Игра в жизнь.

Пролог.

Пролог

Кухня в доме братьев была тем особенным местом, где любой разговор рано или поздно превращался либо в спор, либо в смех, либо в совместный поход к холодильнику. Чаще — во всё сразу. Дом стоял на окраине небольшого города, за последними аккуратными улицами с одинаковыми заборами и подстриженными туями. Дальше начинались пустыри, низкие склады, конюшни частного клуба, полосы старого асфальта, за которыми уже пахло мокрой землёй, травой и дымом от чужих мангалов. Дом был не модный и не глянцевый. Добротный, тёплый, обжитой. Слишком много кружек в шкафу, слишком много курток на вешалке, слишком много банок, коробок, коробочек, мотков верёвки, мешков с кормом, пакетов с семенами и прочих вещей, которые у нормальных людей обычно не копятся в одном месте. Но здесь жили не нормальные люди. Здесь жили те, кто умел увлечься чем угодно до состояния фанатизма.
На кухне пахло кофе, жареным луком, хлебом, свежей зеленью и чем-то сладким, печёным, с корицей. За окном лениво моросил апрельский дождь. Капли ползли по стеклу, двор казался вымытым до серой чистоты, а старая яблоня у забора стояла в пухлых почках, как будто собиралась вот-вот взорваться зеленью. В доме было тепло. На батарее сушилось клетчатое полотенце, на подоконнике теснились стаканчики с рассадой, на спинке стула висела мужская толстовка, а под столом лежал пёс соседей, который пришёл «на пять минут» и остался уже третий час.
Сандра стояла у плиты, придерживая сковороду полотенцем, и деревянной лопаткой сдвигала в сторону румяные кружки картофеля. Волосы она заколола кое-как, небрежным пучком, из которого всё равно выбивались светлые пряди. На ней были старые домашние штаны, длинный серый свитер и носки с лисами. У неё было то редкое, почти опасное для окружающих выражение лица, которое появлялось всякий раз, когда кто-нибудь пытался вмешаться в её кухонные процессы. Не сердитое. Хуже. Сосредоточенно-спокойное.
— Алексис, не трогай, — сказала она, даже не оборачиваясь.
Алексис, уже протянувший руку к крышке кастрюли, замер с таким видом, будто его поймали на преступлении против человечества.
— Я просто хотел посмотреть.
— Ты просто хотел сунуть нос.
— Это называется контроль.
— Это называется получить ложкой по пальцам.
Он усмехнулся, отступил и, проходя мимо, всё-таки успел поцеловать её в висок. Высокий, светловолосый, с той самой открытой улыбкой, которая обезоруживала людей быстрее любого аргумента, Алексис вообще редко выглядел виноватым. Даже когда был виноват. На нём была зелёная фланелевая рубашка поверх белой футболки, джинсы и следы сена на коленях — он с утра успел съездить в клуб, помочь знакомому с кобылой, вернуться, переодеться наполовину и снова уехать бы, если бы Сандра не пригрозила, что без завтрака его никуда не выпустит.
— Скажи спасибо, что я тебя люблю, — добавила она, проверяя огонь.
— Я всегда это помню.
— Врёшь.
— Но красиво.
Сандра покосилась на него и невольно улыбнулась. С Алексисом злиться по-настоящему было неудобно: он умел смотреть так, будто весь мир вообще-то неплохое место и ссориться в нём нерационально. Спокойный, крепкий, с надёжными руками человека, который умеет держать поводья, чинить заборы, вытаскивать козу из дурацкой ямы и успокаивать чужую истерику, он производил впечатление того самого мужчины, рядом с которым даже очень независимая женщина иногда позволяла себе сесть и просто выдохнуть.
Они и правда уже почти были семьёй. Заявление в ЗАГС лежало в папке с документами на верхней полке шкафа, среди страховок, квитанций и ветеринарных бумаг. Сандра иногда шутила, что её путь к официальному браку пролегает через график прививок, закупку соли для копчения и покупку новых кастрюль. Алексис отвечал, что это самый разумный путь из всех возможных.
С другого конца дома донёсся удар, потом звон, потом мужской голос:
— Джордж, если ты сейчас снова развалил стеллаж, я тебя не спасу!
— Он сам был морально неустойчив!
— Конечно. Он жил, пока ты на него не повесил три тренировочных меча, рюкзак и куртку!
Сандра вздохнула, как человек, слышащий знакомый музыкальный мотив.
— Проснулись.
— Они и не засыпали, — заметил Алексис.
Через минуту на кухню ввалились Джордж и Агнес — именно в таком порядке, будто и в дверной проём они спорили, кто зайдёт первым.
Агнес была в чёрных легинсах, растянутой футболке с надписью на английском и распахнутой клетчатой рубашке. Рыжевато-каштановые волосы она собрала в высокий хвост, но несколько тонких прядей у лица уже выбились, делая её ещё более живой, резкой и чуть колючей. У неё были очень ясные глаза и привычка смотреть прямо, без мягких скидок на чужую чувствительность. В руке она держала секатор. Почему на кухне. Почему утром. Никто не спрашивал. Все знали: если Агнес с секатором — значит, она по пути с улицы что-то обрезала, пересадила, спасла или переставила.
Джордж шёл за ней, высокий, темноволосый, с ленивой, почти невежливой красотой человека, который об этом знает и не считает нужным что-либо смягчать. На нём была тёмная толстовка, спортивные штаны и выражение лица мужчины, успевшего с самого утра поругаться с предметом мебели и не почувствовать поражения.
— Я хочу официально заявить, — сказала Агнес, кладя секатор на стол, — что жить с человеком, который считает, будто гвоздь можно забить рукоятью тренировочного кинжала, — это испытание.
— А чем ещё? — Джордж протянул руку к чашке Алексиса.
Алексис отодвинул чашку.
— Своей головой. По степени прочности вы примерно равны.
— Зависть.
— Опыт.
Сандра поставила на стол большую сковороду, блюдо с тостами и миску салата. Агнес тут же подхватила хлеб, вынула из корзины вчерашний пучок редиса и начала ловко резать тонкими ломтиками, даже не присаживаясь.
— Ты ночью опять смотрел ролики про тренировочные лагеря? — спросила она у Джорджа.
— И что?
— Ты во сне командовал штурм.
— Я не командовал штурм.
— Командовал. Причём на смеси английского, русского и какой-то демонической фонетики.
— Это был не штурм, а построение.
— Ты орал: «щит выше, идиоты». В два сорок семь ночи.
— Значит, дисциплины вам не хватает даже во сне.
Агнес повернулась к нему и подняла брови.
— «Вам»?
— Всем.
— Я живу с человеком, который готов провести муштру комоду, если тот неправильно стоит у стены.
— Этот комод стоял под углом.
— Под углом стояли только твои нервы.
Сандра фыркнула. Алексис уже смеялся в открытую. Джордж, как всегда в такие моменты, сохранял невозмутимость с лицом человека, которого окружают дети и дилетанты. Только уголок рта всё-таки дрогнул.
Они были разными не только как люди, но и как пары. Если Сандра и Алексис жили спокойно, плотно, будто давно настроились друг на друга и научились не трогать лишнее, то Джордж и Агнес существовали как постоянная искра. Не разрушительная — весёлая, живая, иногда опасная для мебели и нервов окружающих. Они могли спорить о чём угодно: о правильном угле заточки, о посадке смородины, о том, кто должен был вынести мусор, о том, зачем вообще человеку дома шесть видов ножей и почему это, оказывается, «необходимый минимум». Но стоило кому-нибудь постороннему сказать об одном из них лишнее, как второй тут же оказывался рядом — холодный, колючий и очень убедительный.
