны и иду наперерез. Подстраиваю все так, чтобы она подняла голову и уперлась в меня взглядом. С этими дурацкими розами.

Ее глаза, ярко-синие и обычно холодные, становятся огромными. Прямо как у того олененка из детского мультика. Смотрит то на меня, то на цветы, и в ее глазах — не привычное высокомерие, а чистейшая растерянность.

Ухмыляюсь, довольный произведенным на нее впечатлением.

— Милана, — как можно убедительнее натягиваю серьезную маску на лицо. — Прими этот букет в знак моего восхищения тобой. И в качестве извинений за вчерашнюю… резкость.

Слова извинений даются с трудом, но ради достижения своей цели я готов пойти на все.

Она вообще немеет. Стоит, как истукан, и молчит. А вокруг уже шептаться начинают, все смотрят. Вижу, как ей неловко. Отлично. То, чего я и добиваюсь. Сейчас она вообще разомлеет и будет готова на все.

Делаю шаг ближе, вторгаюсь прямо в ее личное пространство. Наклоняюсь к самому уху, чувствую легкий запах вишни, исходящей от него. Черт, она даже пахнет как чертова богиня. Она вся вздрагивает от такой близости.

— Я ведь говорил, что не дам тебе спокойно жить, — шепчу так, чтобы только она услышала.

По ее спине пробегает мелкая дрожь. Ну вот сейчас она точно кинется ко мне в объятья. Но происходит совсем не то, чего я ожидал.

Она отшатывается от меня как от прокаженного чумой. Поднимает на меня злобный взгляд, отчего становятся еще горячее в таком состоянии, и говорит то, что я никак предугадать не мог.

4.1

МИЛАНА

Воздух сгущается, наполненный шепотом и взглядами, которые буквально впиваются мне в спину. Этот букет, его глаза, полные самодовольной уверенности. Он явно ждет, что я сейчас расплывусь в умиленной улыбке, как все эти куклы, вечно околачивающиеся вокрцг него. Но вместо этого я чувствую лишь злость и раздражение. Что-то внутри меня, долго копившееся — унижение в лифте, его глупые угрозы, его притворные извинения — прорывается наружу с такой силой, что затмевает весь страх и растерянность.

Я не беру букет. Вместо этого я резко отшатываюсь, будто он протягивает мне не розы, а гнездо змей.

— Вершинин, ты не слышал меня вчера? — мой голос звучит резко и громко, режа напряженную тишину как стекло. — Я же сказала — не лезь ко мне. Или ты не только озабоченный, но и глухой? — ядовито выплевываю прямо в его холенную рожу.

Даже не дождавшись какой-либо реакции на свои слова, пытаюсь обойти его, демонстративно игнорируя протянутые цветы. Мое плечо задевает букет, и несколько лепестков бордовой розы осыпаются на асфальт.

Но уйти мне далеко не дают. Демьян цепко хватает меня за локоть свободной рукой. Даже не пытаюсь вырваться — знаю, что бесполезно бороться с его нечеловеческой силой.

— Отпусти меня, — холодно поизношу я, смотря прямо в его зеленые глаза. — придурок, — добавляю, уже не в силах совладать со своими эмоциями.

Наступает абсолютная, оглушающая тишина. Шепот стихает. Я вижу лица окружающих — округлившиеся глаза, прикрытые ладонями рты, немое непонимание. «Она сошла с ума?», «Это же Вершинин!», «Как она смеет?», «Она что, только что отшила Вершина, а потом еще и оскорбила его?» — все эти мысли читаются в их потрясенных взглядах.

Я вижу, как меняется лицо Демьяна. Его уверенная, наглая маска на мгновение рассыпается. Он замирает с протянутым букетом, его брови ползут вверх, а глаза выражают чистейший, неподдельный шок. Он явно ожидал чего угодно — смущенного румянца, подобострастной благодарности, может, даже игривого кокетства, но только не этого. Не этой холодной, обжигающей ярости.

И тут по толпе проносится ропот.

— Что она себе позволяет? — шипит кто-то.

— Да она просто дура! Не в своем уме! Ей Вершинин цветы дарит, а она...

— Нищебродка неблагодарная!

Слова висят в воздухе, шипящие и ядовитые. Но я уже почти не слышу их. Вся моя концентрация — на нем. На Демьяне.

Он медленно, очень медленно опускает руку с букетом. Шок на его лице тает, сменяясь чем-то тяжелым и темным. Он не смотрит на меня. Он поднимает голову и медленно, властно окидывает взглядом замерших вокруг студентов. Его взгляд — холодный, свинцовый, обещающий расправу.

И все разом замолкают.

Тишина становится абсолютной, давящей. Раньше он был мажором с цветами, объектом для обожания и сплетен. Теперь, в одно мгновение, он становится совсем другим человеком — чудовищем, которое внушает страх во все живое.

Он переводит этот тяжелый, леденящий взгляд на меня. В его глазах больше нет ни удивления, ни злости. Лишь холодное, хищное любопытство и безмолвное обещание того, что эта игра только началась.

Не говоря больше ни слова, он отпускает меня и разжимает пальцы. Роскошный букет с глухим шлепком падает у его ног. Демьян беспардонно проходится по этим красивым и наверняка жутко дорогим цветам, мигом превратив его в ничто, и, не оглядываясь, уходит, расталкивая толпу, которая расступается перед ним еще почтительнее, чем раньше.

Я стою, стараясь дышать ровно, чувствуя, как дрожат колени. Я только что публично унизила Демьяна Вершинина. Идиотка. Безумная идиотка. Я ведь сама подписала себе смертный приговор.

Но сквозь леденящий страх пробивается странное, горькое чувство удовлетворения. Он не получил того, чего хотел. Он увидел не очередную сходящую по нему с ума девушку, а ту, которая никогда и ни за что не поведутся на его хитрые уловки.

Сжимая сумку так, что пальцы ноют, я поднимаю голову выше и быстрыми шагами иду ко входу в университет, чувствуя на себе сотни глаз. Пусть думают, что хотят. Спокойной жизни у меня здесь все равно не будет. Значит, придется воевать.

4.2

Широкие мраморные ступени парадного входа остаются позади, но тяжелая дверь, кажется, не изолирует от внешнего мира, а впускает меня в его эпицентр. Воздух в холле университета густой и липкий от шепотов. Он сгущается вокруг меня с каждым моим шагом.

Я иду по коридору, и десятки глаз провожают меня. Они не просто смотрят — они сверлят, сканируют, разбирают по косточкам. Шепот плетется за мной по пятам, как ядовитый хвост.

— Смотри, это она...

— Как у нее язык повернулся...

— Алмазкина ее в порошок сотрет...

Я стараюсь смотреть прямо перед собой, вытягиваю спину в струну, но каждый шепот, каждая усмешка — это крошечный укол иголкой. Это чертовски раздражает. Я всего лишь отвергла парня, а они смотрят на меня, как на преступницу.

Аудитория 204. Я вхожу внутрь, и на мгновение разговоры стихают. Все головы поворачиваются ко мне. Я чувствую жар на щеках, но не от смущения, а от злости. Неужели у них нет других тем для разговоров?

И тут я вижу Настю. Она сидит одна за партой у окна, и на ее лице нет осуждения или любопытства. Там читается тихая поддержка. Я быстро прохожу между рядами и опускаюсь на стул рядом с ней, с облегчением откидываясь на спинку.

— Привет, — выдыхаю я, больше не в силах держать маску равнодушия.

— Привет, — ее голос тихий, но твердый. Она наклоняется ко мне. — Я видела, что произошло у входа. Это было... невероятно. Ты его просто в ноль вынесла.

Я смотрю на нее с удивлением.

— Ты видела? Но тебя же там не было.

— Все видели, Мила, — Настя тихо вздыхает и достает из кармана телефон. — Все. Смотри.

Она показывает мне страничку группу из известной социальной сети и, судя по ее названию «Самые главные сплетни МГУ» — это группа, где обсуждаются все новости нашего универа. И вот оно. Закрепленный пост на самом верху.

Видео. Качественное, снятое на современный телефон. Отлично видно и мое отшатывание, и мое лицо, искаженное гневом, и как мои слова «не только озабоченный, но и глухой?» разносятся по всему крыльцу. А потом — падение букета в лужу и уход Демьяна.

Под видео уже тысячи просмотров и сотни комментариев.

