Идеальная супруга для ледяного лорда

Глава 1

Жизнь перестала иметь вкус. Это не метафора. Это факт, пришедший ко мне ровно три года, два месяца и семнадцать дней назад, когда моя младшая сестра Элоди, в свои семнадцать, вышла замуж за какого-то графского отпрыска с даром к росту растений. На свадьбе она сияла, как идиотский светлячок, а торт, приготовленный придворным кондитером, пах мёдом и миндалем, но на моём языке ощущался лишь пресным песком.

Цвета поблекли. Небо стало похоже на выстиранную тряпку, розы в саду — на дешёвые бумажные подделки, а золото фамильного сервиза — на тусклую латунь. Всё стало серым, плоским и бессмысленным.

Огорчает ли меня ее счастье? Не совсем так… Все мои сестры уже выскочили замуж и с визгом радости покинули «родовое гнездышко». Лилия — за художника-иллюзиониста, который рисовал светом прямо в воздухе. Клара — за лесничего, с которым они теперь, наверное, целыми днями щебечут с белками. Элоди — за того самого графа-ботаника. Одна я осталась. Как неприкаянный призрак в слишком просторных покоях. Старшая. Самая бесполезная. Пустая.

«Пустая», если что — это не моё слово. Его произнесла мать, когда мне было двенадцать, и на тестировании магических склонностей кристалл над моей головой не дал ни вспышки, ни мерцания. Просто тупо и молчаливо завис, отражая потолок.

«Пустее не бывает», — добавил тогда маг-тестировщик, смотря на меня с научным интересом, как на редкий, но ущербный экземпляр. Максимум, на что я способна, — это заучить пару простейших заклинаний вроде розжига свечи (с пятой попытки) или сварить зелье от головной боли (которое, скорее всего, вызовет сыпь). И то, если посвятить этому годы упорного, унизительного труда. А мне оно надо? Я уже привыкла жить как живу.

Ну и ладно. Не всем же быть одарёнными, правильно? Зачем тратить время на подобные глупости, когда можно просто лежать и смотреть, как на потолке отслаивается штукатурка, принимая причудливые формы, похожие на карту безнадёжных странствий?

— Леди Аделаида, пора к завтраку…

Голос горничной Лионы прозвучал из-за двери. Я зарылась лицом в подушку и издала звук — нечто среднее между скулежом и стоном раненого зверя.

Ещё один день. Ещё один акт в бесконечном, скучном спектакле под названием «Жизнь неудачницы».

— Леди Аделаида, сколько угодно прячьте свое милое личико, но время идет. Завтрак стынет. А вас уже ждут ко столу.

«Милого личика». Какая пошлость. Оно у меня обычное. Ничего особенного. Никакого «сияния души», которое, как утверждают романы, компенсирует отсутствие магии. Просто лицо. Бледное от недостатка солнца и интереса к жизни.

Я сбросила одеяло. Села в постели. Воздух в комнате был прохладным, но не бодрящим — затхлым.

— Не хочу…— пробурчала я тихо. Так, что едва ли было слышно.

— Леди Аделаида… не заставляйте вашу матушку снова серчать! — снова голос за дверью.

Раздражает.

Спускаться вниз. Снова слушать. Снова быть фоном, живым напоминанием о провале.

— Да иду я… иду! — крикнула я, раздраженно смотря на полотно двери, — Через пять минут…— добавила тише, и снова рухнула спиной на кровать. Подождут. Я не королева, чтоб не начинать трапезу без меня.

***

Столовая у нас была просторной. Светлой, залитой утренним светом, и все такое… и от этого ещё более невыносимой. Тишина здесь всегда была громче любого шума. Она висела в воздухе густым, давящим пологом, нарушаемым лишь скрипом пера отца, лорда Бромгарда, и тихим звоном фарфора. Эта тишина кричала. Кричала о пустоте. Не только в зале, где когда-то галдели пятеро детей (упокой душу нашего брата), но и во мне.

Мать, леди Илвана, восседала во главе стола с идеально прямой спиной, будто её корсет был вшит в ее тело. Она наблюдала, как служанка наливает в её чашку ароматный травяной чай — «смесь для ясности ума и успокоения нервов», как она говорила, на деле кучка трав и пару капель виски. Её взгляд, как взгляд аукциониста на бракованном лоте, скользнул по мне, когда я плюхнулась на свой стул.

— Ты опоздала на семь минут, Аделаида, — произнесла она без предисловий. Голос был ровным, до ужаса правильным и спокойным, — Пунктуальность — добродетель, которую даже лишенная дара особа может в себе воспитать.

Я молча потянулась к чайнику.

«Лишенная дара особа». Пфффф… нашла как выразиться!

Хотя я уже привыкла. Эдакий официальный, негласный титул в семье. Не «старшая дочь», не «леди Аделаида». Именно так.

Внезапно вспомнилось, как на балу в честь шестнадцатилетия Лилии она устроила в воздухе целый фейерверк из сияющих бабочек. Гости ахали. Я стояла в углу, и какая-то пожилая графиня, жалея, сказала моей матери:

«Не волнуйтесь, Илвана, и лишённые дара особы иногда находят своё скромное счастье».

Мать тогда улыбнулась так, будто ей предложили чашку с крысиным ядом.

Даже Элоди, младшая, в десять лет случайно исцелила пораненную лапу щенка. А в семнадцать, едва ступив на бал дебютанток, умудрилась обручиться к его концу. Как я уже вспомнила за это утро не раз. Раздражает.

Да… Я в свои двадцать три была не просто бледной тенью на фоне их сияния. Я была той самой дырой в картине мироздания, тем местом, где краски закончились, а художник махнул рукой.

— Завтра в особняке маркиза де Вера состоится бал, — отец отложил перо и посмотрел на меня поверх очков. В его глазах читалась не усталость даже, — Твое присутствие обязательно, Аделаида.

В груди что-то ёкнуло и провалилось в ледяную бездну. Балы. Эти помпезные, изматывающие тюрьмы, где я была ходячим воплощением родительского провала. Где взгляды скользили по мне, задерживаясь лишь на секунду — ровно настолько, чтобы идентифицировать:

«А, это та самая, пустая фон Элрик».

Жалость была хуже презрения. Она оставляла липкий, сладковатый налёт на коже, который не смыть. Даже если сидишь в воде часами.

— Отец, я не совсем хорошо себя чувствую… — пробормотала я, ворочая вилкой в овсянке, которая имела консистенцию и вкус штукатурки.

Глава 2

Бал начался в восемь. Карета тряслась по мостовой, и с каждым ударом колеса о камень моя решимость таяла, как мороженое на июльском солнце, сменяясь привычной, тошнотворной апатией. Внутри меня всё сжалось в холодный, неподвижный комок. Я смотрела на мелькающие в окне фонари, и каждый из них казался насмешливым глазом, следящим за моим позорным путешествием на аукцион.

Особняк маркиза де Вера сиял, как жемчужина, утопая в свете тысяч свечей и магических шаров-светляков, порхающих под потолком. Из открытых окон лилась сладкая, навязчивая музыка, смех, звон бокалов. Целый мир, полный красок, блеска и показной жизни, в который у меня не было ключа. Вернее, ключ у меня был — моя родословная фон Эльриков, но отмычка к настоящему принятию так и не подбиралась.

Внутри было ещё хуже, чем я ожидала. Ослепительный свет бил в глаза, заставляя щуриться. В воздухе витали запахи духов, воска, дорогой еды и лёгкой, почти неосязаемой магии — кто-то освежал воздух заклинанием, кто-то поддерживал иллюзию падающих лепестков роз. Море лиц, улыбок, поклонов. Мать сразу же затерялась в этой толпе, как акула в тёплой воде, кивая знакомым, обмениваясь воздушными поцелуями и бросая на меня время от времени взгляды, полные немого, острого приказа: «Двигайся! Улыбайся! Познакомься уже хоть с кем-то, пока я не умерла от стыда!»

А я… Я застыла у колонны, украшенной гирляндами из хрустальных подобий плюща. Хватит с них того, что я вообще сюда притащилась, верно? Разве моего физического присутствия недостаточно для их галочки в списке «что сделано для неудачницы-дочери в этом сезоне»? Я была живым, дышащим экспонатом под стеклянным колпаком под названием «приличия».

Рука сама потянулась погладить складки холодного шёлка. Платье выбирала лично матушка, отвергнув все мои робкие попытки предложить что-то менее… безликое. Бледно-голубое. Цвет небесной лазури в безветренный день, как сказала она с видом знатока. С серебряной нитью, вышивающей причудливые, но абсолютно безжизненные завитки, похожие на узоры инея на стекле. «Чтобы подчеркнуть цвет глаз, Аделаида». Глаза, которые она считала моей единственной удачной чертой, как у прабабки-провидицы, у которой, в отличие от меня, дар-таки был.