— Напоминаю, — сказала Сандра, усаживаясь за стол, — сегодня фестиваль. Нам нужно приехать вовремя, забрать бейджи, не забыть документы и не позорить меня.
— Ты всегда начинаешь с главного, — заметила Агнес.
— Потому что я реалист.
— Потому что ты живёшь с двумя братьями.
— Поэтому я и реалист.
Фестиваль исторического быта и живых ремёсел проходил за городом, на большой базе отдыха с дубовой рощей, открытым полем, конюшнями и несколькими деревянными постройками, которые организаторы гордо называли «этнозоной». На деле там были очень приличные навесы, печи, столы, загоны и куча людей, готовых на два дня изображать прошлое без настоящей грязи, голода и риска умереть от воспаления лёгких. Именно поэтому всё это и нравилось их компании. Здесь можно было спорить о старых способах копчения, пробовать выпекать хлеб на закваске, плести верёвки, резать ложки, ухаживать за лошадьми, тренироваться на безопасном оружии, изучать травы, ткани, старые бытовые приёмы, строить условные ловушки и при этом вечером ехать домой, мыться горячей водой и спать на нормальном матрасе.
Игра в прошлое. Красивое, контролируемое, прирученное.
Агнес обожала растительную часть фестиваля — редкие саженцы, реконструкцию маленьких аптекарских огородов, разговоры о старых сортах яблонь, льне, шалфее, бузине, полыни и дурацкие споры с людьми, которые путали декоративные растения с полезными. Но она же участвовала и в показательных выступлениях по историческому фехтованию, и делала это с удовольствием человека, который любит движение, риск и звук металла, только без желания кому-то действительно вспарывать живот.
Джордж занимался боевыми практиками, ножевым боем, рукопашной, различными системами самообороны и вообще всё, что касалось контроля тела, пространства и чужой глупости, считал интересным. При этом войной он не бредил. У него не было восторженного мальчишеского блеска при виде оружия. Он относился к нему как к инструменту. Это и пугало, и успокаивало одновременно.
Алексис любил всё, что связано с животными. Он вырос в городе, но половину детства провёл у деда в деревне, с козами, лошадьми, овцами, бесконечными сараями и запахом сена, который въелся в память так крепко, что он до сих пор всякий раз чуть улыбался, входя в конюшню. На фестивалях он чаще всего оказывался около загонов, у телег, у мастер-классов по упряжи, кормлению, базовой ветеринарии и устройству хозяйства. Его знали. Его любили. Ему доверяли коней, детей, упрямых мужчин и чужие проблемы.
Сандра не занималась ничем эффектным. В этом и был её эффект. Она разбиралась в старой кухне, способах хранения, сушке, копчении, солении, тесте, печах, кашах, разделке, заготовках, а ещё прекрасно считала деньги, запасы и затраты. Она могла за пятнадцать минут посмотреть на хаос из продуктов и посуды и понять, как из этого сделать еду на десять человек и не остаться в убытке. Люди не сразу замечали, насколько это редкий талант, а потом уже старались её не злить.
К базе они ехали двумя машинами. Дождь к тому времени почти закончился, на мокрой трассе блестели полосы света, деревья по обочинам стояли чёрные от влаги, а в воздухе уже чувствовалась та перемена, когда сырой холод утра медленно отдаёт место прозрачному дневному теплу.
В машине Джорджа и Агнес, как и следовало ожидать, шёл спор.
— Я всё равно считаю, что этот нож тебе не нужен, — сказала Агнес, пристёгиваясь.
— Конечно, тебе виднее.
— Да, мне виднее. Потому что у тебя уже есть три.
— Один тренировочный. Один рабочий. Один походный.
— Какой ужас, какая принципиальная разница.
— Для образованного человека — существенная.
— Для нормального — ты просто маньяк с хорошей осанкой.
Джордж завёл машину, посмотрел на неё с тем спокойствием, от которого Агнес обычно начинала злиться ещё сильнее.
— А ты женщина, у которой в багажнике два ящика с рассадой, мешок земли и корзина с секаторами. Мы стоим друг друга.
— Это не оружие.
— С твоим характером — ещё какое.
Она отвернулась к окну, но улыбка всё равно пробилась. С Джорджем было невозможно долго держать обиду на поверхности. Он умел ткнуть словом ровно туда, где становилось или очень больно, или очень смешно. И чаще — всё-таки смешно.
В другой машине было тише. Алексис вёл одной рукой, второй иногда касался колена Сандры — так, мельком, привычно, словно проверяя, что она рядом. Она перебирала список в телефоне, сверяла, всё ли они взяли, и по ходу рассказывала:
— Соль есть. Сухие яблоки есть. Набор для копчения есть. Баночки для дегустации есть. Таблички с составом есть. Мешочек с сушёным чесноком есть. Формы для хлеба…
— Есть.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты проверила их три раза. Один раз вслух, два — с выражением лица.
Она покосилась на него.
— Ты смеёшься надо мной?
— Нет. Я восхищаюсь системой.
— Правильно.
— Я давно понял, что выжить рядом с тобой можно только в двух случаях: либо ничего не портить, либо сразу честно признаться.
— Третье — делать всё, как я говорю.
— Это относится к первому.
Она хотела что-то ответить, но засмеялась. У Сандры был красивый смех — редкий, потому что она не тратила его на ерунду, но очень тёплый. Алексис любил именно этот момент: сначала она смотрела строго, будто собирается отчитать, а потом лицо вдруг светлело, и в нём становилось столько жизни, что он каждый раз думал одно и то же — как же ему повезло.
Фестиваль встретил их запахом сырой травы, дыма, конского пота, свежеструганного дерева, блинов, кофе из фудтрака и громкой, чуть нелепой бодростью организаторов. На воротах висел баннер, рядом уже толпились участники: кто в льняных рубахах, кто в кожаных жилетах, кто в джинсах и кедах, как они сами. Кто-то тащил щиты, кто-то коробки с посудой, кто-то глиняные горшки. Лошади в загоне всхрапывали, перебирая копытами по утрамбованной земле. В дальнем конце поля стучал молот — кузнец уже начал показ.
— Я дома, — сказал Алексис, оглядывая конюшню.
— Ты дома везде, где пахнет навозом, — заметила Агнес.
— А ты везде, где можно спорить.
— Неправда. Иногда я ещё могу язвить.
— Для разнообразия.
Они разошлись каждый к своему сектору, но не слишком далеко. Мир фестиваля был как большое дворовое лето — все друг друга знали, все ко всем заглядывали. У палатки с растениями Агнес уже через десять минут спорила с пожилым мужчиной в жилетке о том, можно ли сажать розмарин в ту почву, которую организаторы навезли как «универсальную». На площадке тренировок Джордж с мрачной сосредоточенностью поправлял стойку какому-то долговязому парню и объяснял, почему тот, если продолжит так задирать локоть, в настоящей ситуации останется без кисти. Алексис тем временем оказался у кобылы с подозрительным взглядом и нежеланием подпускать к себе кого-либо, кроме него, а Сандра, не успев ещё разложить всё как следует, уже отчитывала помощника за то, что тот поставил мешок с мукой прямо на влажные доски.
К вечеру устали все, но усталость была хорошая, полная воздуха, движения и того приятного чувства, когда день не протёк сквозь пальцы, а остался в теле — в плечах, в ногах, в запахе дыма, в смеющихся глазах.
Именно вечером объявили конкурс.
На главной площадке, между двумя длинными столами, поставили экран. Ведущий, краснощёкий, восторженный, с микрофоном в руке и манерой говорить так, будто каждое его слово сейчас изменит жизнь слушателей, объявил розыгрыш «уникального иммерсивного проекта нового поколения». Народ заржал уже на слове «иммерсивного». Но всё равно подошли ближе.
