Игла Кощея

ПРОЛОГ: ПОСЛЕДНИЙ ВДОХ — ПЕРВЫЙ ВДОХ

Трещины на потолке больше похожи на карту ада, чем на паутину. Три года смотришь в одно и то же место, и мысли начинают ползать по стенам, как пауки, ищущие выход. «Сосед» умер прошлой ночью. Не знаю его имени. Не спрашивал. В этой больнице имена — роскошь для тех, у кого еще есть время. Медсестра Машка, с пятнами кофе на халате, похожими на засохшую кровь, втыкает мне в вену иглу. «Успокоительное», — бросает она, будто это объяснение. Физической боли я почти не чувствую — фибродисплазия оссифицирующая прогрессирующая давно превратила мои сухожилия и связки в костяные мосты. Дышать — квест. Сглотнуть — подвиг. Я не человек, а памятник собственной болезни.

Ночь. Свет в коридоре гаснет. Глаза закрываю, надеясь, что эта тьма станет вечной. Но перед внутренним взором вспыхивает текст, будто вырезанный ножом по мозгу:

[АРХОНТ v.0.3]
Обнаружена терминальная патология: Фибродисплазия оссифицирующая прогрессирующая (класс II).
Предлагается контракт.
Дар: «Костяная кожа» — полная регенерация тканей. Неуязвимость к физическим воздействиям.*
Цена: Принятие новой биологической формы. Ограничение эмоционального диапазона.*
Отказ: Переформатирование в низшую сущность (статус «Мусор»).
Подтвердите действие: [Принять] / [Отклонить]

Смеюсь. Хрипло, ломано. «Ну конечно, демон в машине», — думаю я. Но крик из соседней палаты обрывает мысль. Дикий, нечеловеческий. «Что с ней вкололи?» — мелькает в голове. Еще один винтик в системе, которая давно перестала лечить, а лишь наблюдала, как я каменею.

— Согласен, — шепчу я в пустоту. Пусть лучше я поиграюсь с этими галлюцинациями, чем они со мной.

Сознание не отключается. Оно взрывается.

Боль. Новая, незнакомая, живая. Не тупая ломота окостенения, а чувство, будто каждый сустав ломают, перемалывают и собирают заново. Я срываюсь с койки на пол, пытаясь кричать, но звук застревает в горле, которое само сейчас реформируется. Слышу хруст — это сходятся позвонки, державшие меня в дуге. Чувствую, как по ногам, атрофированным за три года неподвижности, пробегает ток — оживают мышцы, наливаются силой. Это длится вечность и мгновение одновременно.

И вдруг — тишина. Тишина внутри тела. Ни боли. Ни ломоты. Только ровный, механический гул жизни.

Лежу на холодном полу, не решаясь пошевелиться. Пять минут. Десять. Медленно, как младенец, поднимаю руку перед лицом. Кожа блестит при тусклом свете — гладкая, серая, как отполированный сланец. Провожу ногтем по ладони — скользит, как по стеклу, не оставляя следа. Ощущения притуплены, будто на мне толстые перчатки. Я чувствую давление, но не температуру, не текстуру.

Опираюсь на локоть. Мышцы дрожат от непривычной нагрузки, тело протестует против вертикали, к которой оно отвыкло. Я не вскакиваю. Я поднимаюсь. Сначала на колени, потом, хватаясь за край кровати, на ноги. Голова кружится, мир плывет. Я делаю шаг. Потом другой. Шатко, неуверенно, но я иду. Впервые за три года.

Подхожу к окну — майская ночь. Но вместо трелей соловьев — гробовая тишина. На улице люди бегут. Нет, не люди. Фигуры в белых халатах, суставы вывернуты под немыслимыми углами, движутся рывками, как марионетки. Один из них, жилистый мужчина с лицом, изуродованным шрамами, резко останавливается и поворачивается к моему окну. Его глазницы пусты, но я чувствую на себе взгляд. Он шевелит губами, но вместо слов из горла хлещет черная, маслянистая пена.

— Нафиг, — отшатываюсь я. Это не сон. Это замена.

Подхожу к кровати, потрогав железную дужку. Не ощущаю ее холодного металла. Или это я просто охладился до ее температуры? От непонимания происходящего плюхаюсь пятой точкой на пол, и при соприкосновении с ним я отпрыгиваю подобно брошенному на землю камушку. От удивления посмотрел на место падения. И увидел скол, который образовало мое тело в бетонном полу. Жесть.

Ну что ж, Архонт, — думаю с горькой усмешкой, — ты меня вылечил. Надеюсь, это не сон.

Голод пришел не как желание, а как системная ошибка. Тело, внезапно ожившее, требовало топлива. Пару часов я провел в палате, прислушиваясь к тишине коридоров и привыкая к новому, непроницаемому телу. Мало ли на какую чупакабру нарвешься, оно мне надо? Но голод был сильнее осторожности. Столовая совсем рядом.

Окна столовой выходят на окраину города как на кадры из дешевого хоррора.
Услышал выстрелы, побежал на звук. С другой стороны столовой, прильнув к окну, увидел картину. Полицейский в рваном жилете отстреливается от толпы. Его пули пробивают несуразные тела нескольких урода насквозь, но те не падают. Тупо бредут в его сторону, не обращая внимания на свинцовые раздражители. Их тела, искаженные, как в кривом зеркале, в итоге приближаются и пожирают его заживо. Один из монстров — женщина в платье с цветочным принтом — отгрызает ему руку по локоть. Полицейский не кричит. Он смеется. Истерично, безумно. Потом его грудь превращается в кровавую кашу. Вот тебе и второе пришествие. Хотя, наверное, бог решил этот мир окончательно покинуть.

— Сценарий недели, — бормочу я, сметая горошек с каменной ладони. — «Судный день для начинающих».

В больничной столовой я нахожу консервный нож и вскрываю банку с горошком. Жую. Ни вкуса, ни запаха. Только информация: жевание, глотание. Желудок не согревается — он просто принимает груз. Я — биологическая машина на дозаправке.

Из коридора доносятся шаги. Нечеловечески тяжелые, волочащиеся. Я выглядываю. Их восемь. Медсестра, санитар, пациенты. Их кожа местами слазит лоскутами, обнажая не кость и мышцы, а что-то черное, жилистое. Они движутся в разрозненных направлениях, словно бесцельно бродя. Одна, бывшая медсестра, поворачивает голову. Ее шея хрустит на 90 градусов. Она видит меня. Издает хриплый звук, похожий на шипение пробитой канистры, и начинает движение.

Инстинкт велит бежать. Но мышцы, три года не знавшие нагрузки, отвечают вязкой, непривычной медлительностью. А в груди что-то щелкает.

[Первичная адаптация]
Активирован протокол выживания.
Инициируем подавление паники.