Платье было красивым, не спорю. Бездушно, шаблонно красивым, как всё, что она для меня выбирала — безопасным, неброским, социально одобренным. Ничего, что могло бы привлечь излишнее внимание или, не дай боги, вызвать сплетни. Ни намёка на индивидуальность. Я позволила горничным нарядить в него своё тело, как манекен. Они укладывали волосы в сложную, но скучную причёску, щебетали о бале, о потенциальных кавалерах, о том, какого герцога видели на входе. Их слова пролетали мимо ушей, не задерживаясь в моей голове, как шум прибоя.

Вздох, взгляд в поисках того, где ещё можно было скрыться, и стать более незаметной, раствориться в позолоте стен, слиться с гобеленом. И тогда я увидела его.

Он стоял у высокого арочного окна в самом дальнем, почти тёмном конце бального зала, там, где свет свечей едва достигал. Лорд Кассиан Рейнхарт.

Он был именно таким, как его описывали, но в реальности это производило более сильное, почти физическое впечатление. Высокий, аскетичного, почти хищного сложения, с резкими, словно высеченными из гранита чертами лица, которые, казалось, никогда не знали улыбки и вряд ли собирались с ней знакомиться. Его тёмные, почти чёрные волосы были гладко зачёсаны назад, открывая высокий, умный лоб и делая скулы ещё более острыми. На нём был строгий, безупречно сидящий камзол глубокого тёмно-синего, почти чернильного цвета, без единого намёка на кружево, вышивку или драгоценную булавку. Он выглядел как тёмная, диссонирующая нота в этой симфонии пастельных тонов и золота. Но больше всего меня поразили очки. Тонкая серебряная оправа круглых стёкол покоилась на его правильной, прямой переносице. От дужек к ушам шла тонкая, почти невидимая серебристая цепочка. Единственное «украшение» из всех, что на нём были. Необычно. Джентльмену в таком обществе полагалось щуриться или пользоваться лорнетом, но не носить очки.

Лорд смотрел на танцующие пары, но его взгляд был пустым. Его поза, скрещенные на груди руки, лёгкая брезгливая складка у тонких губ — всё кричало о глубочайшем, физиологическом отвращении к этой мишуре, к этому фальшивому блеску и пустозвонству.

«Не хочет тут быть… Прям как я…»

В тот момент что-то щёлкнуло в мозгу, как срабатывает предохранитель в перегруженной сети. Не думаю, что это была смелость. Скорее, окончательная потеря страха, достижение той точки, где уже нечего терять. Адреналин ударил в виски.

Я пошла, не видя никого вокруг, сквозь мелькающие пары и яркие пятна платьев, прямо к этой одинокой, тёмной фигуре у окна. В голове стучал навязчивый, почти истеричный ритм, заглушающий музыку:

«Что они могут сделать со мной? Выдать замуж? Уже пытаются. Оскорбить? Уже было, и не раз, и я выжила. Проигнорировать? Да пожалуйста, я только за. Не брать на балы? Да ради всего святого, я бы лучше проводила это время дома, считая трещины на потолке или читая о жизни улиток!»

Слишком быстро. Я остановилась перед ним (если так можно назвать резкое, неловкое торможение по скользкому паркету), грубо нарушив его уединение. Мужчина медленно, будто с некоторой неохотой, оторвавшись от созерцания внутреннего пейзажа, опустил взгляд.

О, а он высокий! На голову, если не больше, выше меня. Его серые и холодные глаза встретились с моими. В них не было ни любопытства, ни раздражения — лишь плоская, безразличная поверхность, отражающая бледное пятно моего лица и блики от хрустальной люстры.

— Лорд Рейнхарт, — мой голос прозвучал хрипло, но, к моему собственному удивлению, громче, чем я думала. Звук пробился сквозь ком в горле. — Прошу прощения за бесцеремонность.

Он слегка, едва заметно склонил голову, соблюдая формальную, минималистичную вежливость. Молча. Наверняка, к нему уже подходили десятки девиц с веерами и заученными комплиментами, и он отбивался от них таким же ледяным молчанием.

Глава 3

— Женитесь на мне.

Тишина. Не абсолютная, конечно. Оркестр в дальнем конце зала заиграл что-то бодрое и легкомысленное, но звук будто наткнулся на невидимый барьер вокруг нас и отступил, не смея вторгнуться в пространство, где только что было произнесено нечто, ломающее все светские конвенции. А вот ближайшие люди к нам замерли, как статуи в саду маркиза. Даже воздух перестал двигаться, застыв в ожидании взрыва.

Лорд Кассиан не моргнул. Ни один мускул не дрогнул на его лице, высеченном из гранита и недовольства. Он лишь чуть приподнял одну бровь, почти незаметно и это был единственный признак того, что он вообще что-то услышал.

— Обоснуйте, — произнёс он тем же бесстрастным, деловым тоном.

Мне показалось, я слышу, как где-то позади с глухим стуком упал веер, а чья-то дама слегка пошатнулась, и её подхватили. Но я уже не могла остановиться.

— Вам, как я слышала, нужна жена. Соответствующая статусу. Но вы похожи на того, кто не хочет ни романтики, ни хлопот, ни эмоциональных бурь. Вам нужна... Тихая. Незаметная. Не требующая вашего времени и не нарушающая вашего распорядка. — Я говорила быстро, срываясь, слова накладывались друг на друга, но я старалась выговаривать чётко: — Я — идеальный кандидат. У меня нет магии, чтобы отвлекать вас своими неуместными всплесками или конкурировать с вашими интересами. У меня нет иллюзий о любви, страсти или даже простом внимании. Мне нужен только выход из моего дома. Титул, который даст мне покой от их… назойливой заботы. И крыша над головой, где меня не будут считать браком.

— Вот как…

— Я буду безупречной женой на людях. И невидимой тенью в вашей частной жизни. Я не буду вам мешать. Я даже, чёрт возьми, не буду слишком часто попадаться вам на глаза, если вы укажете, в каком крыле дома мне жить! — голос мой дрогнул на последних словах, выдав напряжение. — Вообще могу не выходить из комнаты! Буду тише мыши!

Я выпалила это всё, и внутри всё сжалось в ледяной комок. Я ждала, что он развернётся и уйдёт, оставив меня посмешищем. Или рассмеётся. Или, что ещё хуже, позовёт охрану маркиза, чтобы убрали обезумевшую девицу, нарушающую покой гостей.

Но он стоял. Неподвижно. Изучал меня. Я чувствовала себя подопытным кроликом, которого рассматривают перед вскрытием. И странным образом, это было менее унизительно, чем жалостливые взгляды окружающих.

— «Безупречная жена на людях. Невидимая тень в частной жизни», — повторил он медленно, звук «р» был не раскатистым, а более собранным, почти картавым, что придавало фразе ещё более отстранённое, техническое звучание. — Вы понимаете, на что соглашаетесь? Вернее, что предлагаете? Это не брак в общепринятом, сентиментальном смысле. Это контракт на пожизненное… небытие в золотых стенах.

— Лорд Рейнхарт, — я позволила себе горькую, кривую усмешку, которая, наверное, выглядела жалко и вызывающе одновременно. — Я уже двадцать три года живу в клетке. По крайней мере, в вашей она будет хоть немного просторной, и меня не будут ежедневно тыкать мордой (прости господи за выражение) в мою несостоятельность. Мне не придёт в голову ревновать вас к вашим прессам или фейри. Я предпочту быть невидимой тенью в вашем доме, чем видимым позором и причиной для вечных распрей в своём. Это выгодные условия.

Он замер. На этот раз пауза была длиннее. Его взгляд, всё такой же невыразительный, скользнул за мою спину, где, я знала, застыла в параличе моя мать, а вокруг уже начинал нарастать сдержанный, шипящий, как змеиное гнездо, шёпот: «С ума сошла…», «Какой позор для Илваны…», «Он же её сейчас уничтожит одним взглядом…», «Бедняжка, совсем отчаялась, видно же…», «Дарья, смотри, смотри, это же та самая, бездарная…»

— Ваша прямота… необычна, — сказал мужчина наконец, — И ваши условия… разумны с практической точки зрения. Я действительно ненавижу эти балы и необходимость что-то из себя изображать, тратя время на бессмысленные ритуалы ухаживания. Ваше предложение избавляет меня от дальнейших, ещё более утомительных и неэффективных поисков. Оно… оптимально.

Он сделал шаг вперёд, сократив и без того небольшую дистанцию. Его рука, холодная даже через тонкую кожу моей перчатки, взяла мою.

— Я принимаю ваше предложение, леди Аделаида фон Элрик. Завтра утром, ровно в десять, я нанесу визит вашему отцу для официальных переговоров и обсуждения условий брачного контракта. Будьте готовы.