— Это не просто игра! — вдохновенно кричал ведущий. — Это полное погружение! Живой опыт! Реалистичность нового уровня!
— Если оно умеет само жарить картошку, я беру, — пробормотала Сандра.
— Если оно само убирает дом, я готова поверить в технологии, — сказала Агнес.
— Если там есть лошади, я уже заинтересован, — признался Алексис.
Джордж молча смотрел на экран, где мелькали леса, каменные стены, костры, дороги, люди в старой одежде, телеги, оружие, кухни, конюшни, мастерские. Ролик был сделан хорошо. Слишком хорошо. Не глянцево. Не как реклама. В нём было что-то неприятно правдоподобное — сырость камня, скрип колёс, тяжесть двери, тёмный свет внутри помещений.
— Жутковато, — тихо сказала Агнес.
— Почему? — спросил Алексис.
— Слишком убедительно.
Победителей выбирали нелепо — по итогам нескольких фестивальных активностей, количества жетонов, зрительского голосования и ещё какой-то путаной таблицы. Когда назвали их команду, они сначала решили, что ослышались.
— Ну конечно, — сказала Сандра, поднимаясь. — Я знала, что мой хлеб доведёт нас до беды.
— А мой конь до славы, — отозвался Алексис.
— А моё остроумие до уголовного дела, — добавила Агнес.
— Уголовное дело у нас будет после твоих комментариев организаторам, — заметил Джордж.
Призом оказался тёмный диск в тяжёлом матовом футляре, без нормального логотипа, только со странным серебристым рисунком — круг, разделённый тонкими линиями на четыре сектора. В каждом секторе угадывался свой символ: клинок, лист, уздечка и что-то похожее на чашу или котелок.
— Символично, — сказала Агнес, пока они шли к машине.
— Очень, — согласился Алексис. — Нас благословили на дальнейшую дурость.
— Я не люблю подарки без инструкции, — мрачно отозвалась Сандра.
— Инструкция есть, — сказал Джордж, перелистывая тонкий вкладыш. — «Подключите. Выберите режим. Погрузитесь».
— Ненавижу людей, которые пишут рекламными глаголами.
Домой они вернулись поздно, сырые от вечернего тумана, голодные и довольные. Сандра всё-таки поставила разогреваться суп. Алексис вынул из багажника коробки. Агнес унесла рассаду на веранду, чтобы не задохнулась в машине, и вернулась с холодными руками. Джордж успел за это время подключить игру к компьютеру в гостиной.
Экран мигнул. По чёрному фону прошла тонкая серебристая линия, сложилась в тот самый круг из четырёх частей. Потом появилось всего одно слово:
«Начать».
— Ну давайте, — сказала Агнес, вставая за спиной у Джорджа. — Сейчас нам покажут, как выглядят технологические чудеса за большие деньги и маленький смысл.
Джордж нажал.
Экран вспыхнул так ярко, что у всех на секунду резануло глаза. Картинка пошла не сразу. Сначала был шум — будто ветер в пустом коридоре. Потом тёмный зал. Длинный стол. Каменные стены. Чей-то голос, неразборчивый, как сквозь воду. Потом окно, за которым серело небо. Потом узкая лестница. Потом рука, не их рука, в грубой ткани, касающаяся перил.
— Ого, — выдохнул Алексис.
— Жуть какая, — повторила Агнес уже без насмешки.
На экране высветилось:
«Выбраны профили».
И ниже, почти сразу, строчки одна за другой:
«Защита».
«Рост».
«Хозяйство».
«Выживание».
— Это уже слишком конкретно, — сказала Сандра.
— Меню-то где? — спросил Алексис.
Следующая надпись возникла с небольшой задержкой, будто система думала.
«Меню будет недоступно».
Они переглянулись.
— Очень смешно, — сказала Агнес.
Потом свет снова ударил в глаза. Что-то хрустнуло. Компьютер тихо треснул, как будто внутри него лопнула стеклянная нить. В следующий миг в доме моргнуло электричество. Раз. Второй. И всё погасло.
На пару секунд стало тихо настолько, что было слышно, как за окном по желобу стекает вода.
— Сандра, только не убивай меня, — сказал Алексис в темноте. — Я ничего не нажимал.
— Я пока выбираю, кого.
— Щиток, — коротко сказал Джордж.
Они засуетились. Фонарики, телефонные экраны, шаги по коридору, ругань, открытая дверца щитка, проверка пробок, повторные попытки включить технику. Свет в доме вернулся минут через пятнадцать. Компьютер — нет. Экран остался мёртвым. Запаха горелой проводки не было, но внутри системного блока что-то безнадёжно замолчало.
Сандра стояла, скрестив руки, и смотрела на тёмный монитор так, будто он лично её оскорбил.
— Я говорила, что не люблю подарки без инструкции.
— Я починю, — сказал Алексис.
— Ты коня лечишь, а не это.
— Я талантливый.
— Ты оптимистичный.
Агнес опустилась на диван, вытянула ноги и потерла глаза.
— Всё, я устала. Если это маркетинговый трюк, то я хочу подать коллективную жалобу.
— Завтра разберёмся, — сказал Джордж.
Он тоже выглядел уставшим, но в его голосе уже было то спокойствие, которое обычно означало: он принял проблему как факт и мысленно раскладывает её на части. Агнес знала это состояние. В такие минуты лучше было не дёргать его лишний раз. Он замыкался не из злости — из концентрации.
— Завтра воскресенье, — напомнила Сандра. — У нас планы.
— У нас сломанный компьютер, — ответила Агнес. — Значит, вселенная считает, что планы нужно разнообразить.
Они всё-таки поели. Уже почти ночью. На кухне горел только один тёплый светильник над столом. От супа поднимался пар. Алексис рассказывал, как один мальчишка на фестивале пытался научить пони «рыцарскому поклону». Сандра вспоминала женщину, которая доказывала ей, что в древности все жили исключительно на репе и грусти. Агнес язвила, Джордж вставлял сухие реплики, от которых все почему-то смеялись ещё сильнее. Усталость делала их мягче. Дом успокаивался вместе с ними. За окнами окончательно стемнело, только в саду влажно поблескивали лужи.
Спать разошлись поздно.
Агнес, уже в комнате, искала резинку для волос и бормотала:
— Если завтра этот диск внезапно сам восстановит компьютер, я начну верить в заговоры.
— Ты и так веришь во всё подозрительное, — сказал Джордж, снимая толстовку.
— Я не верю. Я наблюдаю.
— Со скепсисом.
— Это мой стиль жизни.
Он подошёл ближе, забрал у неё из пальцев резинку, сам собрал ей волосы, затянул. У него это выходило на удивление аккуратно. Агнес каждый раз делала вид, что воспринимает как должное, хотя внутри всё равно что-то мягко сдвигалось. Этот мужчина мог с каменным лицом объяснять, как правильно выбивать нож из руки нападающего, а потом с той же сосредоточенностью распутывать её цепочку или молча приносить ей воду ночью.
— Ты сегодня снова полезешь в теплицу утром? — спросил он.
— Конечно.
— В шесть?
— Если рассаде вздумается жить без меня, я её не удержу.
Он усмехнулся, наклонился и поцеловал её в лоб.
В другой комнате Алексис уже укладывался, а Сандра ещё раз проверяла телефон, список покупок на неделю и сообщения от поставщика коптильной щепы.
— Иди сюда, — сказал он.
— Сейчас.
— Ты так говоришь уже десять минут.
— Потому что взрослые люди сначала думают о хозяйстве.
— Взрослые люди иногда ещё спят.
— И не женятся на тех, кто оставляет сапоги посреди коридора.
— Мы ещё не женаты.
Она посмотрела на него поверх телефона.
— Не провоцируй.
Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой её строгость обычно давала трещину.
