Идеальная совместимость

Глава 1

2222 год

Тея

– Вы обвиняетесь по пункту первому пятой статьи Акта приоритетной совместимости, – монотонно вещает комиссар Управления общественным балансом, глядя на меня поверх уродливых допотопных очков. И, пожалуй, это единственные слова, способные меня отвлечь от безуспешных попыток установить оборвавшуюся в момент задержания связь с Подпольем.

– И о чем же… О чем эта статья? – уточняю заискивающе. А ведь мне бы не пришлось ничего уточнять, не отключи этот гад мой чип. В нарушение всех, мать его так, установленных советом Первого круга правил.

Не спеша мне объяснять в чем конкретно я обвиняюсь, комиссар берет паузу, которую кто-то менее подготовленный мог бы списать на банальный машинный регламент. Я же без сомнения считываю другое.

Чтобы посильнее меня помучить, комиссар снимает очки, дует на них и неспешно протирает линзы замызганной тряпочкой.

– Пункт первый статьи пятой, – наконец, произносит он, – гласит: умышленное уклонение лица, признанного генетически приоритетным, от исполнения репродуктивной обязанности, установленной в целях поддержания общественного баланса, квалифицируется как дезертирство в форме биологического саботажа, и карается…

– Стоп! Стоп… Стоп! Это какая-то ошибка, – я вскакиваю на ноги, чтобы тут же, как подкошенная, рухнуть на стул. Ошалело трясу головой. Какого… Какого черта?! Он что же… Он ко мне подключился? Нет. Это нереально. Мой установленный в момент рождения чип давно хакнут, так почему же мои руки послушно вытягиваются по швам и я не могу ими пошевелить, как ни пытаюсь?!

– Также мне полагается вас уведомить, что выдвинутое обвинение отягщается рядом других противозаконных действий, направленных на сокрытие персональных данных с целью уклонения от исполнения Акта. Что может быть интерпретировано и, поверьте, будет… – в мерзких поросячьих глазках комиссара мелькает садистское удовольствие, – как социальная неблагонадежность высшей меры.

Я перестаю понимать слова. Хотя, в противовес членам Первого круга, которые предпочитают общаться между собой исключительно посредствам передачи мысли, прибегаю к ним достаточно часто.

И да… Слова продолжают звучать – ровно и отчетливо, правильно выстроенные в предложения, но их смысл расползается в голове, как намокшая туалетная бумага в общественном туалете. Я успеваю выхватывать отдельные куски: «отягощается», «высшей меры», «рецидив», но они никак не складываются в единое целое. Точнее даже не так. Это целое просто не укладывается у меня в голове. Отключенный от глобального компьютера мозг явно не справляется с поступающей информацией. Хочется заорать – включите, на хрен, мой чип! Но вместо этого меня начинает трясти. Не так, чтобы это было со стороны заметно, зато внутри... О боги! Я дрожу, как примитивный бензиновый двигатель.

Картинка перед глазами плывет. Я смотрю на комиссара, а вижу исключительно его рот, будто тот живет какой-то отдельной жизнью. Губы мучителя двигаются как в слоу-мо, язык то показывается между кривоватых зубов, то прячется. Очевидно, что в надежде посильней меня запугать, этот гад делает серьезную ставку на дикцию.

Я прикрываю глаза и мысленно переношусь в прошлое. То прошлое, где это все еще можно было исправить.

Западная развязка.

Я помню это место до последней трещины на асфальте. Я бегу уже несколько минут, но тело всё ещё работает на адреналине, будто это спринт, а не затянувшаяся погоня. Воздух режет горло. Тревожным фоном в ушах звучит гул ночного города. Чип ещё жив. Перед глазами мелькают карты... Но все маршруты ведут в тупик. У старой заправки я свернула туда, куда не стоило. Понимаю это практически сразу, но поздно. Впереди гладкой, зеркальной плоскостью поднимается стена небоскреба. Оборачиваюсь и вижу патрули. Поднимаю голову вверх, а над ней, понятное дело, роятся дроны. Как же я ненавижу этот звук… Даже в сиренах патруля УОБ и то больше жизни.