«КОРОЛЕВА!», «Да она просто не в себе, Алмазкина ее съест на завтрак», «Вершинин такого точно не спустит с рук», «Ждем продолжения!».

У меня перехватывает дыхание. Вот откуда они все так быстро узнали. Меня не просто видели. Меня снимали. Нашу небольшую перепалку с Вершининым превратили в публичное шоу для всего университета.

— Так быстро... — бормочу я, глядя на экран с ощущением, что меня раздели догола на главной площади.

— Здесь все происходит быстро, — спокойно говорит Настя, забирая телефон. — Особенно когда дело касается Вершинина. Но слушай, не обращай внимания на этих идиотов. Ты поступила правильно. Этот напыщенный индюк привык, что ему все достается с легкостью. А ты ему показала, что нет.

Ее слова — как глоток свежего воздуха в затхлой атмосфере всеобщего осуждения. По крайней мере, здесь, в этой аудитории, у меня есть один союзник.

Но осадок остается. Глубокий и горький. Я смотрю в окно на серое небо и понимаю: война, которую я мысленно объявила, только что набрала обороты. И боюсь, что совсем скоро не смогу сопротивляться.

Я еще несколько минут сижу, уставившись в стол, пытаясь переварить этот цирк. Шепот в аудитории потихоньку затихает, уступая место голосу преподавателя, который начинает вводную лекцию. Но я не слышу ни слова. В голове крутится только одно.

Я поворачиваюсь к Насте, которая уже открыла тетрадь и приготовилась конспектировать.

— Насть, слушай, — шепчу я, наклоняясь к ней. — Откуда ты вообще так уверенно обо всем этом говоришь? О Вершинине, о сплетнях в этом универе.

Настя на секунду замирает, ее рука с ручкой зависает над бумагой. Она медленно откладывает ручку и поворачивается ко мне. Ее темные глаза за стеклами очков смотрят серьезно.

— Потому что я знаю, — тихо говорит она. — Я знаю Демьяна, знаю его компанию, знаю всех этих людей. Я видела их ни раз.

Я смотрю на нее, не понимая. На ее простой черный спортивный костюм без единого логотипа, на ее скромный пучок, на отсутствие макияжа.

— Но... где? Ты же не похожа на тех, кто тусуется на их вечеринках.

Уголки ее губ дрогнули в слабой, почти невесомой улыбке.

— Мои родители — Анастасия и Владимир Поляковы. Владельцы сети клиник «ПоляМед».

Я замираю. «ПоляМед» — это имя на слуху даже у меня. Это одна из крупнейших частных медицинских сетей в стране, синоним элитной медицины. Я смотрю на Настю, на ее доброе, чуть неуверенное лицо, на ее практичную одежду, и мой мозг отказывается складывать этот пазл.

— Ты... шутишь? — выдыхаю я. — Но ты же... ты не такая. Ты нормальная.

Она тихо смеется, но в ее смехе нет обиды.

— А какой я должна быть? С накаченными губами, в платье за полмиллиона и с постоянным выражением снобизма на лице, как та рыжая Алмазкина? — Она пожимает плечами. — Мои родители построили бизнес с нуля. Они выросли в простых семьях и научили меня ценить людей, а не их кошельки. Все эти тусовки, показуха... Это не мое. Мне комфортнее вот так. — Она указывает рукой на свой костюм. — И да, я встречала Вершинина. На благотворительных балах, на открытиях новых филиалов. Он, конечно, не помнит меня в лицо — я не из тех, кто лезет в центр внимания. Но я его прекрасно помню. И его манеру общения с теми, кого он считает «ниже» себя.

5.1

ДЕМЬЯН

С тупой, слепой яростью луплю по груше, выбиваю из себя всю дурь, скопившуюся за этот адский, бесконечный день. Отчаянно хочу выплеснуть наружу, выжечь каленым железом все эти чертовы, ядовитые эмоции, что разъедают изнутри, не давая ни секунды покоя. А виной всему она — чертовая, горячая стервочка с невъебенным самомнением, которая въелась в мой мозг, как наваждение.

— Здрасьте, Демьян Александрович!

Голоса пацанов выдергивают меня из плена оглушающего гнева. Я бросаю взгляд на истерзанную грушу, которую явно стоит заменить после моих всплесков, и разворачиваюсь к ним. Передо мной стоят трое сопляков, глядящих на меня с немым, глупым восхищением. Видать, видели мое жалкое представление. Обычно их восторженные взгляды тешат самолюбие, но сегодня, сквозь кипящую внутри ярость, они вызывают лишь тошнотворное раздражение.

— Чего приперлись так рано? — процеживаю я сквозь стиснутые зубы, пренебрегая всякими приветствиями, с трудом сдерживаясь, чтобы не зарычать.

— Так до тренировки десять минут, — слишком бойко рапортует Пашка, главный заводила.

— Ну и чего столпились, как козлы на выпасе? Бегом в раздевалку! Кто на минуту опоздает — сотню отжиманий получит! — выпаливаю я, с наслаждением вкладывая в слова всю накопившуюся злобу.

— Яснопонятно, тренер сегодня не в настроении, — пробурчал Игорь, самый смелый из них.

— А ну, помалкивай, Соколов! — рявкаю я, и мальчишки, словно испуганные тараканы, шустро кидаются к раздевалке. — Совсем обнаглели, — шиплю я им вслед, чувствуя, как трясутся руки.

Всему виной она, сучка, которая не лезет из башки, которая унизила меня, отшила как последнего неудачника на глазах у всего универа! Черт подери! Еще никто и никогда не унижал меня так, как сделала сегодня эта нищенка! И этого я никогда не забуду и отомщу стерве с лихвой.

Спустя десять минут все восемь моих подопечных, которых я гоняю пять раз в неделю, выстраиваются передо мной в шеренгу. Я медленно, тяжелыми шагами, прохожу вдоль строя, изучающе, почти бешено вглядываясь в каждое лицо. Ищу, на ком можно сорвать зло, выместить всю эту чертовщину, что клокочет внутри. А она, зараза, так и пылает у меня в груди раскаленным углем, сжигая остатки самообладания.

И нахожу. Замечаю свежие, малиновые синяки на физиономиях Воронина и Завьялова. Зная, что эти двое — лучшие бойцы в группе — терпеть не могут друг друга, все сразу становится кристально ясно. Подрались. Идеальный повод.

— Завьялов, Воронин! А вы чего это такие разукрашенные? — ехидно, с притворным спокойствием, интересуюсь я, чувствуя, как закипает ненависть — и к ним, и к себе, и к ней. Оба вздрагивают и уставляются в пол, словно виноватые щенки. — Опять выясняли отношения, сосунки?

В обзывательствах и строгости я не стесняюсь. Без этого — никак. Не удержать буйный нрав этих пацанов. Мой тренер, бывало, мог и леща отвесить так, что искры из глаз сыпались. Так что я с ними еще по-отечески мягок — руку никогда не поднимал. Но сегодня внутри так гадко, что хочется кричать до хрипоты.

— Я вам что говорил, придурки? Драться только на ринге! Какого хрена вы опять своевольничаете?! — ору я, с животным наслаждением выплескивая на них свою ярость, всю ту боль, что оставила после себя Милана. — Молчите? Страх весь потеряли? Сейчас верну! Упали-отжались, пятьдесят раз! А потом для вас отдельная, жесткая программа будет.

Тренировка получается и впрямь садистской. Выжав из пацанов все соки, до последней капли, я отправляю их в раздевалку и сам иду в душ. Ледяные струи воды должны смыть пот и остудить пыл, но образ Милы вновь появляется в голове, отчего я раздраженно рычу, ударяя кулаком по стенке душевой. Этот сексуальный образ въелся под кожу, в самое нутро, сводя меня с ума.

Не осознавая до конца, что делаю, я поднимаюсь на двенадцатый этаж. Тот самый. Там, где находится хореографический зал. Где, возможно, застану ее. Сердце колотится где-то в горле, гневно и тревожно.

Дверь в зал приоткрыта. И я застываю на пороге, как вкопанный, затаиваю дыхание.

Она здесь. Музыка — томный, чувственный, дьявольский ритм — льется из колонок. И она... она словно парит. Высокие каблуки делают ее ноги бесконечными, а каждое движение бедер, каждый взмах руки, каждый изгиб запястья — это чистое, доведенное до автоматизма, до боли желанное искушение. Она танцует одна, глядя на свое отражение в зеркале, полностью отдавшись музыке. Это не та злая, ядовитая фурия, что оскорбляла меня утром. Это другая. Сексуальная, уверенная, недосягаемая и от этого еще более ненавистная и манящая.