И, прежде чем я успела что-либо понять, осознать чудовищность или гениальность своего поступка, он формально, бесстрастно поднёс мою руку к губам.

Поцелуй был мимолётным, сухим, лишённым даже намёка на чувственность или тепло. Он коснулся перчатки, а не кожи. Затем кивнул, коротко и резко, отпустил мою руку, развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь, растворяясь в толпе, и направляясь к выходу так же прямо и неуклонно — будто только что выполнил очередной пункт в своём ежедневнике: «Посетить бал. Найти жену. Уйти».

Я осталась стоять. Дрожь, мелкая, как лихорадка, пробежала по всему телу — от дикого, неконтролируемого выброса адреналина и шока. Музыка снова обрела звук, но теперь она казалась оглушительной в моей голове. Шёпот за моей спиной нарастал, превращаясь в гул, в рокот прибоя из перешёптываний и приглушённых возгласов. Я видела, как мать, с лицом, искажённым смесью ярости, потрясения и панического, лихорадочного расчёта, почти бегом в нарушение всех приличий, пробивалась ко мне сквозь толпу, расталкивая локтями любопытных.

Но я её уже почти не видела. Я смотрела на массивную дубовую дверь, в которую только что исчез лорд Кассиан Рейнхарт. Мой будущий муж. Человек, который только что купил себе свободу от давления двора и семьи, заплатив за это… чем? Моей свободой? Или он дал мне её? Что вообще только что произошло? Я только что предложила руку и сердце, которых у меня, кажется, не было, и меня… приняли? На условиях полной капитуляции и добровольного заточения? И почему я чувствую не ужас, а странное, леденящее спокойствие?

Мать вцепилась мне в локоть, возвращая к реальности.

Визуал. Аделаида

Визуал. Лорд Кассиан Рейнхарт

Глава 4

Сон не приходил. Я лежала в темноте, уставившись в знакомые трещины на потолке, но теперь они казались мне не картой безнадёжных странствий, а чертежом какого-то нового, неизвестного механизма, который мне предстояло изучить и, возможно, встроиться в него. В ушах всё ещё стоял гул бала, смешанный с бархатистым, лишённым интонаций голосом, который навсегда отпечатался в памяти:

«Я принимаю ваше предложение».

Тело то сжималось в комок от леденящего ужаса, то расправлялось, наполняясь странной, пустой лёгкостью.

«Боже, что я наделала? Я связала себя с ледяным айсбергом на всю жизнь!»

Когда за окном посветлело, окрасив небо в грязно-серый цвет предрассветья, я встала. Движения были механическими, в надежде на то, что тело, следуя рутине, справится само, пока разум пытался осознать масштаб катастрофы или триумфа.

Я умылась ледяной водой из кувшина, пытаясь смыть с лица следы бессонницы и остатки вчерашнего румянца. В зеркале смотрело на меня бледное, с тёмными кругами под глазами лицо. Лицо женщины, совершившей безумство. Или единственный разумный поступок в жизни. Глаза, которые мать считала единственным достоинством, казались теперь слишком большими и пустыми.

Ровно в половине десятого меня позвали в кабинет отца. Мать уже была там. Она сидела, выпрямившись, как всегда, но в её осанке читалось непривычное напряжение, будто её корсет был натянут на два размера меньше. Отец ходил взад-вперед перед камином, где тлели угли, с озабоченным, растерянным лицом человека, столкнувшегося с нелогичным явлением — например, с тем, что его бездарная дочь вдруг устроила скандал и, возможно, блестящую партию.

— Ну что, Аделаида, — начал он, не глядя на меня, будто обращаясь к неприятному, но необходимому документу. — Объясни нам вчерашний… спектакль. Твоя мать едва не лишилась чувств от стыда и волнения. Весь город уже, наверное, говорит.

— Я уже всё объяснила вчера, — мой голос звучал ровно, почти так же бесстрастно, как у лорда Кассиана, и это новое качество удивило даже меня. — Я сделала лорду Рейнхарту деловое предложение. Он его принял. Сегодня в десять он будет здесь для переговоров. Всё просто.

— Деловое предложение! — выдохнула мать, в голосе зазвенели сдавленные истерические нотки, которые она тщетно пыталась заглушить. — Ты публично опозорила нашу фамилию, предложив руку и сердце первому встречному, как уличная… торговка селёдкой!

— Он не первый встречный, — холодно перебила я, чувствуя, как внутри закипает странное, почти весёлое раздражение. — Он лорд Кассиан Рейнхарт, наследник одного из самых могущественных и богатых домов в королевстве, личный агент императора и, как вы сами вчера с придыханием говорили, «самая блестящая партия сезона». Вы же сами и твердили, что мне надо его заполучить. Ну, я его заполучила. Прямым путём.

— Заполучить, а не предложить! Дорогая моя дочь, это вещи разные! — возмущалась мать, размахивая платком, как белым флагом перед лицом моего непонятного ей бунта. — Женщина не предлагает! Она позволяет себя добиться! Она создаёт условия! Она…

— Поздно, — парировала я. — Я предложила. И он принял. Что в этом позорного? Разве не этого вы хотели? Сбыть с рук обузу? Ну вот, обуза сама нашла себе нового владельца. И, кажется, весьма респектабельного.

Отец резко остановился, и его тень перекрыла слабый свет от окна.

— Довольно, Аделаида. Тон неуместен, — сказал он, — Вопрос в том, серьёзно ли он настроен. Или это была лишь вежливость, чтобы отделаться от… навязчивой особы в публичном месте. Ты понимаешь, что если он не придёт, ты станешь посмешищем вдвойне?

— Он сказал «завтра в десять». И не выглядел человеком, который бросает слова на ветер или тратит время на ложную вежливость, — ответила я. — Если он не придёт, значит, не придёт. Тогда вы сможете лично отвезти меня в монастырь Святой Бесполезности, я даже сопротивляться не буду, и…

В этот момент в дверь почтительно, но настойчиво постучали. Старый дворецкий Годфри, голос которого дрожал от неподдельного волнения, объявил:

— Лорд Кассиан Рейнхарт.

Слава всем малым болотным божкам, спасибо, что не надо продолжать эту унизительную сцену.

Он вошёл ровно в десять. Не в десять ноль одну, не в десять пять. Ровно. Как по часам. На нём был тёмный, строгий, безупречно скроенный сюртук, явно не предназначенный для светских утренних визитов — скорее, для заседания императорского совета или для вскрытия какого-нибудь магического артефакта в лаборатории. Круглые очки по-прежнему покоились на переносице, отражая бледный утренний свет. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по комнате, задержался на мне на секунду, просто отметив присутствие стороннего наблюдателя, и перешёл к моему отцу.

— Сэр Бромгард. Леди Илвана, — он склонил голову ровно настолько, сколько требовал этикет, не больше.

— Лорд Рейнхарт, — отец сделал шаг навстречу, пытаясь взять ситуацию под контроль и вернуть её в привычное русло светских условностей. — Прошу, присаживайтесь. Неожиданный визит… но, разумеется, всегда желанный. Может, чаю?

— Благодарю, нет, — Кассиан остался стоять у двери, его поза говорила, что он не намерен задерживаться дольше необходимого, — Мой визит, впрочем, не является социальным. Он продиктован необходимостью. Вчера вечером ваша дочь, леди Аделаида, сделала мне предложение о заключении брачного союза на определённых, чётко оговорённых ею условиях. Я это предложение рассмотрел с точки зрения целесообразности и принимаю.

В комнате повисла тишина, настолько густая, что можно было резать ножом. Мать замерла, будто её заколдовали. Отец открыл рот, но слова застряли у него в горле. Они, кажется, всё ещё надеялись, что это был коллективный сон, галлюцинация или чудовищное недоразумение.

— Вы… принимаете, — наконец выдавил отец.

— Да. При условии, что будут согласованы и закреплены юридически определённые условия, — продолжил Кассиан, как будто диктовал секретарю. — Брак будет формальным, направленным на соблюдение социальных обязательств и продолжение рода. Леди Аделаида изложила свою позицию: она не претендует на моё время, внимание или личное участие, за исключением необходимого минимума для публичных мероприятий и производства наследника. Взамен она получает титул, положение и полную материальную обеспеченность. Ей будет предоставлено отдельное крыло в моей резиденции, где она сможет распоряжаться своим временем по собственному усмотрению, без какого-либо вмешательства с моей стороны. Её контакты с внешним миром, за исключением официальных, также не будут ограничиваться.

Глава 5

Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком, и в комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине. Казалось, даже воздух застыл, не зная, как теперь циркулировать после визита этой человеческой ледяной глыбы.