Прижимаюсь спиной к ледяному стеклу. Заставляю себя не паниковать, но где там? Картинка перед глазами распадается на фрагменты. Я просчитываю варианты – и не нахожу ни одного годного! Ну, и черт с ним. В конце концов, рано или поздно я должна была, наверное, попасться. Это неприятно, но решаемо. Я верю, что Подполье меня вытащит. У нас везде есть люди. Даже в Первом кругу.

Машинально тянусь к виску, когда вспоминаю, что меня отключили. Постукиваю пальцем, но отклика как не было, так и нет. Как это ощущается? Как будто мне ампутировали часть сознания.

Мамочки. Я думала, меня арестуют за участие в несанкционированном митинге, а на деле… Потому что я засветилась в Базе репродуктивного резерва?!

– Теона, – ударяет по ушам.

Не Тея, как меня зовут в Подполье. А Теона. Имя, которое я не слышала уже много лет, отказавшись от него в момент, когда, наконец, получила возможность стереть любые упоминание о себе из глобальной базы.

Я должна была понять, что оплошала по полной, еще когда увидела безоружный патруль. С протестующими эти ребята обычно не церемонятся. Чуть что – сразу достают ствол. Для них люди, обитающие вне Круга даже не люди. Хотя, если так разобраться, не люди как раз они!

Но чтобы добавить меня в Базу, им нужно было где-то взять данные моего генома.

На нервах я машинально начинаю расчесывать руки. Ауч… Смотрю на длинный порез на запястье, который успел затянуться и взяться корочкой. А вот и ответ, да? Я где-то наследила?! Так просто! И так мучительно жаль. Столько лет бесконечного самоконтроля, и что? Все в топку? Как это осознать? Как с этим… жить?

Глава 2

Тея

Я просыпаюсь от того, что, наконец, выспалась? Находясь в полудреме, со стоном потягиваюсь. Пальцы ног, к удивлению, и не думают касаться противоположной стены, что непременно случилось бы, если бы я ночевала дома. В нос вместо привычного наглухо отфильтрованного воздуха врывается аромат… сирени? Это настолько неправильно, что я мысленно подбираюсь ещё до того, как более-менее прихожу в себя.

Перед глазами – высокий потолок. Ровный и матовый, будто вылепленный из цельного куска света. Он не давит. Не нависает со всех сторон, как в моей квартирке. На нём нет привычных глазу индикаторов, бегущих строк, на нем нет даже долбаной решётки вентиляции.

Моргаю и, не меняя позы, осматриваюсь. Я нахожусь в спальне. Слишком просторной как для человека, сознательная жизнь которого прошла в крохотных квартирках захолустных гетто. Здесь столько воздуха, что кажется, его можно зачерпывать пригоршнями и пить. Мне трудно определить источник света. Свет струится будто сквозь стены, ложась так мягко, что можно было бы и не зажмуриваться. Но я боюсь выдать, что проснулась.

Кровать подо мной широкая – метра два, а то и больше. Я могу запросто лечь поперек – и без проблем на ней поместиться. Матрас тоже на уровне. Это не формованный блок, и не трансформер. Простыни – плотные, но такие мягенькие на ощупь, что их хочется трогать и трогать. Ни один синтетический материал не может быть таким мягким. Я машинально сминаю ткань. О, да… Гедонистически приятно.

Убедившись, что в комнате никого нет, осторожно переношу вес тела на локти. Из такого положения я могу разглядеть деревянный пол. Он же деревянный? Мне не приходилось бывать в таких местах раньше. Даже близко… Так что я не стала бы биться о заклад, что это так.

У дальней стены – панорамное окно во всю высоту помещения. За стеклом никаких тебе окон соседей из дома напротив или неоновых вывесок. Там – бескрайний простор аж до линии горизонта. Слой зданий ниже, а дальше – вода. Ну, или туман. Или и то, и другое одновременно. Граница размыта, но от этого только красивее.

Я сглатываю. Потому что замечаю главное – террасу с настоящими живыми растениями. То, что это не синтетическая копия, понятно по тому, что я вижу неровности, природную асимметрию и другие несовершенства, вроде нескольких рано пожелтевших листочков. Так вот откуда этот запах! Какое… расточительство.