И черт возьми, у меня моментально и предательски встает. Кровь тяжелым, густым молотом бьет в голову, смывая остатки ярости и оставляя лишь одно — жгучее, неконтролируемое, удушающее желание. Желание и ненависть, сплетенные в один тугой узел.

Я отступаю в тень коридора, прислоняюсь к прохладной стене, пытаясь остудить пылающую кожу, и наблюдаю за ней, за тем, как свет играет на ее шее, на опасном изгибе спины. Эта сука, эта ведьма... Что она творит со мной?

Музыка не смолкает, но танец обрывается. Резко, на полуслове, как обрезанный ножом. Ее тело вздрагивает, словно от удара током. Широко распахнутые синие глаза, в которых читается шок, а за ним — мгновенная, животная настороженность, уставляются прямо на меня, прожигая темноту. Она замирает, грудь быстро, часто вздымается под обтягивающим топом, выдавая ее страх.

5.2

Она, словно очухавшись, начинает отступать. Медленно, завороженно, не сводя с меня глаз, отходит на шаг, потом на другой. Ее спина натыкается на холодную стену, и она замирает, словно птица, прижатая к стеклу. Отступать больше некуда.

— Ты... что ты здесь делаешь? — ее голос, обычно такой уверенный и звонкий, сейчас — всего лишь сдавленный шепот. В нем дрожит испуг, и эта дрожь сладостно отзывается во мне.

Я приближаюсь вплотную, нарушая ее личное пространство. Мое тело почти касается ее, я чувствую исходящее от нее тепло, сладкий вишневый аромат, от которого срывает башку, слышу ее учащенное, сбитое дыхание. Хищная, широкая ухмылка расползается по моему лицу.

— А что, смотреть на то, как ты соблазнительно двигаешься, нельзя? — говорю я низким, обволакивающим голосом, глядя на ее манящие губы. — Танцуешь ты пиздецки сексуально. До мурашек. У меня даже встал.

Прежде чем она успевает что-то ответить, я резко упираюсь ладонью в стену прямо над ее плечом, загораживая ей путь. Вторая рука находит опору с другой стороны, и вот она уже в ловушке, припечатана между моими руками, заключена в клетку из моего тела и гнева.

— Вершинин... отойди, — ее попытка звучать твердо проваливается, превращаясь в жалобную мольбу. Она пытается оттолкнуть меня, упираясь ладонями в мою грудь, но ее усилия — что щенячий писк. Ее худенькие руки бессильны против моих мышц, налитых адреналином и яростью.

Я лишь глубже вжимаю ее в стену, чувствуя, как ее хрупкое тело сковывает страх. Она вырывается, но это бесполезно. Ее паника лишь сильнее разжигает меня.

Наклоняюсь ниже, так близко, что наши лбы почти соприкасаются. Она замирает, ее синие глаза, расширенные от ужаса, пойманы моим взглядом. В них я вижу свое отражение — искаженное злобой и желанием.

— Ты унизила меня, — произношу я тихо, почти ласково, но каждое слово падает, как камень. — Прямо перед всем универом. Назвала озабоченным. Отшила, как какого-то жалкого придурка.

Я делаю паузу, давая ей прочувствовать всю тяжесть этих слов, всю глубину своей ненависти.

— И ведь это был уже второй раз, — мой голос снова становится жестким, стальным. — Сначала в лифте... а потом в универе, на глазах у всех. Ты снова и снова пытаешься меня унизить. Хотя я предупреждал тебя, чтобы ты не вела себя как высокомерная сучка. Но ты сделала по-своему, и такое... я просто так не могу простить, — я прижимаюсь к ней еще ближе, чувствуя каждый изгиб ее сексуального тела. — Я возьму то, что так сильно хочу. Я возьму тебя.

Ее глаза расширяются от ужаса, губы приоткрываются, чтобы что-то сказать, но я не даю ей шанса.

Мои губы грубо прижимаются к ее губам, заставляя ее отшатнуться. Сначала она замирает в шоке, затем начинается отчаянная борьба. Ее руки бьются о мою грудь, ногти впиваются в кожу через тонкую ткань футболки. Она пытается оттолкнуть меня, повернуть голову, но я лишь сильнее прижимаю ее к стене, ловя ее губы снова и снова.

Ее губы мягкие, упрямые, они сопротивляются, сжатые в тонкую линию протеста. Но я неумолим. Моя рука скользит в ее шелковистых волосах, мягко, но твердо удерживая ее голову в нужном положении. Я чувствую вкус ее помады — что-то сладкое, фруктовое, и этот вкус сводит меня с ума.

Она издает приглушенный звук протеста, но он теряется где-то между нашими губами. Ее тело продолжает вырываться, каждый мускул напряжен в сопротивлении. Но с каждым ее движением, с каждой попыткой вырваться, моя хватка становится только крепче. Я впиваюсь в ее губы с новой силой, заставляя их поддаться, разомкнуться под напором моего языка.

И тогда спустя некоторое время ее сопротивление начинает таять. Ее тело все еще напряжено, но борьба из него уходит. Ее губы, еще мгновение назад сжатые в упрямую линию, теперь размягчаются под моими. Руки, которые только что отталкивали меня, теперь беспомощно лежат на моей груди.

Я чувствую, как ее дыхание, ранее частое и прерывистое от паники, теперь срывается. Оно становится глубже, и в нем появляется что-то еще... что-то кроме страха.

Но я не останавливаюсь. Этот поцелуй — не про нежность. Это завоевание. Это месть. И я погружаюсь в него с темной, мстительной радостью, чувствуя, как наконец-то она поддается.

В скором времени я отрываюсь от ее губ. Мои легкие горят, сердце колотится как бешеное, но на моем лице — победная ухмылка. Я смотрю на нее, на ее запрокинутое лицо с полуприкрытыми глазами, на разгоряченную кожу и распухшие, влажные от моего поцелуя губы. Она выглядит абсолютно растерянной и ошеломленной.

Медленно, давая ей прочувствовать всю унизительность момента, я разжимаю руки и отступаю на шаг, выпуская ее из заточения. Она тут же опирается о стену, словно ее ноги подкашиваются, и делает резкий, ловищий ртом вдох.

— Видишь? — говорю я тихо, но так, чтобы каждое слово впилось в нее. — А говорила, что не хочешь. Но твое тело явно думает по-другому. Тебе понравилось. Ты буквально растаяла у меня в руках, Мила, — издевательски произношу ее имя, наблюдая за ее реакцией на мои слова.

Эффект мгновенный. Ее щеки, еще секунду назад бледные, заливает густой, стыдливый румянец. Она смотрит на меня с таким ужасом и ненавистью, что, кажется, воздух вокруг трещит. Ее собственная реакция, ее предательское тело унизили ее куда больше, чем я мог бы сделать это словами.

— Ты... ты животное! — вырывается у нее хриплый, дрожащий шепот.

6.1

МИЛА

Я отстраненно помешиваю ложкой клубничный чай с мятой, размазывая мякоть по стенкам кружки. Напиток, который налила мне подруга, уже давно остыл, а я так и не сделала ни глотка. И все из-за того озабоченного придурка, который посмел насильно поцеловать меня.

Я поджимаю губы, которые, кажется, все еще горят огнем, помня его грубые, властные прикосновения. Боже, ну зачем он это сделал?! И как он вообще там оказался? Почему я не заметила его раньше?

Хотя, даже если бы и заметила, избежать случившегося вряд ли бы удалось. Этот двухметровый шкаф не дал бы мне просто так уйти, не получив своего.

— Мил, ну ты чего такая задумчивая? И к чаю даже не притронулась, — пользуясь свободной минуткой, спрашивает меня Катя, протирая граненый стакан. — Рассказывай давай, что случилось!

После занятий я часто захожу к подруге в кофейню, где она работает. Катя наливает мне чай или кофе, и мы болтаем, если она не занята. Но сегодня разговаривать мне совсем не хочется.

— Да так, — отмахиваюсь я, не желая говорить об этом.

— Ну Мила! Расскажи, что случилось! Я ведь не чужой тебе человек, — подруга надувает пухлые губы.

И впрямь, назвать Катю чужим человеком язык не поворачивается. Мы дружим с самого детства, и порой мне кажется, что роднее нее у меня никого нет. Даже к родителям я не испытываю такую же привязанность, как к ней.

