Игра по правилам и без

ПРОЛОГ. Беспечный трёп мирного лета

Песок засыпал снег.

Даже эта несложная комбинация допускает две разные картинки – а что же сверху? Что уж тогда говорить о более неочевидных вещах.

Мозаику жизненных ситуаций один воспринимает так, другой иначе, третий вообще черт знает как.

Вот и идет всеобщая игра, причем в постоянно меняющихся условиях – игра по правилам и без.

По ходу случается всякое, далеко не всегда счет бывает по игре.

Только она еще не закончена. И в чем на самом деле заключается победа, ответы приходят разные.

Снег засыпал песок. Так что сверху?

ПРОЛОГ. Беспечный трёп мирного лета

– Классный сериал! Ты там бандюгана сыграл? – Игорь поднял запотевший кувшин и снова наполнил бокалы вином. Залетный солнечный зайчик от мелькнувшей за открытым окном машины на мгновение пронзил рубиновый напиток желтой стрелой.

– Да-а, засветился, – темное от природы, лицо Андрея озарилось отрадным воспоминанием. – Даже в двух эпизодах. Сперва на тайной сходке картишки раскидывал, потом при облаве от ментов смывался и отстреливался до последнего патрона.

– Помню-помню. Сам Гоцман тебя, вражину, обезвредил.

– Было дело, – окончательно расплылся в довольной улыбке Андрей. – А после съемки мы с ним – то есть с Машковым – даже в ресторане посидели.

– Надрались? Или об искусстве беседы вели?

– Ну, столичную знаменитость быстренько увезли еще куда-то, зато мы с Вьюнковым по полгонорара в тот вечер просадили, при том, что деньги-то москвичи неплохие платили.

– Вам, артистам, платили хорошо. А для нас, простых зрителей, снимали столичного уровня кино “за город у моря”, смакуя ауру одесских двориков и нравы обитателей. И снимали в нашем городе, на реальной натуре. А теперь приходится делать это в Таганроге.

– И в Москве. Ты помнишь финал “Одесского парохода”? Там камера взлетает над якобы одесским двориком, и открывается московская панорама с башнями Москва-Сити на горизонте.

– Если честно, мне в этот момент становилось не по себе – оба раза, что фильм смотрел. И дело не только в ностальгии, – Фомин пристально взглянул на артиста. – Ты мог себе представить, что у нас нельзя будет снимать русское кино? Это все добром не кончится.

– А ты смотри на мир проще. От нас разве что-то сейчас зависит?

Игорь был готов ответить быстро и резко, его правая рука уже дернулась в обличительном жесте, как вдруг передумал и взял паузу. Потом вздохнул и сказал:

– Об этом можно поспорить. Дойти до крика, наговорить кучу обидных слов. Давай в другой раз.

Поднапрягшийся Андрей с радостью расслабился и продолжил вполне миролюбиво:

– А все-таки с колоритом часто пересаливали. И с базарным акцентом перебор, и вообще зеркало кривое.

– Ну, ясен пень. Долой высокомерный московский взгляд на нашу родную местечковость! Шо эти пришлые могут понять в смачном одесском цимесе? Только скажи мне… Отчего на нашей родной киностудии глубокие знатоки местного колорита ничем шедевральным так ни разу и не блеснули?

– Ну, знаешь! Все равно мы лучше себя знаем! И наши знаменитые земляки …

– Уезжали в Москву! И оттуда прославляли город своей молодости! И не шибко рвались обратно!

– Прекрати! Я родной город в обиду не дам! …Блин! Снова сцепились! Мы встретились, чтобы поскандалить?

– Шляхтич! – вырвалось у Игоря давнее прозвище приятеля. – Мы ж давно не виделись. Ты прав, пацифист хренов!

– Сам ты... – Андрей по инерции попытался как-нибудь красиво поддеть товарища, но не нашел подходящего словца и только скорчил такую рожу, что тот махнул рукой и засмеялся.

Шляхтич спросил:

– Фома, ты много чем, кажется, занимался. На киностудии, помню, пару лет проработал. А кто ты теперь?

– Да… Визитки разные были, пока все не повыбрасывал… Я щас… ну, неважно. Пускай будет логистик.