Мать опустила лицо в ладони, но её плечи не тряслись — это был жест не отчаяния, а глубочайшего, леденящего унижения. Отец медленно подошёл к окну, встав ко мне спиной, и долго смотрел на пустынный утренний сад, где даже птицы, казалось, притихли.

— Ты уверена? — только и спросил он тихо, не оборачиваясь. Голос его звучал устало, почти безучастно.

Я не ответила сразу. Уверена? В чём? В том, что это лучше, чем ежедневные упрёки и взгляды, полные разочарования? В том, что позолоченная клетка в замке удобнее существующей и невообразимо тесной клетки в родном доме? Или в том, что у меня вообще есть какой-то иной выбор, кроме как медленно увядать здесь, пока меня окончательно не сдадут в приют для благородных девиц с пошатнувшейся психикой?

— Я уверена, что он пришёл ровно в десять, как и сказал, — произнесла я наконец, — И уверена, что он выполнит все условия контракта, потому что для него это просто ещё один пункт в списке дел. Всё остальное… всё остальное не имеет значения. Счастье, любовь, тепло… это не входит в пакет услуг.

Отец обернулся. Его лицо, обычно невозмутимое, было искажено какой-то сложной, непонятной мне гримасой.

— Он не даст тебе счастья, Аделаида, — сказал он.

Я позволила себе короткий, сухой звук, больше похожий на выдох, чем на смех.

— Счастье, отец? Кто вообще говорил о счастье? — спросила я, — Речь никогда не шла о счастье. Речь всегда шла о прекращении затяжной позиционной войны. Вашей войны за репутацию и благополучие семьи. Об обрыве сплетен по поводу старой девы. И о снятии с вас обременения в виде меня — несостоявшегося инвестиционного проекта. Он предлагает нейтральную территорию. Перемирие, оформленное в виде брачного контракта.

Мать подняла голову из ладоней. Но слёз не было видно даже на горизонте. Она смотрела на меня с ледяным, пронизывающим презрением.

— Нейтральная территория, — повторила она, растягивая слова, будто пробуя их на вкус и находя его отвратительным. — Ты слышала, как он говорил? «Производство наследника». Как о скотине на племенном заводе! И ты согласна на это? Ты, дочь древнего рода?

Внезапно во мне что-то ёкнуло — не боль, а скорее яростное, давно копившееся возмущение. С каких пор её вообще волнует, как со мной обращаются? Разве не она изо дня в день, из года в год твердила мне одно и то же – «скорее бы тебя замуж», «надо тебя пристроить», «ты обуза»?

Или лорд Рейнхарт предложил слишком мало золота в приданое к моей персоне?

— А разве вы предлагали мне что-то иное, матушка? — спросила я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало отчётливо, — Ваши планы на мою жизнь всегда сводились к тому, чтобы «устроить» меня. Найти «подходящую партию». Разве лорд Рейнхарт — не самая подходящая, не самая блестящая из всех возможных партий? Вы сами вчера велели его «получить», — напомнила я в который уже раз, чувствуя, как гнев придаёт мне сил. — Теперь, когда я его «получила» самым прямым из возможных способов, вы вдруг заговорили о достоинстве? Это лицемерие.

Я встала. Ноги, к моему удивлению, больше не дрожали. Напротив, откуда-то из глубин поступил невообразимый прилив энергии.

— Если позволите, я пойду, — сказала я, не дожидаясь их ответа. — Мне нужно… приказать упаковать вещи. Две недели — не такой уж и долгий срок. Не хочу что-то забыть в спешке в последний момент.

Я вышла из кабинета, не оглядываясь, не дав им возможности что-либо возразить. Только в полумраке коридора, за дверью, прислонилась к прохладной стене, закрыла глаза и сделала несколько глубоких, дрожащих вдохов.

Сердце колотилось где-то в горле.

«Так… ты справилась, выстояла… Не расплакалась, не сломалась. Теперь только вперёд… По нарисованной линии. Без права на ошибку».

В своей комнате я подошла к окну. Сад внизу был залит мягким утренним солнцем. Всё было так же, как всегда: аккуратные дорожки, подстриженные кусты, статуя грустной нимфы у фонтана. И всё уже было совершенно другим. Этот вид больше не был тюремным двором. Он был просто видом из окна дома, который я скоро покину. Навсегда.

В дверь тихо, почти боязливо постучали. Вошла моя горничная, Лиона, её обычно румяное круглое лицо было бледным от волнения. Слухи, конечно, уже разнеслись по всему дому быстрее, чем пожар. В этом сомнений не было.

— Госпожа… это правда? — прошептала она, широко раскрыв глаза. — Вы… выходите замуж? За самого лорда Рейнхарта? Того, что…

— Правда, — я повернулась к ней, — Через две недели мы переезжаем к нему. Начни отбирать вещи сегодня же. Бери только самое необходимое. Платья, бельё, книги, туалетные принадлежности. Никаких безделушек, фарфоровых пастушек и памятных безделиц. Не хочу обременять его дом слишком большим количеством хлама. Упакуй всё аккуратно и компактно.

— Но… куда мы едем, госпожа? В его городскую резиденцию в столице? Или… родовой замок? — спросила она, всё ещё не веря в реальность происходящего.

Я задумалась. Чёрт. Я не знала. Он не сказал. А я, в пылу отчаяния и дерзости, не спросила. Глупо, конечно, но теперь лучше перестраховаться. Вдруг он живёт в пещере на границе с миром троллей или в башне посреди болота?

— Я не знаю точного места, — призналась я. — Упакуй всё. И зимние вещи тоже, тёплые плащи, шерстяные одеяла. На всякий случай. И… возьми свою самую тёплую одежду.

Девушка кивнула, всё ещё в полуобморочном состоянии от новостей, и вышла, пошатываясь. Я осталась одна. В тишине комнаты, где провела почти всю свою сознательную жизнь, продумывая побег, который теперь обрёл чёткие, холодные, юридически заверенные очертания.

«Мне уже определённо точно нравится этот мужчина!» — пронеслось у меня в голове воспоминание о собственной дерзкой, почти истеричной мысли после его визита. Он был как скала — неприступный, холодный, несущий на себе следы древних бурь, но на него можно было опереться, если нужна была не поддержка, а просто твёрдая, незыблемая поверхность, чтобы оттолкнуться. Или чтобы разбиться, если не рассчитать силу.

Глава 6

Две недели пролетели как один долгий, странный, вывернутый наизнанку день. Они были наполнены тягучим, почти осязаемым ожиданием, которое висело в воздухе гуще городского смога. Я стала призраком в собственном доме — меня видели, но старались не замечать. Со мной говорили реже, смотрели иначе — с недоумением, с опаской, с затаённой обидой, будто я совершила не отчаянную сделку, а личное предательство.

Но… Мать, кажется, смирилась с неизбежным, строча бесконечные письма моим замужним сёстрам, подробно описывая, как она «мной недовольна», но при этом не забывая вставить фразы вроде «лорд Рейнхарт, конечно, партия блестящая» и «контракт очень щедрый». Отец погрузился в дела с таким усердием, что, казалось, намеревался утонуть в бумагах по управлению имениями, лишь бы не думать о дочери, которую продал — или которую отпустил на волю, он и сам, наверное, не знал точно. Как, впрочем, и я.

Утро четырнадцатого дня было серым, низким и дождливым. Небо, словно разделяя всеобщее настроение, плакало тяжёлыми, холодными, бесконечными слезами, омывая крыши и мостовые.

«Похоже на дурное предзнаменование», — подумала я, стоя у окна в своём простом, практичном дорожном платье цвета мокрого песка.

У подъезда, разбрызгивая грязь колёсами, ждал роскошный, но строгий фамильный закрытый экипаж Рейнхартов, запряжённый парой солидных, невозмутимых гнедых лошадей. Рядом с ним, под большим чёрным зонтом, который держал слуга, стоял лорд Кассиан. Он был одет в тёмно-серый дорожный плащ, и капли дождя стекали по его плечам, не вызывая в нём, кажется, ни малейшего беспокойства. Он смотрел, как лакеи грузят мои небогатые пожитки в багажный отсек.

Я бросила последний взгляд на свою комнату — на трещины в потолке, на пустые полки, на отражение в зеркале, которое больше не будет моим, — взяла маленький саквояж с самым необходимым (зубная щётка, смена белья, томик стихов, который жалко было оставлять) и вышла.

Внизу, в холодном, наполненном сквозняками холле, меня ждали родители. Прощание было коротким, сухим и неловким. Мать кивнула, её губы плотно сжались в тонкую, неодобрительную линию. Отец пожал мне руку, как деловому партнёру после заключения сделки.

— Пиши, — сказал он глухо, глядя куда-то мимо моего плеча.

— Постараюсь, — солгала я, потому что не была уверена, что у меня вообще найдется что сказать этим людям, которые теперь были просто частью прошлого.