— Долгая история, — вздыхаю я. — Так просто и не расскажешь.

— Ну мне еще два часа работать, а гостей особо и нет, — подмигивает она. — Я вся во внимании.

— Не отстанешь, да? — обреченно говорю я, слабо улыбаясь.

— Неа! — задорно восклицает она, хихикая.

Что ж, тогда я решаюсь и рассказываю Катьке всё. Всё про этого грёбаного Вершинина. Про то, как мы столкнулись в лифте, как встретились на линейке, как он принёс тот дурацкий букет и пытался вручить его перед всем универом. И, заливаясь краской стыда, — про его наглый, захватнический поцелуй.

Реакция Кати непередаваема. Подруга ругается, не стесняясь в выражениях, несколько раз громко ахает от шока и возмущения.

— Вот же урод озабоченный! — горячится Катя, хмурясь. — Как он вообще посмел насильно тебя целовать?! Он в курсе, что это считается домогательством?! Да я бы ему такое устроила…

— Катя, проблема даже не в том, что он сделал это насильно, — перебиваю я её, снова чувствуя, как горят щёки. — А в том… что мне это понравилось. Сначала я испугалась, да. Но потом… потом мне захотелось продолжения, и я… я почти начала отвечать ему. Меня пугает именно это.

— Стоп-стоп-стоп, — качает головой она, словно не веря мне. — Повтори, я, кажется, ослышалась. Тебе... понравилось? Мила «Снежная Королева» Сергеева, которой плевать на всех мужиков на планете, получила кайф от того, что какой-то верзила прижал её к стене и силой залез своим языком в рот?

— Перестань, Кать, не настолько я хладнокровная.

— Шутишь, Мил? Да тебе за все четырнадцать лет, что я тебя знаю, признавались в любви и подходили познакомиться раз двести точно. И ты всех отшила.

— Ну уж не двести раз точно! — протестую я.

— Я не выдумываю, а лишь констатирую факты, — цокает языком Васильева.

Я пожимаю плечами, не собираясь соглашаться, хотя доля правды в её словах есть. Ко мне и правда часто подходят, мне признавались многие, и меня постоянно кто-то пытался «подцепить». Я всегда всем отказывала, ведь на первом месте была учёба, на втором — танцы. Какие-то отношения меня никогда не интересовали. До сегодняшнего дня. До того момента, пока Демьян Вершинин не вломился в мою жизнь и не перевернул всё с ног на голову.

— Так что же мне делать? — срывается у меня вопрос, полный отчаяния и смятения. — Я не могу перестать об этом думать. Эти мурашки, которые бегут по коже от одного воспоминания о его прикосновениях… А от того поцелуя… Кать, у меня чуть крышу не снесло. Я себя не узнаю.

Катя смотрит на меня очень серьезно, ее веселое выражение лица сменяется озабоченным.

— Слушай меня внимательно, Мила, — говорит она, понижая голос. — Тебе нельзя, слышишь, нельзя поддаваться этим чувствам. Никаких «мурашек»! Этот тип — опасный. Он не просто так выбрал тактику натиска и унижения. Он почуял твою слабину, твой интерес, и теперь будет давить именно на это. Он воспользуется тобой, поиграет, а потом выбросит, как тот самый букет. Ты для него — трофей. И ты не должна позволить ему себя завоевать.

Я слушаю Катю и понимаю, что она права. На сто процентов права. Это лишь игра, охота за трофей. Демьян Вершинин — хищник, а я для него — добыча, которая неожиданно показала, что поддается панике. И теперь он не отстанет.

— Ты права, — тихо выдыхаю я, отодвигая от себя холодную кружку. — Ты абсолютно права. Нужно держаться от него подальше.

Но внутри у меня все сжимается в тугой, болезненный комок.

Я откидываюсь на спинку стула, и перед глазами снова всплывает его образ. Большой, опасный, от которого по телу бегут мурашки... и от которого перехватывает дыхание.

Как же чертовски сложно не поддаваться этим внезапно вспыхнувшим чувствам. Слова — словами, логика — логикой. Но как заставить замолчать собственное тело? Как выкинуть из памяти это пьянящее, пугающее ощущение?

6.2

На следующее утро я иду в универ, чувствуя себя как на минном поле. Каждый поворот коридора, каждая открывающаяся дверь заставляют мое сердце бешено колотиться. Я жду, что из-за угла появится он – этот наглый, самоуверенный верзила, который вчера перевернул всю мою жизнь с ног на голову.

Но его нет.

Первая пара, вторая, третья… Я сижу на лекциях, напряженная как струна, и краем глаза сканирую аудиторию и коридоры. Ничего. Ни его мощной фигуры, ни этого пронизывающего, хищного взгляда.

К концу последней пары я наконец позволяю себе выдохнуть. Может, он одумался? Может, понял, что его дикие методы не работают, и отстал? Облегчение, сладкое и пьянящее, разливается по телу. Возможно, все вчерашние страхи и сомнения были напрасны.

Но расслабляться рано. Одногруппники, особенно девчонки, только и ждут повода, чтобы пристать с расспросами. И после пар они снова цепляются ко мне со своими дурацкими вопросами.

— Мила, ну расскажи наконец, кто для тебя Вершинин Демьян? Твой парень? — допытывается Лера, уже успевшая получить звание главной сплетницы в нашей группе.

— Нет. конечно! Не дай бог такой придурок будет моим парнем! — говорю я, думая совсем иначе.

— А почему он к тебе так клеится? — подключается другая одногруппница. — У вас что-то было?

Меня бесит это внимание. Бесит, что все говорят только о нем. Бесит, что я сама не могу выбросить его из головы. Я чувствую, как внутри снова закипает раздражение, смешанное с досадой.

— Ребята, отстаньте, пожалуйста, — срывается у меня, и в голосе слышна усталость. — У нас с ним ничего не было и он мне никто, больше мне вам рассказывать нечего, — вру я.

Ребята, скучающе вздохнув, отходят, мигом потеряв всякий интерес. В этот момент ко мне подходит Настя, с которой мы быстро нашли общий язык. Она смотрит на меня с пониманием.

— Все достали? — тихо спрашивает она. — Пошли в ту кофейню на углу, выпьем кофе, отдохнешь от всех.

Я с радостью соглашаюсь. Мысль о том, чтобы посидеть в тихом месте и перевести дух, кажется мне райской. Мы собираем вещи и выходим из здания.

Солнце слепит глаза. Я делаю глубокий вдох, надеясь, что остаток этого дня пройдет спокойно. Мы с Настей спускаемся по ступенькам, я что-то рассказываю, и на мгновение мне действительно становится легче.

Но мое спокойствие длится недолго.

Из тени колонн у главного входа появляется высокая, мощная фигура. Он выходит так, словно ждал именно этого момента. В этот раз, к счастью, без дурацких цветов. Его руки свободно засунуты в карманы джинсов, но во всей его позе читается готовность к действию.

Демьян.

Он преграждает нам путь, его взгляд, тяжелый и прицельный, пригвожден ко мне. Воздух вокруг мгновенно сгущается, становится тяжелым и звенящим. Он медленно вынимает руку из кармана и жестом, не терпящим возражений, указывает на Настю.

— Ты, — его голос низкий и властный, — уйди отсюда. Нам с Милой нужно поговорить наедине.

Сердце у меня замирает, а затем принимается колотиться с бешеной скоростью. Нет. Только не это. Не сейчас.

— Настя никуда уходить не будет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри все дрожит. — И мне с тобой разговаривать не о чем. А теперь уйди с дороги. У нас планы.

Его лицо мгновенно омрачается. В глазах вспыхивают те самые опасные искры, которые я уже видела в танцевальном зале.

— Ты что, не слышала, что я сказал? — его голос становится тише, но от этого лишь опаснее. — Я тебе уже говорил как-то — не смей мне дерзить. Или мне нужно снова повторить, чтобы твоя красивая головка наконец запомнила это?

Я чувствую, как по спине бегут мурашки от его тихого, пропитанного угрозой голоса. Но страха ему я показывать не собираюсь.

— Эй, — тихо, но решительно вмешивается Настя, делая шаг вперед. Ее голос дрожит, но она не отворачивается. — Не нужно так с ней разговаривать и оставь ее уже в покое. Она ведь сказала, что ей не о чем с тобой говорить.

Чувствую, как сердце сжимается от благодарности. Какая же все-таки Настя хорошая и добрая девушка. Мы обязательно станем хорошими подругами!