Давние приятели не виделись лет десять. В оформленной по-итальянски траттории на тихой улочке в центре города было прохладно и уютно, по-дневному немноголюдно. Первый графин красного полусухого иссыхал на глазах.

– Андрюха, не хочешь бахвалиться успехами у женщин – расскажи про… Как вы там выражаетесь – террариум единомышленников?

– Ой. Я тебя умоляю. Давай о нашем театре в другой раз. Лучше ты о повадках в деловом мире расскажи.

– Ага. Ты тут от служения Мельпомене отдыхаешь, а я про свои станки должен распинаться? – Игорь снова подлил в бокалы.

– Так вся жизнь – театр.

– О, да. В самом деле, наш босс-патрон-начальник уж такой артист… Ты помнишь, как выглядел комиссар Жюв?

– Который Луи де Фюнес?

– Именно. Начальный эскиз к портрету у тебя есть.

Вот недавний эпизод. Были мы с ним на профессиональной выставке в Нидерландах. Чтоб показать наши изделия, загрузили ими джип шефа и добрались до Амстердама, меняясь за рулем. Гостиница в целях экономии была забронирована в пригороде, на дамбе посреди озера. И вот едем мы в первый вечер на ночлег: с автобана уже свернули, дальше неширокое шоссе пошло, через луга, рощицы, мостики над протоками и каналами, вот уже и коттеджи стали попадаться. А через каждую пару сотен метров на дороге возникает непонятное препятствие – «змейка» из полосатых столбиков, и между ними приходится петлять. Уставший за день шеф возмутился, мол, зачем голландцы такое нагородили; потом я после очередной рулежки догадался – так это их вариант неодушевленных «полицейских», только они не лежачие, а стоячие. Патрон никак не отреагировал, завел разговор на другую тему. А утром, когда поехали в город, вдруг с апломбом произнес:

– А я догадался! Это вместо лежачих полицейских.

Шляхтич громко рассмеялся: – Ты сочиняешь!

– Да я бы с радостью, но это простое изложение фактов.

– У него так плохо с памятью?

– Тут непонятно: мог забыть, а мог посчитать, что забыли другие. Это старый фокус: услышав здравую идею от сотрудника, начальник как бы пропускает ее мимо ушей, чтобы потом преподнести как свою.

Тридцать секунд полета

Тридцать секунд полета

Фомин уединился в дальнем углу фойе и хмуро рассматривал идеологически верную фреску.

Могучие металлурги дружно толкали тяжелую вагонетку в огненное жерло мартена. Яркая, в оранжево-багровых тонах, картина с трехметровыми рабочими в брезентовых робах и огромных сапогах простиралась до потолка и насыщала трудовым энтузиазмом просторное фойе Дома культуры. Прямо под багровеющим входом в преисподнюю студийный балагур Шляхтич развлекал слушателей свежими театральными байками, принесенными из-за кулис городского драмтеатра, где он числился электриком. У оконного витража несколько девчонок в возбуждении обступили смущенно улыбающуюся Ирку Высотюк.

До начала репетиции оставалась пара минут. Фома пялился в блокнот, пытаясь уложить в голове длинный текст, и то и дело непроизвольно поглядывал в сторону массивной входной двери. Таня опаздывала. Он взялся повторять трудно дающийся монолог, но мысль упорно сворачивала в сторону.

“Скворцова сегодня не придет? Злополучная фотография. Как она могла затесаться в альбом друга?” У Игоря такой не было, он видел снимок в первый раз.

“Эх, Таня, Таня! Это же не повод. Старая фотка, уже желтеть начала. Да и что там такого крамольного?”

Зеленоглазка Скворцова пришла в студию прошлой осенью. Фома сразу ее заприметил и на правах старожила окружил вниманием, не афишируя более сокровенные мотивы. Они стали встречаться в свободные вечера – прогулки, кино, кафе-мороженое. Два дня назад Игорь пригласил Таню на день рождения друга.

На ее дежурный вопрос о возрасте именинника он досадливо сморщился и удрученно махнул рукой: – Люди столько не живут!

Сереге стукнуло двадцать пять. Фома был младше на год; их пятилетняя разница в возрасте с Таней могла для нее выглядеть как пропасть.