Затем я вышла под дождь. Холодные капли тут же застучали по капюшону моего плаща, зашипели на камнях. Я подошла к повозке, где Кассиан, наконец, перевёл на меня свой бесстрастный взгляд. Капли воды застыли на его ресницах, делая его серые глаза ещё более пронзительными и холодными.

— Леди Аделаида, — произнёс он, и его голос почти потонул в шуме дождя.

— Лорд Рейнхарт, — ответила я.

Он жестом указал на подножку. Я взялась за холодное, мокрое железо, почувствовав, как перчатка тут же промокает, и поднялась внутрь. Кожаные сиденья были тёмными, прохладными, но сухими. В воздухе витал запах конской сбруи, воска и возможно, самого Кассиана.

Он сел напротив, отряхнул с плаща самые крупные капли, которые тут же образовали лужицы на полу, и устроился, доставая из внутреннего кармана небольшую книгу в тёмном кожаном переплёте. Он, кажется, собирался провести всю долгую дорогу в чтении, игнорируя моё присутствие. Прекрасно. Это меня полностью устраивало.

Но тут его внимание привлекла возня снаружи. Лакей, красный от напряжения и стыда, пытался водрузить на уже шаткую гору багажа мой последний, довольно увесистый чемодан, набитый книгами. Тот упрямо соскальзывал каждый раз, когда бедняга пытался его поднять.

Лорд нахмурился, и на его обычно гладком лбу появилась едва заметная складка. Он отложил книгу, открыл дверцу и вышел под дождь без единого слова.

— У вас многовато вещей для «самого необходимого», — произнёс он, не глядя на меня, оценивая ситуацию у повозки своим холодным, инженерным взглядом.

Я вышла следом, не желая оставаться внутри в одиночестве, да и немного из чувства солидарности со своим несчастным чемоданом. Дождь тут же принялся барабанить по капюшону с удвоенной силой.

— Это проблема? — спросила я, скрестив руки на груди, пытаясь казаться более уверенной, чем была.

Мы стояли рядом, и я невольно заметила, как наши головы наклонились в одну и ту же сторону, с одинаковым выражением лёгкого, нетерпеливого раздражения, рассматривая беспомощные попытки слуги. Это было почти комично.

— Нетъ, — коротко ответил лорд. Удивительно. Как можно было произнести слово «нет» ещё более твёрдо, чем оно есть.

В этот момент лакей в очередной раз упустил чемодан, и тот с глухим, чавкающим стуком съехал прямо в грязную лужу у колеса.

— Ради всего святого! — воскликнул Кассиан, — Разве это так сложно? Элементарная задача по распределению груза!

Он резко шагнул вперёд, отстранил смущённого, мокрого слугу, сам наклонился, подхватил мокрый, грязный чемодан. Оценил его вес, окинул взглядом положение других вещей, и одним точным, сильным, почти небрежным движением швырнул его на самый верх груды. Тот лёг идеально, зацепившись ремнями за соседний сундук, и замер, как вкопанный.

Кассиан вытер ладони о плащ, повернулся и, встретившись со моим, вероятно, округлившимся от изумления взглядом, слегка, почти иронично поднял бровь. В этом жесте читалось: «Вот видите? Элементарная физика и никакой магии».

— Садитесь, — сказал он тем же ровным, деловым тоном. — Мы теряем время. Дорога и без того долгая.

«Это куда он так торопится? — подумала я. — На очередной эксперимент? На встречу с троллем-бухгалтером?»

Вслух, однако, я этот вопрос задать не решилась.

Мы снова оказались внутри повозки. Он снял мокрый плащ, стряхнул воду прямо на пол (функциональность и практичность, видимо, превыше комфорта и чистоты коврика), и снова взял в руки книгу. Повозка с глухим стуком и шлёпаньем по грязи тронулась с места. Я в последний раз мельком увидела в крошечное окошко фасад родного дома, затем он скрылся за поворотом.

Арт. Глава 6

Глава 7

Мы прошли через огромный, сводчатый вестибюль, где наши шаги отдавались гулким эхом, будто мы шли по пустому храму забытого божества. Я шла за Генрихом. Воздух пах старым камнем, воском и озоном, как после грозы, а, может, то был слабый отголосок магии, запечатанной в стенах.

Свернув в длинный, слабо освещённый факелами в железных бра коридор, я с удивлением ощутила под ногами не леденящий холод плит, а мягкое, глубокое сопротивление толстого, ворсистого ковра. Он был тёмно-бордовым, старинным, с вытертым до блеска узором, и поглощал звуки, делая наше шествие почти призрачным, бесшумным.

Мужчина не замедлился, лишь изредка указывая жестом направление:

— В той стороне библиотека его светлости. Кабинет. Его личные покои слева в конце коридора. — Голос его был таким же приглушённым, как и свет, — Эти помещения, разумеется, закрыты для посещения без особого приглашения или экстренной необходимости... Кухни внизу, общая гостиная для приёма гостей по коридору справа, как и главная столовая. Часовня — в восточной башне.

Наконец мы достигли массивной дубовой двери с чёрными железными накладками. Мужчина вставил тяжёлый, старомодный ключ, повернул его с тихим, масляным щелчком, словно отпирая сейф, и отворил дверь, которая отъехала без единого скрипа.

— Западное крыло, миледи.

Я переступила порог и замерла, забыв, как дышать.

Я ожидала комнату. Может, даже две-три, соединённые дверьми. Ведь то, что он назвал «крылом», я, в своей наивности, восприняла как фигуру речи богатого человека — что-то вроде «у тебя будет свой уголок, побольше обычного».

Я ошиблась. Ошиблась так, как будто спутала ручей с океаном, а сарай — с собором.

Передо мной открывалась целая автономная резиденция, встроенная в тело замка, как город в городе. Просторная прихожая с низким, уже разожжённым камином вела в огромную гостиную с высоким потолком.

Высокие стрельчатые окна, целая стена из них, выходили на запад, на долину и далёкие леса. Последние лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь рваные облака, ударили в стёкла и залили всё пространство жидким, тёплым, почти осязаемым светом.

«Боже правый…» — пронеслось в голове, и я бессильно опустила свой скромный саквояж. Я никогда не видела ничего подобного. В доме Элриков окна были завешаны тяжёлыми, удушающими портьерами, свет — функциональным, приглушённым, а красота считалась излишеством, почти грехом. А здесь… здесь красота была сутью пространства, его дыханием. Холодной, безличной, лишённой сентиментальных безделушек, но от этого лишь более величественной и честной.

Я машинально пошла дальше, как во сне, под монотонный, заученный голос своего гида. Двери вели в столовую поменьше, обставленную длинным столом на восемь персон. Другие: в будуар с трюмо и туалетным столиком из ореха, в кабинет с пустыми, ждущими книжными полками из тёмного морёного дуба и огромным письменным столом у окна. Гардеробная была размером с мою прежнюю спальню, с рядами пустых вешалок и ящиками, пахнущими кедром. Была даже комната для рукоделия с огромным, пустым пока что столом, и смежная с ней застеклённая галерея — зимний сад в миниатюре, где в кадках скромно зеленели папоротники и вился плющ. И это был только первый этаж. Винтовая каменная лестница с искусно резными перилами вела наверх, в таинственные покои второго этажа — спальни, предположительно.

Всё было безупречно чисто. Каждый стул, каждый стол выглядел так, будто стоял здесь со времён основания замка и просто ждал, когда его снова начнут использовать. Но… это великолепие было пустым. Совершенно, абсолютно, до жути пустым. Ни картин на стенах, ни гобеленов, ни ваз на каминах, ни следов чьей-либо нежной руки, мимолётного увлечения, забытой книги или брошенной на стуле шали. Ни пылинки личного прошлого. Как будто это крыло вымерзло и сохранилось в идеальном, стерильном состоянии, ожидая нового обитателя. Или заключённого.

Я медленно повернулась к Генриху, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги от переизбытка впечатлений и этого давящего, величественного одиночества.

— Я… тут буду одна?

Его каменное, непроницаемое лицо не дрогнуло. Он стоял, как часть обстановки.

— Вы, одна. Снаружи, этажом ниже, где расположены кухни и комнаты для прислуги — ваша личная горничная и, по необходимости, служанки из основного штата. Это ваше личное крыло, миледи. Вы распоряжаетесь им по своему усмотрению. Обустраивайте, как пожелаете. — Он сделал небольшую, но значительную паузу, подчёркивая следующее. — Лорд Кассиан дал чёткие, недвусмысленные указания не беспокоить вас здесь и не входить без вашего прямого приказа или экстренной ситуации. Даже я, — он слегка склонил голову, — буду появляться только по вашему вызову или для решения административных вопросов, связанных с содержанием крыла.