— Иди сюда, хозяйка.
Она всё-таки легла рядом, положила голову ему на плечо и через минуту уже почти спала. Он осторожно убрал телефон с её руки, выключил лампу и ещё несколько секунд смотрел в темноту, слушая её ровное дыхание.
Ночью всем снилось странное.
Потом никто из них не смог бы пересказать сон целиком. Только кусками. Джорджу — длинный каменный коридор и шаги за спиной. Агнес — сад, где между знакомых кустов вдруг росли чужие, тёмные, остро пахнущие травы, а за ними поднималась серая стена. Алексису — лошади, много лошадей, но не в загоне, а на ветру, под низким небом, и поводья в его руках были грубые, не современные. Сандре — огонь печи, тяжёлая крышка котла, пустые кладовые полки и чужой голос, говорящий спокойно, как приговор: «Считай лучше. Вам этого не хватит».
Утро началось не с будильника.
Сначала был холод.
Не тот городской бытовой холод, когда ночью окно осталось на микропроветривании. Другой. Тяжёлый, сырой, каменный. Он лежал на коже сразу, будто воздух в помещении не грелся уже много часов. Потом пришёл запах — дым, мокрая шерсть, старое дерево, чуть кислый дух соломы и что-то ещё, резкое, металлическое.
Агнес открыла глаза первой и не сразу поняла, что именно не так. Потолок. Потолок был не белый, не гладкий, не их. Тёмные балки шли над головой грубо, неровно. В щель между двумя досками пробивался серый рассветный свет. Она моргнула раз, второй. Потом рывком села.
Под ладонью был не матрас. Жёсткая подстилка, покрытая грубой тканью.
— Джордж.
Он уже проснулся. Не сел — поднялся сразу, мгновенно, как человек, которого годами учило тело сначала оценивать опасность, а потом уже задавать вопросы. Его взгляд скользнул по помещению, по стенам, по двери, по окну, по ней.
— Не двигайся резко, — сказал он очень тихо.
— Ты издеваешься? Мы где?
В соседней комнате что-то грохнуло. Потом раздался голос Алексиса:
— Сандра, не паникуй!
— Я не паникую, я хочу понять, почему у меня под ногами сено!
Они выскочили почти одновременно. Каменный проход, деревянные двери, узкие окна, рассвет, серый свет. Все четверо стояли босиком, взъерошенные, в своей домашней одежде. Сандра — в длинной футболке и штанах. Алексис — в спортивных брюках. Агнес — в майке и шортах. Джордж — в футболке и домашних штанах. За их спинами были комнаты, которых вчера не существовало.
Несколько секунд никто не говорил.
Снаружи, за толстой дверью в конце коридора, слышались голоса. Мужские. Низкие, глухие. Где-то ржала лошадь. Снизу тянуло дымом и холодом.
— Это… — начал Алексис и замолчал.
— Скажи, что это розыгрыш, — произнесла Сандра.
— Это не розыгрыш, — сказал Джордж.
— Да неужели? — огрызнулась Агнес. — А что, по-твоему, это? Корпоративная шутка тысячелетия?
Он посмотрел на неё.
— Я не знаю. Но если это игра, то слишком далеко зашла.
Сандра сглотнула, обхватила себя руками. Холод вползал под кожу. Камень под ногами был ледяной.
— Где окно? — спросила она.
Они подошли к узкому проёму. Внизу, за стеной, лежал внутренний двор. Неровный, грязный, с телегой, бочками, кучей дров, мокрой соломой и двумя лошадьми у коновязи. Дальше — деревянный частокол, серое поле, полоска леса, башня, кусок стены. Ни одного асфальта. Ни одной машины. Ни одного провода. Только ветер, серое небо и сырой свет незнакомого утра.
Агнес прижала ладонь ко рту. Алексис выругался шёпотом. Сандра вдруг очень спокойно сказала:
— Меню.
— Что? — не понял Алексис.
Она смотрела во двор, не моргая.
— Если это игра, должно быть меню. Интерфейс. Что-нибудь. Команды. Подсказки. Карта. Хоть что-то.
Повисла тишина.
Потом Алексис, уже с нервной улыбкой, поднял руку и сказал в пустоту:
— Меню.
Ничего.
Агнес тоже, зло, почти с вызовом:
— Интерфейс.
Ничего.
Джордж смотрел молча. Потом коротко бросил:
— Инвентарь.
Тишина.
Сандра закрыла глаза на секунду, открыла снова и сказала с той ледяной ясностью, которая появлялась у неё в моменты настоящего стресса:
— Судя по всему, это игра в жизнь.
За дверью снова послышались шаги.
И в этот раз они были уже совсем близко.

Глава 1.

Глава 1

Холод здесь не просто ощущался — он присутствовал как факт. Не злой, не колючий, а тяжёлый, сырой, въедающийся в кожу и дыхание. Камень под босыми ступнями был ледяным, шершавым, местами выщербленным. От него поднималась такая промозглая сырость, что у Агнес мгновенно свело пальцы на ногах.
Она первая отшатнулась от окна, обхватила себя руками и зло выдохнула:
— Нет. Просто нет. Я отказываюсь принимать участие в этом идиотизме босиком.
Голос у неё был ещё резкий, привычный, но под ним уже проступало то, что она обычно тщательно прятала: испуг. Не паника, не истерика, а именно испуг человека, который ещё не верит в происходящее и именно поэтому злится сильнее.
Сандра стояла у узкого окна, как прибитая. Её светлые волосы за ночь растрепались, футболка перекрутилась на плече, а на лице застыло такое напряжённое внимание, будто если она моргнёт, то увиденное изменится. Но двор внизу не менялся. Грязный, серый, с колеями от колёс, кучами мокрой соломы, деревянной поилкой, телегой без одного борта и двумя лошадьми, которые переступали ногами и били хвостами по бокам. За внутренней стеной темнело поле, дальше — редкий лес, потом холмы и свинцовая полоска неба.
— Там нет ни одной машины, — сказала она наконец.
— Спасибо, я тоже заметил, — отозвался Джордж.
Он говорил тихо, коротко, как всегда, когда сосредотачивался. В отличие от девушек, он уже успел обойти взглядом весь коридор: двери, лестницу вниз, щели в полу, ширину прохода, тяжёлую задвижку на дальней створке, даже кованые петли. Его лицо стало жёстче, почти неподвижным. Алексис знал это выражение. Джордж не паниковал. Джордж считал варианты.
— Кто-нибудь ущипнёт меня, я клянусь, — пробормотал Алексис.
— Тебя жизнь уже ущипнула, — сказала Агнес.
Она всё-таки подошла к Сандре и тоже выглянула вниз. На дворе кто-то прошёл — мужчина в грубой тёмной рубахе, с рыжим капюшоном на плечах, с короткой бородой и деревянным ведром в руках. Он шёл быстро, не оглядываясь, но походка, осанка, способ нести вес — всё было слишком живым. Никакой не анимированный персонаж, не пластмассовый статист из дешёвой реконструкции. Агнес увидела, как у него на сапоге подсохла глина. Как на рукаве темнело мокрое пятно. Как он сплюнул в сторону. И от этого по спине пробежал холодок хуже каменного.
— Слишком хорошо сделано, — сказала она, уже себе.
— Для игры? — спросил Алексис.
— Для психушки.
За дверью снова послышались шаги. Не торопливые, не нервные — уверенные. Кто-то поднимался по лестнице, и ступени отзывались глухим тяжёлым скрипом.
Джордж коротко поднял руку, сам не заметив, как это сделал, и все трое сразу замолчали.