Однако Вершинину ее слова явно не нравятся. Демьян очень медленно переводит на нее свой взгляд. Тот самый взгляд, от которого у меня кровь стынет в жилах. Он смотрит на нее так, словно она — назойливое насекомое.

— Тебе, тупой уродке, слово не давали, — произносит он ледяным, отточенным как бритва тоном. — Так что заткнись и проваливай, пока я не сделал тебя изгоем всего универа.

Настя замирает, ее лицо заливается густой краской стыда и унижения. Ее глаза наполняются слезами. Она смотрит на меня растерянно, виновато, а затем резко разворачивается и, прикрыв лицо рукой, почти бежит прочь.

— Настя! — кричу я ей вслед, и во мне все закипает от ярости. Я пытаюсь рвануться за ней, но железная хватка, резко оказавшаяся на моем запястье не дает мне сдвинуться с места.

Я поворачиваюсь к Демьяну, и вся моя накопившаяся злость вырывается наружу.

— Какой же ты все-таки омерзительный! Как ты посмел сказать такое Насте?! Довел ее до слез, чертов придурок! Отпусти меня немедленно!

7.1

ДЕМЬЯН

Я несу ее через парковку к своему мерсу, и черт возьми, каждая ее попытка вырваться лишь сильнее распаляет меня. Она бьется, как дикая кошка, ее кулачки молотят по моей спине, но это лишь приятное покалывание для меня. В ее ярости есть какая-то дикая, первобытная энергия, которая сводит меня с ума.

Открываю дверцу и почти швыряю ее на кожаное сиденье. Она тут же пытается выскочить, но я действую быстрее. Захлопываю дверь, щелкаю центральный замок и обхожу машину, пока она дергает ручку и что-то кричит за тонированным стеклом.

Сажусь за руль. В салоне пахнет ее духами — что-то легкое, вишневое, чертовски манящее.

— Успокойся уже, — говорю я, заводя мотор. — Брыкаешься так, будто я тебя трахать насильно собираюсь. Мы просто мило побеседуем в приятном месте.

— Мне не о чем мило беседовать с таким отвратительным мужланом, как ты! — выдает она, сверкая глазами. Ее щеки горят румянцем, грудь вздымается от гнева. Выглядит чертовски сексуально.

Я лишь усмехаюсь и выруливаю с парковки. Она продолжает сыпать оскорблениями, и я терпеливо их выслушиваю. Пусть выпустит пар. Скоро она заговорит совсем другим тоном.

Я везу ее в один из лучших ресторанов города. Тот самый, куда трудно попасть без брони за месяц. Но для меня двери открыты всегда. Метрдотель встречает меня почтительным кивком и, бросив взгляд на мою спутницу, которая идет рядом с каменным лицом, смирившись, что никуда она от меня не денется, без лишних слов провожает нас в самый уединенный угол зала — в закрытую беседку с одним столиком, утопающую в полумраке и зелени.

Она плюхается на стул и скрещивает руки на груди, всем видом показывая, что находится здесь против своей воли. Игнорируя меню, она уставилась в окно.

Я делаю заказ, не спрашивая ее мнения. Лимонад, закуски, два основных блюда. Конечно, было бы неплохо выпить чего-нибудь горячительного, чтобы эта бунтарка расслабилась. Но я за рулем и мне еще тренировать сегодня малых.

Тишина, пока мы ждем заказ, становится гулкой. Мила даже не смотрит на меня.

— Ну что, — начинаю я, приступая к только что принесенным официантом блюду. — Обсудим то, что вчера произошло между нами?

Ни слова в ответ. Только презрительный вздернутый подбородок.

— Я не смог сдержаться, Милана, — говорю я, и в голосе появляются те самые нотки, перед которыми не устояла еще ни одна дура. — Когда я увидел, как ты танцуешь... Ты была нереальна. Совершенна. Как будто сошла со страниц какой-то сказки. Твои движения, твоя грация... Я смотрел на тебя и просто потерял голову. Этот поцелуй... он был спонтанным. Я не планировал этого. Но я не мог иначе. И я знаю, что тебе он понравится тоже.

Я делаю паузу, давая ей прочувствовать мои слова. Она все так же смотрит в сторону, но я замечаю, как чуть дрогнули ее ресницы.

— С самого первого дня, как я тебя увидел, я схожу по тебе с ума, — продолжаю я, наливая в голос все больше страсти и искренности, которых на самом деле не испытываю. — Ты не такая, как все эти пустышки. В тебе есть огонь, характер. Ты загадка, которую я готов разгадывать всю жизнь. Эти холодные взгляды, которые ты бросаешь на меня, лишь разжигают во мне желание. Я не могу выкинуть тебя из головы. Все мои мысли лишь о тебе.

Я протягиваю руку через стол, чтобы коснуться ее пальцев, но эта стервочка резко отдергивает руку, как от огня. Наконец-то она поворачивает ко мне лицо. И в ее глазах я читаю не растроганность и не смятение, а чистый, беспримесный лед.

— Вершинин, — говорит она тихо, но так, что каждое слово отстукивает по моему самолюбию, как молоток. — Ты закончил свой спектакль?

Я замираю. У меня даже на мгновение перехватывает дыхание. Никто. Никто никогда не говорил со мной таким тоном.

— Если закончил, то можешь оставить эти дешевые дифирамбы для кого-то другого, — ее голос ровный и холодный, как сталь. — На тех, кто ведется на подобную лажу. Я не из их числа. Ты поступил как быдло, притащил меня сюда против моей воли, оскорбил мою подругу, и теперь думаешь, что несколько сладких фраз все исправят? Ты не в своем уме. Ты мне противен. И как мужчина и как человек. И никакие сказки о «безумии» и «нежности» этого не изменят.

Я сижу и смотрю на нее. Внутри все закипает. Гнев, ярость, унижение. Эта стерва. Эта простушка. Как она вообще смеет так со мной разговаривать. Смеет отвергать меня. И смотреть на меня так высокомерно.

Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, но я заставляю себя расслабиться. На моем лице снова появляется улыбка, натянутая и злая.

— Хорошо, — говорю я, делая глоток вина. — Играем по-твоему. Но знай, Милашка... я никогда в жизни ни от кого не слышал «нет». И с тобой ничего не изменится. Ты будешь моей. Хочешь ты этого или нет.

— Да если в мире не останется ни одного мужчины, кроме тебя, я ни за что и никогда не стану твоей, — сверкает в мою сторону злобными, но такими горячими глазками. — Даже не надейся.

— Ну это мы еще посмотрим, — холодно улыбаюсь я.

Не желая и дальше унижаться перед этой высокомерной сучкой, я поднимаюсь. Кидаю на стол пару крупных купюр и ухожу.

Я обязательно влюблю в себя эту снежную королеву, чего бы мне это ни стоило.

7.2

Вечером я приезжаю на виллу к Серому. Его родители снова свалили куда-то за границу, так что мы можем оторваться по полной. Музыка бьет в уши, толпа озабоченных альфачей и гламурных куколок заполняет каждый уголок открытой террасы и бассейна. Воздух густой от запаха дорогого парфюма и дорогого алкоголя.

Я беру у проносящегося официанта бокал виски и пробиваюсь к своей касте — нашей «золотой молодежи», которая тусуется у бара. Меня тут же обступают.

— Ну что, Дем, как там твоя та красивая первашка? — тут же начинает Кабанов, мой одногруппник, хлопая меня по плечу. — Я смотрю, она вообще буйная попалась. У тебя явно с ней проблемы.

Вокруг захихикали. Я делаю глоток виски, чувствуя, как обжигающая жидкость стекает по горлу. Надо бы выкинуть эту стерву из головы, но она там въелась, как заноза.

— Какие проблемы? — отвечаю я с небрежной ухмылкой. — Всё под контролем. Девчонка просто цену себе набивает. Но это ненадолго.

— Да ну? — в разговор вступает Серега с характерным ехидством в голосе. Он облокачивается на стойку бара, и его взгляд становится насмешливым. — А по-моему, у нее неплохо получается тебя бортовать. Сначала она тебя послала и опозорила перед всем универом, а сегодня она с тобой так не хотела разговаривать, что тебе насильно пришлось ее уводить. Не сильно похоже на «всё под контролем», друг.