«Своё крыло»…

— А… как насчёт еды? Вы сказали, ужин принесут сюда? — спросила я, пытаясь ухватиться за что-то простое, бытовое, чтобы он не подумал, что я вдруг потеряла дар речи от благоговейного ужаса.

— Именно так, миледи. На кухне основного дома известно ваше расписание. Завтрак, в восемь утра, обязательно с его светлостью в малой столовой. Обед вы можете также принимать в главной столовой, если пожелаете, или здесь. Ужин будет доставляться сюда, если вы не распорядитесь иначе. Также здесь есть небольшая буфетная, — он указал на неприметную дверь, почти сливавшуюся с дубовой панелью, — где можно приготовить чай, кофе или лёгкую закуску. Ваша горничная обучена этому. Для её вызова можете использовать колокольчик на полке у камина.

Я кивнула, чувствуя себя идиоткой, которая только и может кивать. Мои глаза снова блуждали по огромному пространству, пытаясь осмыслить его, присвоить, но оно было слишком большим, слишком чужим. За окном последняя полоска багрового света погасла, и комната погрузилась в глубокие, бархатные, почти физически ощутимые сумерки.

Генрих бесшумно, почти как дух, прошёл по комнате, зажигая лампы с матовыми стеклянными абажурами и несколько свечей в тяжёлых подсвечниках. Тёплый, янтарный свет заполнил углы, заиграл на полированных поверхностях дерева, отбросил длинные, пляшущие тени на стены.

Глава 8

Я подошла к кабинету ровно в девять тридцать, как и было условлено. Дверь была приоткрыта, и из щели лился тёплый свет ламп и доносился лёгкий запах старой бумаги и металла. Постучав и услышав короткое, отрывистое «Войдите», я переступила порог, чувствуя себя дипломатом, входящим в логово враждебной, но цивилизованной державы.

Комната была такой же, как и её хозяин — безупречно функциональной и лишённой всяких излишеств. Высокие, до потолка, книжные шкафы из тёмного дуба были доверху забиты томами в одинаковых тёмных переплётах, без единой криво стоящей книги. Массивный письменный стол был завален аккуратными стопками бумаг, чертежами с замысловатыми схемами и странными приборами, напоминавшими то ли хирургические инструменты эльфийских лекарей, то ли детали какого-то сложного механизма для измерения магического поля. Ни одной картины, ни одного личного сувенира, ни одного намёка на то, что здесь живёт человек, а не очень аккуратный и педантичный призрак.

«Если у него в кабинете столько книг… сколько же их в главной библиотеке?» — мелькнула у меня почти благоговейная мысль.

Кассиан сидел за столом, склонившись над каким-то схематическим рисунком, на котором были изображены переплетения линий, похожие то ли на руны, то ли на электрические цепи. На нём были те же круглые очки в тонкой оправе, что и в день нашей первой встречи на балу. Он не поднял головы сразу, закончив делать точную, крошечную пометку на полях чертежа.

— Садитесь, — сказал он, наконец отложив перо и сняв очки, которые тут же повесил на цепочку на груди.

Я молча села в предложенное кожаное кресло напротив, чувствуя себя не то студенткой, вызванной к строгому профессору магических дисциплин, не то подозреваемой на допросе у следователя. В нашей стране не каждой женщине позволено образование. А лишённой дара от рождения — и подавно. Мои знания о мире были отрывочны, почерпнуты из романов и сплетен. А он, судя по всему, знал всё. Или, по крайней мере, считал, что всё, что ему нужно знать, уже лежит у него на этих полках.

— Мы обсудим детали предстоящей церемонии, — начал он без всяких преамбул, открыв перед собой папку с аккуратными, пронумерованными листами. — Она состоится в семейной часовне Рейнхартов, в восточной башне, в десять утра, через две недели. Присутствовать будут только необходимые, минимальные свидетели: Генрих, мой юрист мэтр Ланселот, священник из ближайшей деревни Сент-Эндрю и, по вашему желанию, ваша горничная. Ваши родители получили официальное приглашение, но, учитывая расстояние, крайнюю краткость сроков, и, как я понимаю, их не самое доброе расположение к спешности мероприятия, их присутствие статистически маловероятно.

Он говорил ровным, бесстрастным тоном, будто зачитывал отчёт о погоде или отчётность по имению перед подчинённым. А не обсуждал собственную свадьбу с будущей супругой.

— Я полагаю, вы не имеете возражений против малого круга гостей и отсутствия пышной церемонии? — это прозвучало скорее как констатация, чем вопрос.

— Нет, — ответила я быстро, почти с облегчением. — Совсем не хочу. Никакой пышности.

— Отлично. Это полностью совпадает с моими предпочтениями и соображениями эффективности. Церемония займёт не более двадцати минут. После произнесения клятв и подписания церковного регистра вы официально станете леди Аделаидой Рейнхарт. Юридически вы уже ею являетесь со дня подписания контракта, но для общества, церкви и магических генеалогических книг — именно с того момента.

— А как же… ваши родители? — решилась спросить я, вспоминая разговор с Лианой. — Не желают ли они присутствовать?

Вопрос, казалось, на секунду застал его врасплох, но лишь на долю секунды.

— Их присутствие… излишне и не предусмотрено протоколом данного типа мероприятия, — ответил он, — Им будет достаточно самого факта события как данности. — Он перелистнул страницу, явно закрывая тему. — Теперь перейдём к следующему пункту. Что касается… графика.

Он произнёс это слово так же нейтрально и буднично, как «расписание уборки покоев» или «время подачи ужина на кухню». Но я почувствовала, как по спине пробежал ледяной, противный холодок, а в животе всё сжалось.

— Графика? — переспросила я, хотя прекрасно понимала, о чём речь.

— Графика зачатия наследника, — уточнил он, ни на йоту не изменив интонации, — Согласно пункту 4, подпункту «Б» нашего брачного договора, одна из ваших основных функций — обеспечение продолжения рода Рейнхарт. Для максимальной эффективности процесса и минимизации неудобств и недопонимания для обеих сторон я предлагаю установить чёткий, предсказуемый распорядок.

Я почувствовала, как снова, как за тем злополучным завтраком, горячая волна крови приливает к лицу, шее, ушам. Но на этот раз это был не только стыд, а гремучая смесь паники, глухого возмущения и леденящего душу ужаса. В договоре это было сухой, абстрактной строчкой, одним из многих пунктов. Теперь, в его кабинете, под холодным светом ламп, это превращалось в «распорядок». В техническое задание.

— Вы… хотите составить «расписание»? — мой голос прозвучал сдавленно, будто меня душили. — На… на «это»?

Лорд Рейнхарт наконец поднял на меня глаза. В его серых, как пепел, глазах не было ни смущения, ни похоти, ни даже простого человеческого любопытства.

— Да. Это наиболее логичный и рациональный подход, — подтвердил он. — Это исключает недопонимание, ненужные эмоциональные ожидания и осложнения. Я предлагаю выделить два-три конкретных дня в месяц, наиболее благоприятные с медицинской и статистической точки зрения. «Процедура» будет происходить в ваших покоях, в заранее установленное время. Либо в моих, если вам так будет удобнее. Это займёт минимальное необходимое время и не нарушит ваш привычный распорядок дня.

«Процедура». Он назвал это «процедурой». Мамочки родные! Как вивисекцию, приём лекарства или техническое обслуживание парового котла! Этот человек меня просто поражает снова и снова! Как можно быть настолько… прямолинейным? Настолько бесчувственным? Или это такая форма защиты?

Глава 9

Это был обычный вечер. Если слово «обычный» вообще можно было применить к жизни в гранитной крепости на краю света. Я лежала на огромной, холодноватой кровати в своей новой спальне, животом вниз, уткнувшись носом в книгу. Одна из тех, что я привезла с собой — потрёпанный томик романтических баллад, который теперь казался не просто наивным, а откровенно издевательским в этих суровых стенах.

Лиона сидела на толстом ковре у камина, спиной ко мне, и водила руками над пряжей, что сама собой вязала что-то из мягкой серой шерсти. Обычный, непримечательный бытовой талант, но даже у неё он был. У всех был дар, кроме меня. Даже у пряжи, казалось, было больше магических способностей.

Почему она бездельничала, спросите? Мы привыкли так ещё дома. Формально она выполняла мои поручения — «присмотреть за огнём», «быть на подхвате, если что-то понадобится». На деле же она грелась у камина, а её тихое, несуетливое присутствие было единственной тёплой нитью, связывающей меня с прошлой, более простой жизнью, где мы были больше, чем госпожа и служанка. Почти сёстры по несчастью в доме, где ценили только магические таланты. Здесь, в Рейнхарт-Холде, этот ритуал повторился сам собой, как будто мы обе инстинктивно искали островок знакомого в море гранита и странностей.