Компания на дому у именинника подобралась веселая, шампанского оказался целый ящик, да и музыку хозяин ставил отличную. Потом Серега предложил Тане посмотреть фотоальбом. А там недавняя студенческая жизнь, легендарная велосипедная поездка четырех приятелей в Крым. – Больше тысячи километров на велосипедах?! – восхитилась Таня. Фома воодушевился, в альбоме было много чего симпатичного.

На очередном снимке – веселая компания загорает на пляже. Серега строит рожки своей подруге, а Игоря обнимает пышноволосая брюнетка в миниатюрном купальнике и отправляет ему в рот крупную виноградину; он, дурачась, изображает лицом райское наслаждение. Фома никогда не видел этой фотки, и заботливую кормилицу не встречал уже больше года. Только все это не имело никакого значения. Таня притихла над альбомной страницей. Она была так хороша в этом белом плотно обтягивающем фигуру свитерке. Пассия бросила на Игоря косой взгляд и не сказала ему ни слова. До конца вечера. Он пытался что-то объяснять – безуспешно.

“Похоже, она сегодня не придет.” – Игорь чувствовал себя не в своей тарелке: не то, чтобы произошедшее было до чертиков важно, но неожиданно и нелепо.

Входная дверь клуба со стуком распахнулась – в фойе ступил худрук: плотный, осанистый, с властным лицом.

– Здравствуйте, Виктор Григорьич! – донеслось с разных сторон.

– Все в зал! Репетиция на сцене!

Спустя минуту красивый баритон режиссера уже разгонял полумрак и тишину в зрительном зале:

– А баба Яга против!

Тяжелой медвежьей поступью он продвигался к сцене, за ним вышагивала сладкая парочка – грациозная Ирка Высотюк и первый красавчик студии Витька Лукин.

– Я вам говорю: до майской премьеры – никаких свадеб! Отыграете Пристли – закатим вам пир на весь мир.

Ирка с Витькой еще пытались что-то возражать, но Григорьич энергично захлопал в ладоши:

– Мужики! Бабы́! Приготовиться к прогону! – Он опустился в кресло в восьмом ряду, а студийный народ, возрастом от 18 до 27, потянулся на сцену.

– Маша! Что с шинелью для Феликса?

– Привезли, вот она.

– Игорь! Что с настроением? Примеряй! Так, годится. Приготовились! Начали!

Репетировали поздравление на профессиональном празднике – теперь бы сказали, на корпоративе. По немудреному, без изысков, сценарию молодые в день свадьбы приносили цветы к памятнику. А памятник был “железному Феликсу” – Дзержинскому.

Почему ему? Да очень просто. Либретто, в творческих муках рожденное лично Григорьичем, писалось для выступления на юбилее владельца Дома культуры – завода имени Дзержинского. Была в этом названии своя логика, простая и несокрушимая. Предприятие, выпускавшее стальные тросы и канаты, где в горячем цеху мокрые от пота фурфурщики ловко выхватывали огромными щипцами из пышущих жаром, разверстыми как пасти Змея Горыныча печей, длиннющие раскаленные пруты, было просто обречено на имя железного Феликса. Понятно, что фабрики с женскими коллективами, швейная или кондитерская, носили на своих красных знаменах громкие имена Клары Цеткин или Розы Люксембург.

Известная в городе театральная студия чтила Станиславского и ставила модные пьесы. Выступления на заводских праздниках и юбилеях служили неизбежной платой за крышу над головой для репетиций и спектаклей.

Начали прогон. Изображавшие молодых Ирка с Витькой пока обозначили свой статус условными фатой и галстуком-бабочкой, а Фомин – памятник – в длинной, как и положено, до пят, серой шинели, встал на стул-постамент. Не прошло и минуты, как Григорьич закричал из зала:

– Стоп! Никуда не годится. Нет атмосферы! С начала!

Только и вторая попытка не задалась. Худрук выскочил из кресла и уже не стеснялся в выражениях. Он давно обеспечил себе индульгенцию, рассказав, что даже великие режиссеры легендарных театров, бывало, приводили труппу в чувство, используя все богатство великого и могучего! В сухом остатке смысл его пламенного спича сводился к простым истинам: что нельзя плевать в колодец, что не с чего носы задирать, что нет маленьких ролей, а есть никчемные исполнители. В конце концов, на юбилейном концерте им выступать перед полным залом на восемьсот мест, а сколько зрителей они смогли привлечь на свой последний спектакль?