Мой взгляд скользит дальше. Никаких экранов на виду. Никаких голосовых ассистентов, готовых услужливо отчитаться о моём статусе. Вообще никаких точек доступа. Всё управление, если оно здесь есть, спрятано. Или не нужно вовсе. Потому что хозяин, кем бы он ни был, управляет здесь всем посредством встроенного в его чип интерфейса.

И вот тут… я вспоминаю, да. И что мой чип в отключке. И как так вышло.

Реальность накатывает резко. Без предупреждения. Как ледяная, сбивающая с ног волна. Меня передёргивает. Я подбегаю к зеркалу. Так и есть. Никаких линз. Он действительно меня… касался. И раз он – совершенно точно последний человек, которого я видела, логично предположить, что я на его территории.

Сердце подпрыгивает в груди и начинает с размаху лупить по ребрам. Его отчаянные удары я ощущаю в горле и в висках, и даже на кончиках пальцев. Отмерев, я подбегаю к двери, чтобы проверить, есть ли у меня хоть какая-то возможность исчезнуть. Но дверь заперта. Окна тоже. Я в чертовой ловушке.

И ни моих вещей, ни одежды, ни хоть чего-то знакомого и привычного!

На мне какой-то безразмерный балахон, в котором, впрочем, нетрудно узнать футболку моего… Так. Ладно. Меня стошнит, если я произнесу это вслух! Проглатываю слова «репродуктивный бенефициар», но что толку, если в этот момент он без предупреждения появляется на пороге моей комнаты?

Я надеюсь, что выгляжу достойно. Что он не считывает мой испуг, даже если моим страхом пропиталась каждая молекула в этой комнате!

Спальня, ещё секунду назад казавшаяся мне просторной и безопасной, сжимается до размеров ловушки.

Наверное, неудивительно, что мой организм просто отключился? И что я к этому вновь близка… Меня начинает потряхивать, а этот… Ты смотри! Ничего! Стоит, вон, будто бы так и надо. Может, у него каждое утро проходит вот так? Кто этих высших знает?

– Почему я здесь? – выпячиваю вперед подбородок. Меня жутко бесит необходимость что-то из себя строить, тогда как этот… без всяких усилий производит впечатление человека, абсолютно уверенного в своей власти.

Он молчит. Я сажусь на кровать и подтягиваю к груди колени. Да, я понимаю, насколько это ребяческий жесть. И всё равно не могу заставить себя сменить позу.

Виктор скользит по мне внимательным взглядом. Нет-нет, он не раздевает меня, или что-то наподобие этого… С сексуальностью у высших вроде тоже все не так, как у нормальных людей. Ходит слух, что они вообще не нуждаются в близости. Так что изучает он меня скорее не как сексуальный объект, а как проблему, которую ему придется как-то решать.

– Ты очнулась, – говорит он.

И снова от его низкого вибрирующего голоса у меня на руках выступают мурашки.

– Да ты просто Кэп.

Он сощуривается, видно, отыскивая в своих файлах непонятное слово и погружаясь в его контекст.

– Не бери в голову! – отмахиваюсь. – Сколько я провалялась в отключке?

3.1

Виктор

– Тор, задержись… – звучит в ушах голос Первого консула. Я торможу, пропуская к выходу из конференцзала присутствующих на совещании советников. Низшие ошибаются, думая, что мы забыли нормальную речь. Всё мы помним. Порой даже приятно перекинуться парой слов с умным человеком, хотя общение посредствам передачи мысли гораздо быстрее и эффективнее.

Ха-ха. Шутка. Кому это надо?

Просто так Владимир дает понять, что я у него на особом счету. И одним только этим добавляет веса мои приказам, которые, впрочем, и так никто не берется оспаривать.

Да и Тором меня зовут только те, с кем я на короткой ноге.

Для всех остальных – подчиненных и просто знакомых – я Виктор Грей. Главнокомандующий силами стабилизации Виктор Грей, если уж совсем точно.

Двери зала закрываются за последним советником, и пространство, в котором остаемся только мы с Гориным, сразу же перестраивается. Глушатся остаточные сигналы, отсекаются лишние каналы передачи данных. Тишина становится плотной, почти физически ощутимой. Такой тишине не грех доверить серьёзные разговоры. Но Первый консул не торопится начинать. Вместо этого он подходит к панорамному окну, сцепив за спиной руки и устремляет взгляд вдаль. Я остаюсь стоять там, где стоял.