Огонь потрескивал, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени, которые могли бы сойти за призраков, если бы я была чуть более впечатлительной. Я перевернула страницу, но слова расплывались перед глазами. Мысль, заданная утром за завтраком, не отпускала, вертелась, как назойливая муха.

— Лиона?

— Миледи? — она обернулась, и вязальные спицы в её руках замерли.

— Как ты думаешь, почему лорд Кассиан не пригласил своих родителей на церемонию? — спросила я, отложив книгу. — Ты же успела с кем-нибудь… подружиться? Или хоть поговорить на кухне? Там, наверное, знают всё.

Она на мгновение задумалась, положив вязание на колени.

— На кухне, миледи, больше слушают, чем говорят. Особенно про семейство хозяев. Но… кое-что проскальзывает, когда миссис Бэрроуз, старший повар, выпьет лишнюю рюмку хереса «для суставов». — Она понизила голос до конспиративного шёпота, хотя мы были одни в комнате, размером с бальный зал в нашем старом доме. — Она здесь со времён старого лорда, отца нынешнего. Ворчит иногда, когда думает, что её не слышат. Говорит, что «нынешний молодой господин — вылитый дед, а не отец».

— И? — я приподнялась на локтях, заинтересованно смотря на неё.

— Она говорила, что старый лорд Рейнхарт, отец Кассиана, был… другим. Очень светским человеком. Любил балы, охоты, приёмы. Поместье при нём было полно гостей, музыки, сплетен. А нынешний лорд… — Лиона сделала паузу, подбирая слова. — Он с детства был не таким. Уходил в библиотеку, что-то мастерил, разбирал механизмы, мог часами сидеть и смотреть, как течёт вода в фонтане. Старый лорд, говорят, не понимал его. Считал странным, «не от мира сего». Были ссоры. Говорят, отец даже пытался «выбить дурь» из него охотой и балами, но только хуже становилось.

Я слушала, представляя картину: шумный, полный притворного веселья замок и мальчик, прячущийся от всего этого в тишине книг или в тайной мастерской. Это объясняло многое. Атмосферу запустения, которая витала в некоторых, явно не используемых, парадных залах. И ту абсолютную, почти болезненную потребность Кассиана в порядке, тишине и контроле. Это была его крепость, его защита от того хаоса, который, по его мнению, погубил его детство.

— А его мать?

— Леди Элеонора… — Лиона покачала головой, и её лицо стало печальным. — О ней почти не говорят. Умерла давно, когда лорд Кассиан был ещё ребёнком. От чахотки, кажется. Говорят, она была тихой, любила сад и книги… После её смерти старый лорд будто сломался. Стал пить, проигрывать деньги в карты, заводил сомнительные связи. Замок пришёл в упадок, долги росли. А когда он сам умер несколько лет назад от апоплексического удара (после особенно бурной ссоры с сыном, как шепчутся), лорд Кассиан вернулся из-за границы, где помогал старому другу после окончания учебы, и, приступив ко службе на императорский двор в виде «Стража»… закрыл поместье для света. Выгнал почти всех нахлебников-гостей, распустил половину слуг, оставив только самых необходимых, преданных и таких же молчаливых, как он сам. Вроде Генриха или миссис Бэрроуз. И всё затихло. Как будто он наложил на это место заклятье тишины.

Всё затихло. Да. Это было идеальное, пугающее описание.

— Вот оно как… — прошептала я, в груди что-то ёкнуло.

Мне стало… странно. Не жалко. Жалеть Кассиана было бы глупо, оскорбительно и абсолютно бесполезно. Но появилось понимание, как пазл сложился. Он не родился ледяной глыбой. Его выковали обстоятельства. Смерть матери, неприятие отца, побег в мир, где всё можно разобрать на части, понять и починить. А потом — возвращение в опустевший, обременённый долгами замок, который нужно было спасать тем же единственным известным ему способом.

— Спасибо, Лиона, — сказала я тихо, глядя на пляшущие языки пламени.

— Всё в порядке, миледи? — в её голосе прозвучала искренняя тревога. — Я, может, лишнее наговорила?

— Нет, нет. Просто… стало немного грустно. И… понятно.

— Я уверена, госпожа, ваше появление в его жизни всё перевернёт, — с задорной, полной надежды улыбкой произнесла она, снова взявшись за спицы.

— Это как это ещё понимать? — нервно посмеялась я, смотря на неё с лёгким укором. — Я здесь, чтобы не переворачивать, а чтобы тихо сидеть в углу и не мешать!

— Госпожа, это ж вы с виду ничего от жизни не хотите. Спокойная, рассудительная. Но я-то знаю, какой из вас друг, и как вы больше всего на свете жаждете жизни! — её глаза блестели в огне камина.

— Лиона… — её имя сорвалось у меня шёпотом, в котором смешались предостережение и смущение.

— Не серчайте на меня. Вы чудесный человек. Из всех, что я знаю! А я, поверьте, за свою службу повидала много разных. И никакое отсутствие дара не делает вас хуже или «кем-то иным». И лорду с вами очень повезло. Уверена, ваша доброта и… ну, ваше упрямство, — она хихикнула, — растопят лёд в его сердце.

Арт. Глава 9

Глава 10

Несколько дней спустя.

Когда портной, наконец, убрал свои булавки и уехал (ведь платье, по моему настоянию, должно было быть простым и элегантным — никаких километров кружев, в которых можно запутаться и упасть с лестницы, как героине дешёвого романа), каменные стены начали напоминать мне тесную шкатулку. Даже мои собственные.

Потребность в глотке воздуха стала физической. Я накинула самый тёплый плащ, добротную, с капюшоном вещь, в которой можно было смело встретить северный ветер, — и выскользнула во внутренний двор.

Воздух ударил в лицо, колючий, прозрачный, пахнущий дымом из труб и прелой листвой. Я сделала глубокий вдох, и тут же увидела его.

Кассиан стоял у конюшни, спиной ко мне, поправляя амуницию на великолепном вороном жеребце. Без своего обычного строгого сюртука, в тёмном рединготе, облегающем плечи, и высоких сапогах, он казался другим. Более… осязаемым. Его движения, обычно сдержанные и экономичные, здесь были уверенными, почти грациозными. Он что-то проверял на пряжке подпруги, а лошадь, этот громадный, нервный комок мышц, стояла смирно, как плюшевый мишка. Видимо, даже животные понимали, что с моим мужем шутки плохи.

Я замерла, как зачарованная. Это был не лорд за письменным столом, разбирающий счета, и не загадочный страж. Это был просто… мужчина. Сильный, компетентный и на удивление приятный глазу в этот момент. Меня потянуло к этой картине с необъяснимой силой, смешанной с любопытством и лёгкой паникой. Подойти? Спросить? Или сделать вид, что я просто любуюсь архитектурой конюшни (которая, надо признать, была весьма прочной и функциональной)?

— Собираетесь на прогулку? — вопрос вырвался сам собой, прежде чем рассудок успел наложить вето. Голос прозвучал чуть выше обычного.

Кассиан обернулся плавно, будто знал, что я здесь. Его серые глаза, холодные и оценивающие, скользнули по моему плащу, будто проверяя его пригодность для полевых условий.

— Да. Верхом по северной тропе. Проверка границ и… проветривание мыслей. — Он сделал почти незаметную паузу, его взгляд перешёл к моему лицу, задержался на секунду дольше необходимого. — Хотите напроситься со мной?

Я почувствовала, как по щекам разливается предательский жар. Он не только поймал меня на подглядывании, но и с присущей ему убийственной логикой предсказал моё следующее действие. Прямолинейность этого человека могла свалить с ног.

— Нет, — брякнула я слишком быстро, защищая остатки своего достоинства. — Я же сказала, что не буду мешать вам жить. Я просто… вышла подышать. Изучаю территорию и все такое...

Уголок его рта дрогнул. Возможно, это была игра света. Или мне просто очень хотелось это увидеть.

— Понятно.

Он кивнул, снова повернувшись к лошади, будто тема была исчерпана. Я уже приготовилась к гордому отступлению, когда его голос, ровный и безэмоциональный, донёсся снова:

— От одной тактической прогулки в качестве наблюдателя вы не помешаете. У меня есть спокойная кобыла, подходящая для новичков. Если, конечно, вы умеете держаться в седле.

Внутри всё кричало: «Опасность! Слишком близко! Нарушение негласного договора о взаимном невмешательстве!». Но другая часть — та, что скучала по простым вещам вроде движения и простора, та, что жаждала увидеть его без маски холодного аристократа, — настойчиво шептала: «А почему бы и нет? Худшее, что может случиться — ты упадёшь в грязь, и он запишет это в свой внутренний отчёт как «неоптимальный результат»».