Тишина вокруг нашей группы становится гулкой. Несколько пар глаз с интересом уставились на меня. Я чувствую, как по спине пробегает горячая волна ярости. Блять, иногда меня пиздецки бесит Хитров. Знает ведь, как я ненавижу попадать в такие ситуации и специально их создает, гад.

— Это были вынужденные меры, — цежу я сквозь зубы, непроизвольно сжимая бокал. — У нее сложный характер. Я его ломаю. Так даже намного интереснее. Если бы была обычная девчонка, которая на меня вешается, было бы слишком скучно.

— Характер, говоришь, ломаешь? — Серый поднимает бровь и делает глоток своего пива. — А мне кажется, это она тебя успешно выводит на эмоции. Ты же в последнее время ходишь весь психованный и смотришь на эту девчонку так, словно сожрать ее готов. Признайся просто, что запал на нее.

Вокруг снова раздается сдержанный смешок. Кровь бьет в голову. Эта чертова Милана. Из-за нее я сейчас выгляжу как идиот перед всем этим сбродом.

— Я ни на кого не западал, — рычу я, уже не в силах скрыть раздражение. — Она просто строит из себя королеву. Но я все равно добьюсь своего и уже через неделю она будет моей.

— Ох, не уверен, — усмехается Хитрый, и в его глазах читается явное удовольствие от моей реакции. — По-моему, ты скорее сам в нее втрескаешься. Берегись, Дем, а то проиграешь по всем фронтам. И в споре, и по-настоящему.

Терпение, и без того натянутое как струна, лопается. Я резко разворачиваюсь к нему, отбрасывая в сторону пустой бокал. Он со звоном падает на плитку у бассейна, но грохот тонет в музыке.

— Ты у меня сейчас сам по всем фронтам проиграешь, придурок, — мой голос становится низким и опасным, рычащим. Я подхожу к другу вплотную, заставляя его оторваться от стойки бара. Воздух вокруг нас накаляется. Все затихают, наблюдая за разворачивающимся спектаклем. — Еще одно слово про нее, еще одна твоя ебучая «шутка»... и я тебе въебу так, что твои же родители с Мальдив приедут опознавать тело. Понял?

Стас замирает. Его самодовольная ухмылка медленно сползает с лица, сменяясь настороженностью. Он знает меня давно. Знает, что я не бросаю слов на ветер.

— Дем, чувак, расслабься, я же просто...

— Я не шучу, — перебиваю я его, впиваясь в него взглядом. Вся ярость, все унижение, которое во мне копилось из-за этой Миланы, теперь находит выход в нем. — Заткнись. Сейчас же.

Он отводит взгляд и поднимает руки в успокаивающем жесте.

— Окей, окей. Я понял. Перешел черту. Забудь.

Я еще секунду стою над ним, всем телом излучая угрозу, затем с силой выдыхаю и отступаю на шаг. Адреналин все еще пульсирует в висках.

— И чтобы я больше не слышал этот бред о том, что я якобы запал на какую-то нищебродку, — бросаю я уже на всю группу, окидывая их тяжелым взглядом. — Ни от кого.

Поворачиваюсь и ухожу прочь от бара, оставляя за собой гробовое молчание. Мне нужен воздух. Или еще виски. Чтобы заткнуть этот чертов голос в голове, который шепчет, что, вожможно, Серый был прав.

Но его слова, как черви, впиваются в мозг. И есть в них доля правды. Эта снежная королева плотно засела у меня в голове и даже не думает вылезать.

Нет. Так дело не пойдет. Нужно менять тактику. Если сладкие речи и грубая сила не работают... Значит, нужно найти другой подход. Более изощренный.

Я смотрю на танцующую толпу, но вижу только ее — ее холодные глаза, которые смотрят на меня с высокомерием и омерзением и упрямо сжатые губы, что так кайфово было целовать.

Я найду способ и тогда она от меня точно потеряет голову.

Я отхожу к краю террасы, опираюсь на перила и сжимаю их так, что костяшки белеют. В ушах все еще стоит гул от собственной ярости. Чертов Серый. Чертова Милана.

Позади слышатся легкие шаги на каблуках, а через мгновение чьи-то руки обвивают меня сзади за талию. К щеке прижимается нежная кожа. Я чувствую знакомый сладковатый аромат духов.

8.1

МИЛА

Я пятый раз перечитываю один и тот же абзац в учебнике по теории английского языка, но слова не складываются в смысл. Они просто плывут перед глазами бессвязной вереницей, а в голове, словно заевшая пластинка, крутится один и тот же момент.

«...Ты будешь моей. Хочешь ты этого или нет».

Его голос, низкий, уверенный, пропитанный этой дьявольской убежденностью, отзывается в памяти, заставляя сердце бешено колотиться. Я сжимаю пальцы, впиваясь ногтями в ладони. Нет. Нет. Нет. Это просто слова. Пустые, наглые слова мажорного придурка, который не привык, что ему отказывают.

Но почему тогда они так въелись в меня? Почему я чувствую этот странный холодок страха и... чего-то еще, чего не хочу признавать?

Я пытаюсь сосредоточиться на формуле, но вижу его лицо — насмешливый взгляд, хищную ухмылку. Вспоминаю его грубые губы на своих, его железную хватку, с которой он прижимал меня к стене. И этот предательский трепет, который пробежал по мне тогда, когда я... когда я почти ответила.

«Чего бы мне это ни стоило».

Что это значит? Что он задумал? Опять зажмет меня где-то в уголке? Преподнесет огромный букет цветов? Или вообще похитит прямо перед всеми, как и сегодня? Внутри все сжимается в тугой, тревожный комок. Я не боюсь его. Я... я просто в ярости. Да. Именно так. Я сгораю от злости. И больше ни от чего.

Внезапно на мое плечо ложится чья-то рука.

Я взвизгиваю от неожиданности и резко оборачиваюсь на стуле, сердце готово выпрыгнуть из груди. За мной стоит Артем, мой шестнадцатилетний брат, и довольно ухмыляется, довольный эффектом.

— Испугалась? — он смеется.

— Артем! — выдыхаю я, прижимая руку к груди. — Какого черта?! Нельзя стучаться?!

— Я стучался, — пожимает он плечами, его ухмылка становится шире. — Раз пять. Но ты не отзывалась, так что я решил войти. Случилось что-то, раз ты так долго игнорить меня?

Я отворачиваюсь к учебнику, стараясь скрыть дрожь в руках и свое смятение. Черт. Я действительно ничего не слышала. Настолько погрузилась в свои мысли об этом... этом придурка.

— Ничего. Просто задумалась, — бурчу я, делая вид, что снова вчитываюсь в текст.

— О чем это ты так задумалась, что аж в другой вселенной зависла? — не унимается Артем, подходя ближе и заглядывая мне через плечо. — Домашку делаешь?

— Артем, отстань, пожалуйста, — говорю я, и в голосе слышится раздражение, которое я не могу сдержать. — Мне надо заниматься.

— Да ладно тебе, — он не унимается. — С тобой что-то случилось? С тех пор, как ты в универ пошла, сама не своя стала. Тебя эти ублбдки мажористые задирают? — серьезно спросил Тема, вмиг посуровев.

В груши разливается тепло оттого; что мой, пусть и младший брат, стремимся защитит меня. Но от такого, как Вершинин, меня ничто и никто уберечь не сможет. Поэтому я даже и не думаю о том, чтобы рассказать об этом хоть кому-нибудь в семье.

— Да нет, никто меня не обижает, — отмахиваюсь я, стараясь придать лицу безразличное выражение. — Просто устала. Иди уже, не мешай.

Артем смотрит на меня с сомнением, но, видя, что я не настроена разговаривать, наконец, отступает.

— Ладно, ладно, не буду твою великую задумчивость тревожить, — говорит он, направляясь к двери. — Только если что, я рядом и ты можешь в любой момент рассказать мне, если кто-то тебя обидит.

Он выходит, и комната снова погружается в тишину. Но спокойствие не возвращается. Я смотрю на учебник, но снова вижу его. Слышу его. Чувствую его взгляд.

«Ты будешь моей».

Я с силой хлопаю книгой, отодвигаюсь от стола и закидываю голову на спинку стула, закрывая глаза. Нет. Это просто слова. Всего лишь слова.

Дверь скрипит. Я открываю глаза и вижу, как Артем снова заглядывает в комнату, уже без ухмылки.

— Кстати, забыл сказать, — его голос становится тише, более серьезным. — Я отцу только что звонил. Судя по всему, он сегодня не в духе. Что-то на работе, видимо, случилось. Так что, если не хочешь лишних проблем, лучше к нему не подходи. Предупредил.