Он подошёл к двери ближе, встал чуть сбоку. Алексис, наоборот, шагнул к стене, как будто собираясь помочь, хотя босые ноги и домашние штаны придавали его готовности довольно жалкий вид. Сандра машинально схватила со стоящей у двери лавки тяжёлую деревянную кружку. Агнес посмотрела на неё.
— Ты собираешься убить человека кружкой?
— Я собираюсь не быть безоружной, — сухо ответила Сандра.
— Мудро.
Дверь открыли снаружи без стука. Тяжёлая створка чуть дёрнулась, потом вошёл мужчина лет пятидесяти, худой, сутуловатый, но не слабый. На нём была длинная тёмно-коричневая туника, подпоясанная ремнём, поверх — шерстяной плащ с потемневшей от сырости кромкой. Волосы, когда-то, видимо, светлые, уже почти целиком ушли в седину и были убраны за уши. Нос острый, скулы резкие, рот сжатый, как у человека, который не любит ни лишних слов, ни чужой глупости.
За ним стояли ещё двое — широкоплечий молодой парень в коротком сером плаще и женщина в платке, с поджатыми губами и неприязненным любопытством во взгляде.
Мужчина остановился на пороге, обвёл их всех взглядом и довольно заметно нахмурился.
— Господи, — пробормотал он на языке, который они почему-то понимали. Не идеально, не как родной, а так, будто речь сначала царапала слух, а потом сама укладывалась в голове понятным смыслом. — Они в том, в чём спали.
Агнес медленно повернула голову к Джорджу.
— Либо я сошла с ума, либо понимаю его.
— Я тоже, — сказал Алексис, не сводя взгляда с вошедшего.
Сандра крепче сжала кружку.
— Я ничего не понимаю. То есть слова понимаю, а вот всё остальное — нет.
Мужчина, похоже, тоже не ожидал ответа сразу. Он заметил, как у них всех босые ноги, голые руки, неуместная одежда, и на лице у него проступило выражение такой усталой досады, будто мир в очередной раз подкинул ему то, без чего он прекрасно прожил бы.
— Я Эдрик, — сказал он. — Писарь и старший распорядитель этого замка. Если бы меня спросили, я бы сказал, что всё это дурная затея. Но меня не спросили. Так что слушайте внимательно и не перебивайте.
— Великолепный NPC, — пробормотала Агнес.
— Что? — резко спросил Эдрик.
— Ничего. Очень внимательно слушаем.
Джордж бросил на неё взгляд. Она ответила таким же. Не время спорить. Но именно этот их обмен и помог ей чуть прийти в себя. Всё привычное, даже раздражение, сейчас было на вес золота.
Эдрик вошёл глубже в коридор и заговорил уже ровнее:
— По воле господина Элдрика из Вулфхема и с согласия епископа вам передан Северный Камень. Замок, двор, окружающие земли, две опустевшие деревни, одна мельница, если её можно так назвать, семь коров, один старый бык, шестнадцать овец, четыре козы, восемь свиней, две телеги, кузница без кузнеца, амбар наполовину пустой, конюшня в плохом состоянии и сорок два человека — если считать младенцев, стариков и тех, кто ещё не убежал.
— Простите, что? — сказал Алексис.
— Он выдал нам стартовый набор, — глухо сказала Сандра.
Агнес уставилась на неё.
— Ты сейчас серьёзно?
— А на что это похоже? — Сандра перевела напряжённый взгляд на Эдрика. — Простите. Повторите. Нам… передан замок?
— Да.
— Зачем?
Эдрик посмотрел на неё как на умственно утомлённого ребёнка.
— Чтобы вы здесь жили.
— Мы не просили, — сказала Агнес.
— А я не предлагал.
— Нет, подождите, — вмешался Алексис, выставив ладонь. — То есть мы должны… что? Управлять? Оборонять? Жить? Это испытание? Служба? Наказание?
— Граница, — коротко ответил Эдрик. — Северная дорога. Лес. Болота. Люди из-за холмов. Иногда — грабители. Иногда — хуже. Замок нужен, чтобы дорогу держали, дань собирали, скот не теряли, поля засевали, людей не распускали, а при случае могли выставить десяток мужчин, способных держать копьё. Если замок окончательно развалится, сюда придут другие. Вас это тоже касается.
После этих слов в коридоре повисла тишина.
Джордж медленно выдохнул.
Алексис моргнул.
Агнес посмотрела в потолок на секунду, потом снова на Эдрика.
Сандра поставила кружку на лавку.
— Это квест, — сказала она наконец, с такой серьёзностью, что Алексис невольно уставился на неё.
— Ты опять за своё?
— А ты предложи лучшее объяснение. Нас переместили. Нам выдали локацию. Нам выдали ресурсы. Нам выдали людей. И задачу. Прямым текстом: удержать, прокормить, защитить.
— И где тогда интерфейс? — спросила Агнес.
— Не знаю. Может, хардкорный режим.
— Я не люблю хардкорный режим, — сказал Алексис.
— Ты вообще режимы не читаешь, — отозвалась Сандра.
Эдрик, который, разумеется, не понял ни слова, смотрел на них всё более подозрительно.
— Мне велено было передать вам ключи, опись и людей, — сказал он. — Не вести беседы с безумцами. До полудня вас ждут в нижнем дворе. Если не спуститесь, люди решат, что вы трусы или дураки. И то и другое тут опасно.
Он положил на лавку большой железный ключ на кольце, свёрнутый в трубку пергамент и мешочек, тяжело звякнувший монетами. Потом кивнул стоявшей за спиной женщине. Та выступила вперёд, прижимая к груди стопку грубого, но чистого белья и одежды.
— Леди велено одеть, — сказала она, глядя на девушек без малейшей приязни. — А то срам.
— Леди? — переспросила Агнес.
— Это мы? — шёпотом спросила Сандра.
— Поздравляю, — сухо ответил Джордж.
Женщина смерила их взглядом с головы до ног.
— Если б мне сказали, что новые хозяева придут в дом без сапог, я бы не поверила.
— Поверьте, мы тоже не планировали, — отрезала Агнес.
Женщина поджала губы ещё сильнее. Эдрик, кажется, заметил, что разговор грозит уйти не туда, и обрубил:
— Мирна вам поможет. Это Освин, — он кивнул на молодого парня. — Он покажет господам двор, конюшню, оружейную, если та ещё не рассыпалась, и то, что осталось от склада. Ещё вам следует знать: от ваших вещей внизу стоит повозка. Никто не решился трогать до вашего спуска. Одни говорят — колдовство. Другие — знак. Я говорю — ерунда. Но до того, как вы это увидите, я ничего не исключаю.
На этот раз первой подалась вперёд уже не Агнес, а Сандра.
— Наших вещей?
— Повозка, — повторил Эдрик. — Накрытая. Стоит под навесом у западной стены.
Алексис шумно выдохнул сквозь зубы.
— Отлично. Просто отлично. Значит, это точно игра.
— Или эксперимент, — мрачно сказал Джордж.
— Или мы умерли и попали в очень дурно организованный загробный мир, — добавила Агнес.
— Прекрати, — тихо попросила Сандра.
И именно в этот момент всем стало видно, кто из них держится хуже всех.
Сандра не кричала, не дрожала, не плакала. Но её лицо стало слишком белым, даже губы побледнели, а в глазах появилось то пустое стекло, которое обычно возникает у людей за секунду до того, как они либо начинают задыхаться, либо садятся на пол, потому что ноги перестают быть ногами. Алексис увидел это первым.
— Сань.
Он шагнул к ней, взял за плечи.
— Смотри на меня. Только на меня. Дыши.
— Я дышу.
— Нет, ты не дышишь, ты существуешь. Дыши нормально.
Она раздражённо вскинула на него взгляд — и это уже было хорошим признаком. Злость возвращала её к себе.
— Не командуй.
— Тогда не падай.