— Я умею, — заявила я, поднимая подбородок.— Не виртуозно, но держаться могу и даже могу отличить голову лошади от хвоста. В доме фон Эльриков были лошади. Правда, в основном для парадных выездов.

— Достаточный базовый навык, — заключил он, как будто мы только что согласовали пункт в договоре о поставках. — Генрих! Прикажите оседлать для леди Аделаиды Серену. И принесите ей перчатки. Её собственные больше подходят для вышивания, чем для управления лошадью.

Через десять минут, облачённая в грубые, но тёплые перчатки, я уже сидела на спокойной гнедой кобыле по имени Серена, стараясь принять вид если не опытной наездницы, то хотя бы человека, который не собирается немедленно съехать на круп. Кассиан между тем легко, почти без усилий, взлетел в седло своего вороного гиганта по имени Гектор. Он не предложил помощи, не сделал галантного комплимента моей посадке — он просто провёл критическим взглядом от моих стремян до положения спины, кивнул с видом «приемлемо» и сказал:

— Держитесь ближе. Тропа в некоторых местах узкая и имеет склонность обваливаться. Серена последует за Гектором сама, у неё стадный инстинкт развит лучше, чем логическое мышление.

И мы тронулись. Сначала чинным шагом по мощёному двору, где куры разбегались с негодующим кудахтаньем, затем через боковые ворота, которые бесшумно открыл конюх, смотревший на нас с немым удивлением. Видимо, вид его хозяина в обществе женщины был событием из ряда вон.

Шаг за шагом. Метр за метром. Мир за стенами замка показался другим — не просто больше, а… громче. Шуршал под копытами жухлой травой, свистел ветер в голых ветвях, где-то вдали каркала ворона.

Кассиан ехал впереди, его спина была идеально прямой, каждое движение гармонировало с движением лошади. Он не оглядывался, но я чувствовала — нет, я «знала» — что он контролирует ситуацию. Он слышал каждый стук копыт Серены, каждый мой вздох.

Мы ехали молча минут десять. Я ловила себя на том, что изучаю линию его плеч, то, как он держит поводья.

— Вы часто так ездите? — спросила я наконец, когда тропа пошла шире, и я смогла поравняться с ним, отважившись нарушить его концентрацию.

— Регулярно, — ответил лорд, не поворачивая головы. — Это эффективный способ проверить физическое состояние границ поместья, оценить ущерб от осенних штормов и поддерживать оптимальную физическую форму. А также… прояснить мысли.

— Прояснить мысли? — переспросила я. — Вы имеете в виду, что скачете и кричите «Эврика!» на весь лес?

Глава 11

Обратный путь начался так же спокойно. Я всё ещё была под впечатлением от утёса и его странных, оброненных слов, погружённая в попытку расшифровать их. Серена мирно шла за Гектором, покачивая головой в такт шагу, а я размышляла о том, что гидравлический пресс — это, возможно, самая романтичная тема для разговора, которую я когда-либо слышала в своей жизни. Или самая непонятная. Я ещё не решила.

И вдруг — резкий, сухой шорох в кустах у самой тропы, прямо под ногами Серены. Из-под пожухлого папоротника метнулось что-то длинное, тёмное и откровенно противное. Змея. Не ядовитая, судя по округлой голове (спасибо, детские энциклопедии!), но для лошади, чья логика строится на принципе «шевелится — значит, ест или съест меня», это не имело никакого значения.

Серена взвилась на дыбы с пронзительным, обиженным ржанием, будто её лично оскорбили. Мир опрокинулся с ног на голову, а точнее — меня опрокинуло из седла.

Я инстинктивно вцепилась в её гриву, но мои навыки верховой езды, достойные разве что парадного проезда по ровному плацу, были бесполезны. Седло предательски скользнуло из-под меня. Я услышала собственный нелепый вопль, что-то вроде «Ой-ой-ой-ой-ой!», заглушённый топотом копыт и бешеным стуком моего же сердца в ушах, выбивавшего ритм «Идиотка-идиотка-идиотка».

Серена, сбросив обузу (то есть меня), рванула в сторону, в чащу, с видом «спасаюсь сама, желаю удачи!».

Я падала, мысленно прощаясь с достоинством и уже предвкушая удар о землю, утыканную корнями и камнями…

Но он не наступил.

Вместо этого меня резко, почти грубо, вырвали из падения и втянули вверх, как мешок с картошкой, но с большей грацией. Сильные руки обхватили за талию так крепко, что у меня вырвался не то вздох, не то писк.

Я почувствовала толчок, рывок — и оказалась поперёк седла Гектора, лицом… к пуговицам на рединготе Кассиана.

Всё произошло за какие-то секунды. Он поймал меня на лету, одной рукой придержав поводья своего вздыбленного, но послушного ему коня, другой — выхватив меня из воздуха.

Теперь держал меня перед собой, прижимая к своей груди, чтобы я не соскользнула обратно вниз, на съедение воображаемым змеям. Конь, почуяв двойную ношу, беспокойно переступал на месте, фыркая, но низкий, твёрдый голос хозяина тут же успокоил его.

— Тр-р-р, стой! Спокойно. Это всего лишь неоптимально размещённая супруга.

А я… я не могла дышать. Но не от страха падения. От близости. От внезапного, оглушительного факта его физического присутствия.

Я чувствовала тепло его тела, пробивающееся сквозь тонкую ткань одежды и мою собственную. Слышала его неровное, учащённое дыхание прямо у себя над ухом. Чувствовала напряжение каждой мышцы его руки, которая железным, но не причиняющим боли обручем держала меня. И своё собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, бешено, беспорядочно, пытаясь вырваться и спрятаться обратно. Или это его сердцебиение я чувствовала спиной?

— Вы целы? — его голос прозвучал прямо в моём ухе, отчего по спине пробежали мурашки, смешавшись с остаточным адреналином. — Проведите диагностику. Сознание ясное? Конечности ощущаются?

Я смогла только кивнуть, уткнувшись носом в его грудь. Мои пальцы вцепились в складки его одежды, будто он был единственной опорой во внезапно потерявшем устойчивость мире. И, кажется, я действительно держалась за него так, будто хотела оторвать пуговицу на память.

— Ушиблись? — спросил он с той же деловой точностью, его рука слегка ослабила хватку, давая мне возможность осмотреться.

— Н-нет, — прошептала я наконец, отрывая лицо от его тела. — Кажется, нет. Только испугалась. И, кажется, отдавила вам ногу.

— Незначительный ущерб, — отмахнулся он, но его рука не отпускала. Он огляделся. — Серена не убежала далеко. Позднее вернётся в конюшню самостоятельно, следуя инстинкту. Сейчас приоритет — доставить вас в безопасное место с минимальным риском повторного инцидента.

Он пересадил меня, развернув в седле. Теперь я сидела перед ним, боком, почти на его коленях, одна его рука всё так же крепко держала меня за талию, а другая взяла поводья. Это было ещё более интимно и в тысячу раз более неловко. Моя щека почти касалась его плеча. Я чувствовала каждое движение его грудной клетки при вдохе и выдохе.

— Держитесь, — коротко бросил лорд, — Гектор, шагом. И без резких движений. Пассажир хрупкий.

Мы тронулись обратно по тропе. Теперь он ехал медленно, осторожно, как будто вёз хрустальную вазу, а не жену, которая только что чуть не сломала себе шею из-за обычного ужа.

Я сидела, окаменев, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкий, невероятный баланс. Весь мой мир сузился до точки соприкосновения с ним. До тепла, исходящего от его тела. До того, как его пальцы слегка впивались в мой бок сквозь ткань.

Мои мысли путались. Я должна была чувствовать унижение. Должна была сгорать от стыда за свою неловкость и думать о том, как теперь буду выглядеть в его глазах — как обуза, как проблема, как «неоптимальный элемент». Но всё, что я могла осознать, — это невероятная, животрепещущая реальность «его». Твёрдость его рук. Надёжность, с которой он держал меня, не позволяя упасть даже мысленно. И тот факт, что его сердце, прижатое к моей спине, билось не так уж и ровно, как у машины. Оно отбивало быстрый, сильный ритм, словно барабанная дробь. От усилия? От адреналина? Или от того, что он держал в седле не просто «груз», а… меня?

Я не смела закончить мысль.

Мы доехали до того места, где Серена, дрожа и виновато пофыркивая, ждала в стороне от тропы, будто понимала, что натворила. Кассиан коротким, резким свистком, от которого у меня снова побежали мурашки, подозвал её. Кобыла, всё ещё нервная, но послушная, как провинившийся щенок, пошла за нами, держа почтительную дистанцию.

У конюшни лорд первым соскочил с седла с той же лёгкостью, а затем, прежде чем я успела что-то сказать или попытаться слезть самой с достоинством (которого у меня уже не осталось), взял меня за талию и легко, почти без усилий, спустил на землю.