Сердце на мгновение замирает, а затем начинает биться чаще, но на этот раз по другой причине. Не в духе. Это значит — хмурый, раздражительный, готовый взорваться из-за любой мелочи. Знакомая, тяжелая атмосфера, которая сгущается в доме, словно грозовой фронт.

— Поняла, — тихо отвечаю я, и мое собственное смятение будто отступает, сменяясь привычной, выученной осторожностью. — Спасибо, что предупредил.

Артем кивает и наконец закрывает дверь.

Я остаюсь одна. Мысли о Демьяне, такие навязчивые и яркие, теперь кажутся далекими, почти неважными на фоне этой другой, реальной угрозы. Я медленно выдыхаю и снова открываю учебник. Нужно делать уроки. Нужно вести себя тихо. Все как всегда.

Слова Артема повисают в тишине комнаты тяжелым грузом. Папа сегодня не в духе. Усталая, горькая усмешка сама собой наползает на мои губы. А когда он вообще в духе? Особенно когда дело касается меня.

С Артемом — другое дело. Сын, наследник, продолжатель фамилии. К нему претензий минимум. Ну, подумаешь, учится кое-как, гуляет допоздна — мальчик, с него и спрос другой. А я... я должна быть идеальной. Безупречной дочерью, которая не дает ни малейшего повода для осуждения.

8.2

Я не сплю всю ночь. Бордовые розы, стоящие в ведре в углу моей комнаты, словно дразнят меня своим совершенством, своим дорогим, удушающим ароматом. Каждый лепесток — напоминание о его наглости, его уверенности, что он может купить все, что угодно. В том числе и меня.

В голове рой различных мыслей, которые не дают мне спокойно уснуть. То, как он узнал мой адрес, зачем он послал этот букет и слабости, и для чего, в конце концов, я нужна ему.

К утру ярость во мне созревает, кристаллизуется в холодный, острый как бритва план. Он хочет играть? Хочет поразить меня своими деньгами? Хорошо. Он получает ответ. Такой, чтобы запомнил надолго.

Сегодня я решаю податься во все тяжкие. Из шкафа я извлекаю короткое, облегающее черное платье, которое купила на распродаже и ни разу не надела. Не было повода. Оно идеально сидит, подчеркивая каждую линию моей натренированной фигуры. Туфли на высоком каблуке, благодаря которым я, обделенная ростом, становлюсь гораздо выше. Я тщательно наношу макияж — стрелки, дымчатые тени, бордовые губы. Я смотрю в зеркало на свое отражение — холодную, сексуальную, опасную незнакомку. Не совсем подходящий образ для универа,идеальное оружие, чтобы унизить этого зазнавшегося гада.

Букет и корзина со сладостями, эти символы его покупной власти, становятся частью моего плана. Нести эту тяжесть в общественном транспорте немыслимо. Приходится вызывать такси. Сумма за поездку заставляет сжаться мое студенческое сердце, но это необходимая жертва. Война требует вложений.

В университете я заранее выясняю, где у него первая пара. Я прохожу по коридору, чувствуя на себе десятки взглядов. Шепотки. Удивление. Мое платье, моя уверенная походка, этот вызывающий букет в руках — все это заставляет студентов вокруг шептаться.

И вот я вижу его. Он стоит в кругу своих приятелей, таких же избалованных мажоров, закинув голову назад и громко смеясь над чьей-то шутке. Он выглядит таким самодовольным. Таким уверенным в своей победе.

Этот вид придает мне последнюю порцию решимости. Я направляюсь к нему, отчеканивая каждый шаг на каблуках. Звук моих шагов заглушает гул голосов. Его друзья замолкают, уставившись на меня. Он оборачивается.

Увидев меня, его ухмылка на мгновение замирает. В его глазах мелькает удивление, быстрая оценка моего вида, и… да, признание. Признание того, что я выгляжу чертовски сногсшибательно. Это именно то, что мне нужно. Свести его с ума моим видом. И удается мне это на ура.

— Забери свои подачки, Вершинин, — звучит мой голос, холодный и звенящий, как лед. — Мне от тебя ничего не нужно.

И прежде чем он успевает что-то сказать в ответ, я с силой швыряю ему в лицо этот огромный, пахнущий роскошью букет. Бордовые розы бьют его по щеке, рассыпаются, лепестки летят на пол. Затем я поднимаю корзину и высыпаю ее содержимое ему под ноги — дорогой шоколад, изысканное печенье, баночки чая, все это катится и разбивается по грязному полу коридора.

— И не смей больше присылать что-нибудь подобное, — говорю я, глядя на него сверху вниз, хотя он на голову выше. — А уже тем более, ко мне домой.

Наступает абсолютная тишина. Его друзья немеют. Сам Демьян стоит, усыпанный бордовыми лепестками, с выражением полнейшей, неподдельной ошарашенности на лице. Он явно не ожидал такого. Наверняка, еще ни одна девчонка не проворачивала с ним подобного.

А Вершинин на ошибках вообще не учится. Я ведь не повелась на его букет цветов в первый раз, с чего он решил, что теперь я должна расплыться лужицей у его ног. У этого мажора напрочь отсутствуют хоть какие-то мозги. Все, что у него есть — это толстая пачка денег его папочки, которые, по его мнению, решают все. Однако мне на все эти подарки и его деньги абсолютно все равно.

Я выдерживаю паузу, давая ему и всем свидетелям прочувствовать весь позор момента. Затем, не сказав больше ни слова, я резко разворачиваюсь и ухожу прочь. Я иду, грациозно виляя бедрами, чувствуя, как каждый мускул в теле напряжен от адреналина и торжества. Голова высоко поднята. Я не оглядываюсь. Чувствую, как все смотрят мне вслед. Как Вершинин пожирает меня своими глазами. И в них явно не только ярость, но и желание. Желание, которому никогда не суждено сбыться.

Никогда, — говорю я себе, выходя на улицу и чувствуя, как солнце слепит глаза. Никогда и ни за что я не влюблюсь в этого мерзавца. Никогда.

Но глубоко в груди, словно ядовитый червячок, шевелится что-то тревожное. Воспоминание о нашем страстном поцелуе. Его губы на моих. Грубые, властные, но такие… чувственные. Тот поцелуй, который заставил затаить дыхание дыхание, все тело предательски задрожать и выжег все остатки разума. И этот чертов трепет, который пробежал тогда по коже, тот, что я сейчас, в ярости, пытаюсь задавить в себе, все еще внутри. Очень глубоко, но с каждым разом он все сильнее и сильнее порывается вырваться наружу. И от этого еще страшнее.

9.1

ДЕМЬЯН

Я закидываю голову и опрокидываю в себя виски. Он обжигает горло, но не может сжечь позор, который пылает у меня на щеках. Я сижу в полумраке дорогого бара, в моем любимом углу, но сегодня даже привычная атмосфера роскоши не приносит утешения. Перед глазами снова и снова, как заезженная пластинка, прокручивается утро.

Она. В этом чертовом платье, от которого у меня перехватило дыхание. Ее ноги на этих шпильках. Ее взгляд — ледяной, смертоносный. И эти ее слова, которые резанули по слуху острее любого ножа. А потом… потом этот полет бордовых роз. Удар по лицу. Лепестки, усыпавшие грязный пол. Рассыпанный шоколад, растоптанное печенье.

Никто. Никто за всю мою жизнь не позволял себе такого. Ни одна дура. А эта… эта нищебродка умудрилась унизить меня уже дважды. Сначала во дворе универа, а потом перед всей группой. Ну и перед всем универом, учитывая то, что какая-то сволочь умудрилась заснять это на видео и выложить в группу сплетен нашей шараги.

Рядом злорадно хихикает Серега, потягивая коктейль.

— Ну что, Дем, — начинает он, и в его голосе слышится неподдельное удовольствие. — Как ощущения впервые в жизни быть отшитым девушкой? Девчонка, видать, с характером. Первая, кто тебя вот так, по полной, опустила. Два раза подряд причем.

Я сжимаю стакан так, что стекло вот-вот треснет. Поворачиваю к нему голову, чувствуя, как по скуле дергает нерв.

— Хитрый, отъебись, — рычу я, и голос звучит хрипло, не своим тембром. — Не до тебя.