— Я не падаю.
— Конечно.
Агнес быстро, без слов, придвинула к ней ту самую лавку. Сандра села, зажмурилась на секунду, положила ладони на колени.
Эдрик наблюдал за этим без жалости, но и без злорадства. Просто как человек, который видел достаточно плохих дней и знает, что к некоторым вещам все привыкают быстрее, чем им кажется.
— Оденьтесь, — сказал он. — И спускайтесь.
Когда он ушёл, прихватив с собой Освина и Мирну, в коридоре стало резко тихо. Только снизу долетал невнятный шум двора: лошадиное фырканье, скрип колеса, чей-то кашель, лай собаки.
Агнес первой потянулась к одежде.
— Ладно, — сказала она. — Считаем так: пока не доказано иное, мы в игре. Очень дорогой, очень странной, очень реалистичной. И если система решила, что интерфейс нам не нужен, значит, будем работать без интерфейса.
— Ты реально сейчас говоришь как человек, который собирается с этим смириться? — Алексис повернулся к ней.
— Нет. Я говорю как человек, который не собирается стоять босиком в каменном коридоре и ждать, пока всё станет ещё хуже.
— Поддерживаю, — сказал Джордж.
Он уже разворачивал пергамент. Там была опись. Написанная мелко, густо, снотворно и удивительно понятно.
— Что там? — спросила Сандра.
— Список добра, — ответил он. — Плохие новости: добра немного.
Одежда оказалась грубой, но тёплой. Мирна принесла льняные нижние рубахи, шерстяные чулки, длинные платья и накидки для женщин, штаны, рубахи, туники и плотные безрукавки для мужчин. Всё пахло дымом, мылом, сундуком и немного овечьей шерстью. Агнес, натягивая через голову длинную светло-серую рубаху, морщилась так, будто её заставляли надеть мешок.
— Если это мода, я заранее против.
— Это не мода, а выживание, — сказала Сандра, уже завязывая пояс. — И, кстати, ткань неплохая. Грубая, но крепкая. Внизу подшито вручную. Видишь?
— Нет, я занята страданием.
Но страдала она, конечно, красиво. Даже с непричёсанным хвостом, даже в чужом платье, даже босая до колен в шерстяных чулках Агнес умудрялась выглядеть как женщина, которая ещё подумает, унижает её эта ситуация или, наоборот, предоставляет новые возможности для язвительности.
Сандре платье подошло неожиданно хорошо. Простое, тёмно-зелёное, с длинными рукавами и широким поясом, оно убрало из неё городскую хрупкость и сделало похожей на чью-то очень аккуратную, очень собранную младшую хозяйку. Она и сама это поняла, когда коснулась ткани на груди.
— Надеюсь, в этой версии реальности хотя бы есть печи, — пробормотала она.
— И кухни, — сказал Алексис.
— И сапоги, — добавила Агнес.
— И кузнец, — сухо закончил Джордж.
Ему и Алексису одежда тоже досталась приличная: рубахи из плотного льна, штаны, высокие шерстяные чулки, кожаные пояса, туники. Джорджу — тёмно-синяя, Алексису — буро-зелёная. В этой одежде братья стали похожи друг на друга сильнее, чем в джинсах и толстовках. Оба высокие, плечистые, только Алексис светлее и мягче лицом, а Джордж темнее, жёстче, как будто природа с самого начала решила разделить их по темпераменту.
Когда они наконец спустились вниз, лестница встретила их запахом сырости, золы, подгоревшего жира и старого дерева. Каменные ступени были стёрты по центру тысячами ног. На стене висел ржавый факел в железном кольце. Внизу открылся короткий переход, а за ним — большой зал.
Когда-то это, наверное, было главным помещением замка. Теперь зал выглядел так, будто ему слишком долго обещали ремонт и слишком редко давали деньги. Высокий, с открытыми балками под потолком, с длинным столом и двумя лавками, он был одновременно величественным и запущенным. В одном углу штукатурка осыпалась до голого камня. В другом стояли бочки, мешки и корзины. На полу виднелись следы грязных сапог, засохшей воды и собачьих лап. В большом очаге ещё тлели угли. Над ними висел закопчённый котёл.
Но самым важным было не это.
Люди.
Их здесь было не меньше двух десятков. Мужчины, женщины, подростки, дети. В тёмной шерсти, льне, платках, плащах. Они стояли группами, переговаривались, но, увидев спускавшихся, почти все замолчали. Настороженность повисла в воздухе сразу, как запах дыма.
Алексис почувствовал, как невольно выпрямил спину.
Сандра замедлила шаг.
Агнес вскинула подбородок.
Джордж пошёл первым, не быстро и не нарочито важно, а просто так, будто не собирался ни перед кем оправдываться.
Эдрик стоял у конца стола. Рядом с ним — плотный мужчина с красным носом и седой бородой, молодая девка с яркими глазами, двое мальчишек лет по двенадцать и всё та же Мирна с лицом человека, который уже заранее разочарован.
— Это новые господа Северного Камня, — сказал Эдрик громко, не повышая голоса. — Джордж, Алексис, Агнес, Сандра.
Имена он произнёс чуть иначе, на местный лад, но узнаваемо. У Сандры внутри что-то странно дрогнуло. Значит, здесь даже их имена не ломаются. Это было почему-то важнее, чем казалось.
Тишину прорезал чей-то кашель. Потом кто-то из дальней группы негромко сказал:
— Молодые.
— А ты ждал стариков? — буркнул другой.
— Я ждал людей в сапогах.
Агнес услышала, скосила глаза и почти улыбнулась.
— Наши первые поклонники.
— Не начинай, — шёпотом сказал Джордж.
— Я ещё даже не разогрелась.
Эдрик кивнул Освину:
— Повозку.
Во дворе на них пахнуло ветром, навозом, мокрым деревом и апрельской землёй. Двор оказался больше, чем виделось сверху. Вдоль стены тянулся навес, под ним — поленницы, телеги, старые бочки, упряжь. У противоположной стены стояла именно она — повозка, накрытая плотным брезентом, которого здесь не должно было быть. Серо-зелёный, современный, с прорезиненной кромкой. Настолько чужой среди всего этого камня и дерева, что от одного взгляда по телу проходил электрический укол памяти.
— Это наше, — тихо сказал Алексис.
Освин откинул край брезента.
И все четверо одновременно шагнули ближе.
В повозке лежали их вещи. Не чемоданы и рюкзаки в буквальном смысле, а будто аккуратно отобранный набор того, что могло быть им полезно — если кто-то очень хорошо знал, что именно они умеют и любят.
Сверху лежали два плотно свернутых тюка ткани, короб с инструментами, мешочек с секаторами и садовыми ножами, ящик с пакетами семян, несколько глиняных банок с воском запечатанными крышками, рулоны верёвки, топорики, железные наконечники, мотки суровой нити, фляги, мешки с солью, сушёные травы в полотняных свёртках. Ниже — арбалет в разобранном виде, колчан болтов, два коротких меча в простых ножнах, кожаные налокотники, плотные перчатки, маленький дорожный котёл, металлическая решётка, набор ножей, формы для выпечки, глиняные миски, несколько тёмных бутылей с маслом, деревянный ящик с чем-то аптекарским.
Сандра вытащила один свёрток, развязала.
Ромашка. Тысячелистник. Сушёная мята. Кора ивы. Шалфей. Чабрец. Никаких ярких банок, никаких таблеток, ничего лишнего. Всё так, будто неведомый даритель специально отсеял всё, что в этом мире прозвучало бы как колдовство, и оставил только то, что можно принять за разумный запас травника.
— Кто-то собрал нам стартовый лут, — выдохнула Агнес.
— Не говори так при людях, — сквозь зубы сказала Сандра.