– Мне опять на тебя жаловались, – говорит, наконец, Владимир. – Убеждали, что ты и в этот раз действовал слишком жестко.

– Не более, чем того требовала ситуация, – парирую я. – Не подавили бы восстание в контуре одного квартала, оно бы перекинулось дальше.

– Вот что мне нравится в тебе, Тор. Ты никогда не сомневаешься в принятых решениях.

– Я все просчитал, – пожимаю плечами, не совсем понимая, о каких сомнениях идет речь, если нынче любой дурак может просчитать исход любого события с вероятностью девяносто девять процентов. Ну или, по крайней мере, тот, кому хватило ума настроить свою ИИшку на что-то толковое, а не спускать ее ресурсы зазря.

– И снова мы возвращаемся к набившему оскомину вопросу…

– Это к какому же?

– Ты давно вышел за рамки полномочий, предусмотренных твоей должностью.

Я подхожу ближе к Владимиру и, также как он, перевожу бесстрастный взгляд на расстилающийся под ногами город. Сверху он выглядит почти спокойным, но я знаю, что это впечатление обманчиво. Любая система кажется устойчивой, если смотреть на неё издали.

– Кажется, всех это устраивает. Или я чего-то не знаю?

– Дариан доживает свои последние дни. Скоро кресло министра внутренней безопасности освободится. И когда его место займет, например, генерал Ли… Никто не станет терпеть твое самоуправство, – разъясняет мне очевидное Первый консул и тут же меняет тему: – Как там продвигаются поиски твоей пары?

– Я ее нашел.

Владимир резко оборачивается. Неужели мне удалось его удивить? Не верится. А вот же…

– И ничего мне не сказал! – журит по-отечески.

Видно, я и правда много сделал для человечества, раз он и это спускает с рук.

– Там все сложно, – морщусь.

– А кому сейчас легко? – философски пожимает плечами Горин и, снова сцепив за спиной руки, поворачивается лицом к городу.

– Теона отказывается оформлять наши отношения.

– Она душевно больна? – на полном серьезе уточняет Владимир.

– Нет. Но она отрицает закон. И не желает ему подчиняться.

По комнате прокатывается громкий смех Первого консула.

– Разве это не смешно, Тор? Твоя пара… И анархистка?

– Лично мне не до смеха, – хмурюсь.

– Понимаю, – кивает Владимир. Его настроение резко меняется. Я отчетливо улавливаю момент, когда наш разговор переходит из почти дружеского в рабочий. Он и я… Мы снова не люди, а функции. – Но я нисколько не сомневаюсь, что ты найдешь подход к кому угодно. Брак даст тебе нужный социальный рейтинг, чтобы претендовать на министерское кресло. Беременность жены практически его гарантирует.

В этом и заключается главный парадокс мира, который мы построили. Я могу достичь каких угодно высот. Стать самым результативным командующим за несколько десятилетий. Я могу гасить бунты, предугадывать вспышки нестабильности, просчитывать поведение толпы и одиночек с одинаковой точностью. Я могу толкать систему вперёд, удаляя из нее слабые звенья, следуя понятной стратегии.

Но этого недостаточно. Потому что на последнем уровне меня один черт обойдёт буквально любой представитель Первого круга, у которого есть потомство. Системе плевать на твои достижения, для нее важно лишь, продолжил ты свою биологическую линию или нет. Ты никогда не станешь по-настоящему высшим, если по дому у тебя не бегает хотя бы один ребенок.

Осознание этого факта выводит меня из себя, хотя мне давно чужды такие примитивные чувства. Не понимаю, почему на вершине иерархии ты один черт должен подгонять себя под какой-то шаблон. Но если единственный способ в него вписаться – это оформить союз, который не имеет ничего общего с выбором, придется работать с тем, что есть. Это даже легко, если помнить о выгоде.

Почему я вообще решил, что Владимир сделает для меня исключение? Если система требует, чтобы я заплатил за министерское кресло такую цену, значит, так тому и быть.