— Да я что, я же тебя поддержать хочу, — разводит он руками, но ухмылка не сходит с его лица. — Просто думал, ты у нас спец по укрощению строптивых. Ан нет. Выходит, ключик не подобрал. Или, может, не с той стороны подходишь?

В висках начинает стучать. Кровь приливает к лицу. Этот придурок явно наслаждается моим провалом.

— Я сказал, закрой ебало, — мой голос становится тише, но опаснее. Я смотрю на него прямо, и он на секунду отводит взгляд.

— Ладно, ладно, не кипятись, — бормочет он, по-дружески хлопая меня по плечу. — Просто констатирую факт. Ты ее неправильно клеишь, Дем. С самого начала. Думаешь, нахрапом возьмешь? Или подарками задаришь? Да она на твои деньги срать хотела, это же очевидно.

Что-то внутри меня с грохотом обрывается. Терпение, и так висящее на волоске. Я резко хлопаю ладонью по столешнице, отчего звякают бокалы.

— А как, блять, по-другому?! — выкрикиваю я, уже не скрывая ярости.

— Она как стена гребаная! Ничего на нее не действует! Сила не работает, подарки не работают! Что мне теперь, ползать перед ней на коленях?!

Серый смотрит на меня, и его ухмылка наконец сменяется каким-то странным, оценивающим выражением.

— А ты попробуй, — говорит он просто. — Для начала извинись перед ней. За тот случай в лифте.

— Я уже извинялся, — фыркаю я. — Не помогло.

— А ты извинись по-настоящему, Демыч, — хмыкает друг. — Раскайся в содеянном и предложи стать сначала друзьями. Скажи, что она тебе очень интересна. Рано или поздно рыбка клюнет на крючок.

Я откидываюсь на спинку кресла, с силой выдыхая. Его слова повисают в воздухе, такие же нелепые и чужеродные, как и сама эта ситуация.

Стать друзьями. Сказать, что она мне интересна. И тогда она клюнет.

Чушь собачья. Как она может клюнуть на такое, когда я буквально предложил ей все, о чем любая нормальная девчонка может мечтать! Роскошь, статус, мою благосклонность! А она… она швырнула это мне в лицо. В прямом смысле.

Но где-то в самой глубине, сквозь гнев и унижение, пробивается холодный, неприятный червячок сомнения. А что, если… что если этот болван Серега прав? Что если я с самого начала выбрал не ту стратегию? Что если эта «снежная королева» как раз-таки из тех редких экземпляров, которым не важны подарки, деньги и статус?

Я снова наливаю виски. Рука дрожит. Нет. Нет, черт возьми. Я Демьян Вершинин. Я не отступаю. И если будет надо, то даже сменю тактику, лишь бы заполучить ее. Выиграть спор, заодно и проучить эту стерву.

Но с каждым разом образ ее разгневанного, прекрасного лица, ее ледяного взгляда и… и того, первого поцелуя, который сводил меня с ума, не уходит. Он там, в голове. И вышибить его оттуда не получается. И это меня чертовски пугает.

9.2

На следующий день я стою у входа в небольшую студию, чувствуя себя полным идиотом. В руках у меня букет — на этот раз скромный, из белых кустовых роз, без вычурной пафосности. И пакет с дорогими конфетами.

Думаю, сегодня она все это точно примет. Ведь я решаюсь послушаться совета Хитрого и искренне извиниться перед ней, а затем попытаться не спеша сблизиться. Глупейший план, но другого у меня нет.

Дверь в зал приоткрыта. Доносится тихая, мелодичная музыка и звонкие детские голоса. Я заглядываю внутрь.

И замираю.

Она там, в центре зала. В обтягивающих леггинсах и коротком, которые идеально подчеркивают ее сочную фигурку. Длинные, черные волосы собраны в небрежный хвост, благодаря чему все ее красивые черты лица видны лучше. И от этого она еще прекраснее. Либо это оттого, что она улыбается. Не той ледяной, насмешливой ухмылкой, которую я видел раньше, а по-настоящему. Широко, светло, с лучиками легкий морщинок у глаз. Она что-то объясняет маленькой девочке, поправляя ее руку, и ее движения полны такой нежности и терпения, что у меня что-то странное сжимается внутри.

— Раз-два-три, девочки, молодцы, продолжаем в том же духе! — ее голос звучит тепло и ободряюще.

Я наблюдаю, как она руководит группой этих малышек, и не могу оторвать взгляд. Здесь она другая. Совершенно другая. Нет той стервой, что швыряла в меня цветы, и нет той сексуальной куколки, грациозно танцующий на вымоченных каблуках. Сейчас она… мягкая. И кажется будто красивее в сто раз.

Какое-то дурацкое, неподконтрольное тепло разливается у меня в груди, а на губы сама собой лезет какая-то идиотская улыбка. Я с силой трясу головой, заставляя себя взять себя в руки. Нужно держать голову холодной и не втягиваться в это дерьмо по уши.

Но это не работает. Я любуюсь ею, и мне приходится себе в этом признаться. Каждым ее изящным движением, каждым поворотом головы, каждым звуком ее смеха. Я думаю о том, какая же она чертовски красивая, и ненавижу себя за эти мысли.

Наконец, занятие заканчивается. Девочки, словно стайка воробьев, с визгом бросаются к ней, обнимая ее за ноги. Она смеется, гладя их по головкам.

Именно в этот момент я вхожу внутрь.

Ее взгляд метается ко мне, и улыбка мгновенно испаряется с ее лица, сменяясь настороженностью и холодом. Все ее тело напрягается.

— Ой, а кто это? — прощебетывает одна из девчонок, уставившись на меня большими глазами.

— Это ваш парень, Милана Викторовна? — подхватывает другая, хихикая.

— Какой он красивый!

Милана густо краснеет. Я вижу, как по ее лебяжьей шейке разливается краска стыда и раздражения.

— Девочки, нельзя задавать такие бестактные вопросы взрослом, — поучительным тоном говорит она, пытаясь направить их к выходу. — Идите в раздевалку, ваши мамы уже ждут.

Но малышки не унимаются, продолжая с интересом разглядывать меня.

Вот он, шанс заполучить расположение Милы. Нужно подружиться с ее ученицами. Я делаю шаг вперед, доставая пакет с конфетами.

— Привет, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально непринужденно и дружелюбно. Я улыбаюсь девочкам. — Хотите конфетку?

Их восторгу нет предела. Я раздаю каждой по роскошной, огромной конфете, и их маленькие личики просияют. Авторитет завоеван мгновенно.

— Спасибо! — хором прощебетывают они, смотря на меня уже как на доброго волшебника.

— А теперь, юные леди, — говорю я, приседая на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне. — Сделайте мне одолжение? Оставьте нас с вашей прекрасной учительницей наедине всего на пять минуточек. У нас очень важный разговор.

Они переглядываются, потом смотрят на Милу, которая стоит, словно громом пораженная, и дружно кивают.

— Ладнооо, — протягивает самая высокая из них с видом заговорщицы. — Пошли, девочки!

И они, весело хихикая, высыпают из зала.

Дверь закрывается. В зале воцаряется тишина, напряженная и звенящая. Я медленно выпрямляюсь, встречая ее взгляд. В ее глазах читается ярость, недоверие и вопрос. Милана стоит, скрестив руки на груди, и ее взгляд острее отточенного лезвия.

— Ты что здесь делаешь, Вершинин? — ее голос тихий, но каждый звук в нем звенит холодной сталью. — И что тебе опять нужно? Я вчера все тебе сказала все предельно ясно.

Я делаю шаг вперед, протягивая ей букет и пакет со сладостями. Мои пальцы сжимаются вокруг стеблей чуть сильнее, чем нужно. Унизительная роль просителя дается мне невыносимо тяжело.

— Я… принес тебе это.

Она даже не взглядывает на подношения. Ее руки остаются плотно скрещенными.

— Забери свои вещи. Я же говорила, они мне не нужны.

Внутри все сжимается в тугой, злой комок. Чертовка. Прямо выводит меня из себя своим равнодушием. Но я не сдаюсь. Глубоко вздыхаю, заставляя мышцы лица расслабиться, и смотрю ей прямо в глаза.

— Я пришел извиниться, Милана, — говорю я, и в голосе, к моему собственному удивлению, звучит та самая искренность, к которой я стремился. — По-настоящему.

Ее брови чуть приподнимаются. В ее глазах мелькает неподдельное удивление, смешанное с недоверием. Даже я сам чувствую, насколько это нехарактерно для меня.