Алексис уже перебирал упряжь, ремни, скобы, маленькие кузнечные молотки, какие-то крючья и кожаные мешки с зерном.
— Тут овёс. И ячмень. И…
Он замолчал, вытаскивая маленький деревянный ящик. Внутри, в отдельных секциях, лежали железные кольца, пряжки, шилья, иглы, шорные ножи.
— Он знает, — сказал Алексис очень тихо. — Тот, кто это собирал, знал.
Джордж meanwhile поднял один из нагрудников. Кожа, нашитая на подкладку. Не тяжёлая, не парадная, не бесполезная. Он примерил на вес другой комплект — кольчужную рубаху, слишком короткую, слишком грубую, с перекошенным плечом. Поморщился.
— Это дерьмо, — сказал он. — Тяжёлое и тянет вправо.
Освин, стоявший рядом, вскинул брови.
— Это хорошая кольчуга.
— Нет. Это плохая кольчуга, — спокойно ответил Джордж. — Хорошая держит вес иначе. И не перекручивается.
Эдрик, похоже, услышал.
— У нас нет времени на капризы.
— Это не каприз, — сказал Джордж. — Это вопрос, хочу ли я, чтобы человек в такой штуке умер после пятого удара, потому что плечо у него уже не работает.
Эдрик хотел что-то сказать, но передумал. Просто прищурился.
Агнес meanwhile достала длинный узкий кинжал, потом ещё один — чуть шире, почти короткий меч. Рапиры, конечно, не было. И быть не могло. Она вытянула клинок из ножен, провела пальцем по туповатой кромке.
— Ладно. Мы переживём. Потом найдём кузнеца.
— Здесь есть кузница, — сказал Освин. — Но кузнец умер зимой.
— Отлично. Значит, найдём нового.
— Ты сейчас говоришь так, будто меняешь сантехника, — пробормотал Алексис.
— А это не так?
И тут впервые за всё утро кто-то из местных засмеялся. Невольно, коротко. Молодая девка с яркими глазами, стоявшая чуть в стороне, прикрыла рот ладонью. Мирна тут же стрельнула в неё взглядом.
— Не скалься, Беатрис.
— Я не скалюсь, — ответила та, но губы у неё продолжали дрожать от смеха.
Алексис заметил и Беатрис, и то, как она на него смотрела — открыто, с бесстыдным живым интересом. Он ещё не успел никак отреагировать, а Сандра уже успела. Не повернулась, не дернулась, просто застыла плечами на долю секунды. Алексис это почувствовал так же ясно, как чужой локоть в бок.
Он кашлянул.
— Мне кажется, у нас уже началась локальная политика.
— Только попробуй получить от неё удовольствие, — тихо сказала Сандра, даже не глядя на него.
— Я? Я сама невинность.
— Ты весь состоишь из поводов для подозрений.
— Неправда. Во мне много добра.
— И улыбка.
— Самый опасный ресурс, — вставила Агнес.
Сандра всё-таки фыркнула. Значит, жива. Это было главным.
Остаток утра пролетел так быстро, будто кто-то толкал время в спину.
Они смотрели конюшню — тёмную, низкую, с сырыми стойлами и таким количеством навоза, что у Алексиса на лице проступило почти физическое страдание.
— Это не конюшня, — сказал он. — Это преступление.
— Мне нравится, как ты уже разговариваешь как хозяин, — заметила Агнес.
— Я разговариваю как человек, который видит, что здесь дважды могли начаться болезни и один раз уже начались.
Лошади здесь были разные: одна крепкая гнедая кобыла с умными, настороженными глазами; старый мерин с проваленной спиной; молодой рыжий жеребчик, явно невыезженный толком, нервный и слишком быстрый на взгляд. Были ещё пара мулов и ослица, злая как налоговая проверка. Алексис подходил к каждому, говорил тихо, смотрел зубы, щупал ноги, слушал дыхание. Люди вокруг сначала наблюдали с насмешкой, потом с интересом.
— Он коням шепчет, — сказал кто-то.
— Нет, он с ними знакомится, — отозвалась Агнес.
— Разве не одно и то же? — спросила Беатрис, опять появившаяся рядом как из воздуха.
Агнес повернула к ней голову и улыбнулась так сладко, что у Джорджа даже уголок рта дрогнул.
— Смотря кому именно.
Беатрис не поняла, но почувствовала интонацию и тоже улыбнулась — уже более осторожно.
Потом был амбар. Полутёмный, пыльный, с мышиным помётом, сырой соломой и зерном, которого и правда оставалось жалко мало. Сандра прошла вдоль стен, посмотрела на мешки, потрогала рукой доски, подняла крышку ларя, заглянула в бочку с крупой и вдруг стала той самой Сандрой, которую они знали лучше всего: спокойной, собранной, цепкой.
— Плохо, — сказала она. — Но не безнадёжно.
— Спасибо, что различаешь оттенки бедствия, — пробормотала Агнес.
— Здесь нужно перебрать всё. Отдельно испорченное. Отдельно съедобное. Отдельно на посев. Нужны сухие полки. Нужны чистые ёмкости. Нужен список. И ключ.
Эдрик, который шёл рядом, поднял бровь:
— Список?
— Да. Если вы не записываете, чем владеете, вы уже беднее, чем думаете.
— Я записываю.
— Тогда мы с вами подружимся.
— Не спешите.
Она впервые за утро посмотрела на него почти с уважением.
Затем они поднялись на стену.
Ветер наверху бил в лицо, пах холодной водой, старой травой и дымом далёких костров. Отсюда было видно, насколько уязвим этот замок. Северная стена местами просела. Башня справа имела трещину от основания до второго яруса. Частокол за внешним рвом перекосился. Дорога, которую замок должен был держать, тянулась серой лентой между полями, потом уходила к лесу и растворялась в холмах.
— Ну что, — сказал Алексис, щурясь. — Если это игра, карта красивая.
— Карта красивая, баланс ужасный, — сказала Агнес.
— А сложность выставлена на максимум, — добавил Джордж.
Сандра смотрела на поля. Здесь всё было неухожено: полосы земли, заросшие сорняком; дальний огород, перекопанный кое-как; сад из нескольких скрюченных яблонь; пустые грядки, на которых ветер гонял обрывки прошлогодней травы.
— Нам нужна еда, — сказала она.
— Нам нужна защита, — сказал Джордж.
— Нам нужны люди, которые не сбегут, — отозвался Алексис.
— Нам нужны сапоги, — сказала Агнес.
На этот раз засмеялись все четверо.
Смешно было не потому, что весело. Просто тело само выбирало, как не развалиться.
К полудню они уже знали главное: это место хуже, чем выглядело, и лучше, чем могло бы быть. Замок держался. Люди были настороженные, но не тупые. Вода шла из колодца во дворе и из ручья за стеной. Поля могли дать урожай, если ими заняться. В конюшне было что спасать. В кузнице — что чинить. В повозке — достаточно, чтобы начать.
В большом зале к обеду им принесли похлёбку. Густую, почти без мяса, с капустой, луком и ячменём. Хлеб был тяжёлый, кислый, серый. Агнес отломила кусок, пожевала и тихо сказала:
— Либо у меня резко испортились вкусовые привычки, либо это оружие тупого действия.
— Не выражайся за столом, — сказала Сандра.
— Это не выражение. Это заключение эксперта.
— Не ной, — сказал Джордж. — Ешь.
Она посмотрела на него.
— Вот именно за такой тон тебя здесь и убьют когда-нибудь.
— Но не сегодня.
— Какой чарующий оптимизм.
Люди в зале прислушивались к ним, бросали взгляды. Мужчины — оценивающие, женщины — более сложные: настороженность, любопытство, иногда презрение, иногда интерес. Особенно когда дело касалось мужчин. Алексису это начало льстить быстрее, чем он сам был готов признать. Девушки это тоже заметили быстрее, чем он надеялся.
Когда одна молодая служанка — уже не Беатрис, а другая, темноволосая, с ямочками — подала ему кружку и задержала пальцы дольше, чем требовалось, Алексис машинально улыбнулся.
Сандра поставила свою ложку.
Очень тихо.
И именно поэтому Джордж, сидевший напротив, опустил взгляд в тарелку, чтобы не улыбнуться.
Агнес улыбаться не стала. Она посмотрела на служанку с таким холодным спокойствием, что девушка сразу отдёрнула руку.
— Благодарим, — сказала Агнес ласково. — Дальше мы как-нибудь сами.
Служанка отступила. Алексис кашлянул.
— Я не специально.
— Конечно, — сказала Сандра.
— Я просто вежливый.
— Ты просто светловолосый, — отозвалась Агнес. — Это разные вещи.
— А можно без суда до ужина?
— Нет, — сказала Сандра.
После еды они наконец остались одни — если не считать сквозняков, камня и чужого мира за стенами — в маленькой комнате наверху, которую Эдрик объявил «временным советом господ». На столе лежали опись, мешочек с монетами, огрызок мела и кусок потемневшей доски.
Джордж прислонился к столу, сложил руки на груди.
— Ладно. Считаем так: мы здесь надолго.
— Я против, — сразу сказала Агнес.
— Я тоже, — тихо ответила Сандра. — Но ты прав.
Алексис сел на край лавки, потёр ладонью лицо.
— Значит, по квестам?
Агнес фыркнула.
— Господи, как же стыдно, что это звучит логично.
— А что не так? — Алексис посмотрел на неё. — Нам прямо выдали роли. Защита. Рост. Хозяйство. Выживание. Даже не особенно скрываясь.
— Меня больше интересует, кто всё это выдал.
— Потом, — отрезал Джордж. — Сейчас — что делаем до вечера и завтра с утра.
Сандра села за стол, придвинула доску, взяла мел.
— Хорошо. Тогда без романтики. Еда. Вода. Огонь. Чистота. Хранение. Учёт.
Она начала писать быстрыми, чёткими буквами. Алексис смотрел и невольно улыбался. Мир мог съехать с рельсов, время — сломаться, замок — оказаться из седьмого века, но если Сандра составляла список, значит, шанс выжить у них уже был.
— Я беру амбар, кухню, кладовые, соль, сушку, копчение, кто что ест и сколько у нас ртов, — сказала она. — И да, если они ещё раз сунут мокрый мешок к сухому зерну, я убью кого-нибудь и мне будет не стыдно.
— Записать как угрозу населению? — спросила Агнес.
— Как рабочее предупреждение.
— Я беру конюшню, скот, корм, пастбища, телеги, упряжь, сараи, — сказал Алексис. — И людей, которые хоть что-то понимают в животных. Если понимают.
— Не понимают, — сказала Агнес.
— Спасибо за веру.
— Это не вера. Это наблюдение.
Джордж кивнул.
— Я — стены, оружие, мужики, кто может держать копьё, кто может не убежать, кто врал, что умеет стрелять, кто реально умеет, кто пьёт, кто ленивый, кто опасный. И кузнец нам нужен срочно.
— Местный? — спросил Алексис.
— Любой. Живой и с руками.
Агнес подняла руку, будто на уроке.
— А мне, значит, остаётся быть декоративным шиповником?
— Тебе остаётся много, — сказал Джордж.
Он посмотрел на неё чуть дольше обычного, и в этом взгляде было нечто такое, от чего у Агнес внутри коротко дрогнуло, несмотря на весь день, холод и ужас.
— Сад. Лекарственные травы. Огород. Люди на внутреннем дворе. Бельё, мыло, вода, баня, если здесь вообще есть место, где можно сделать что-то похожее на баню. И помощь мне.
— То есть ты признаёшь, что без меня не справишься? — спросила она сладко.
— Я признаю, что мне нужен человек, который умеет видеть одновременно сорняк, полезную траву и идиота с копьём.
Алексис хмыкнул.
Сандра подняла глаза от доски.
— И ещё.
— Что? — спросила Агнес.
— Имена. Мы фиксируем все имена сразу. Всех. Иначе через три дня здесь будет семь Беатрис, четыре Мирны и один загадочный мужик у конюшни.
— Поддерживаю, — сказал Джордж.
— Уже есть Эдрик, Мирна, Освин, Беатрис, — начал Алексис.
— И темноволосая с кружкой, — сухо добавила Сандра.
Агнес разулыбалась.
— О, как быстро она войдёт в историю.
— Молчи.
За окном ветер шуршал по сухой прошлогодней траве у стены. Во дворе брякнула цепь. Где-то внизу закричал ребёнок, потом засмеялся. Пахло дымом и варёной капустой. Кожа на пальцах у Агнес всё ещё помнила холод клинка. Алексис думал о кобыле с умными глазами и о том, что у неё на левом заднем копыте начинается гниль. Сандра — о том, где взять больше соли. Джордж — о трещине в башне и о том, что из десяти местных мужиков только трое, по его прикидке, не выронят копьё при первом же окрике.
А ещё все четверо, каждый по-своему, думали об одном и том же.
Они действительно здесь.
Не на час. Не на смешной фестивальный день. Не на тест.
И если это игра, то правила у неё были безжалостные.
Сандра первой нарушила молчание:
— Знаете, что меня бесит больше всего?
— Что? — спросил Алексис.
— Что я уже начала думать, как здесь жить.
Никто не ответил сразу.
Потому что все уже начали тоже.

Глава 2.

Глава 2

Двор замка оказался меньше, чем виделся сверху из окна, и куда грязнее, тяжелее, плотнее по ощущениям. С высоты всё ещё можно было принять его за часть декорации — серый камень, лужи, телеги, люди в грубой одежде. Но стоило провести здесь хотя бы четверть часа, как иллюзия начинала осыпаться быстрее штукатурки на северной башне.
Здесь всё имело вес, запах и след.
Навоз лежал не абстрактной деревенской «грязью», а влажными, тёплыми кучами, по которым с деловым видом ходили куры. Лужи не просто блестели — в них плавали клочья соломы, чёрные щепки, пепел и тонкая маслянистая пленка, оставшаяся после того, как кто-то вылил сюда помои. По камню тянуло сырым холодом, но поверх него уже чувствовалось полуденное тепло: солнце, прорываясь сквозь мутные облака, подогревало стены, мокрые доски, спины животных и плотную шерсть плащей. От конюшни тянуло аммиаком, мокрой шкурой и паром лошадиного дыхания. От кухни — угольным дымом, луком, кипящей крупой и кисловатым привкусом вчерашней похлёбки, которую разогревали второй раз. У западной стены, где под навесом стояли бочки, шёл ещё один запах — кислое дерево, квасная закваска и заплесневелая влага.
Сандра, выйдя из зала в этот воздух после короткого совета наверху, остановилась на одну секунду, будто ей нужно было заново собрать внутри себя всё, что за утро разъехалось. Она уже успела переодеться в тёмно-зелёное платье и накинуть поверх него грубую шерстяную безрукавку, но от этого не становилось ни теплее внутри, ни спокойнее. Просто теперь холод не кусал открытые руки.
Алексис шёл рядом с ней и почти незаметно держался так, чтобы, если она вдруг снова побледнеет или качнётся, подхватить сразу. Она это чувствовала и бесилась бы, если бы не знала: он делает это не из снисхождения, а потому что сам тоже держится на честном слове и привычке сначала работать, потом паниковать.
— Только не смотри на меня так, — сказала она вполголоса.
— Как?
— Как будто я сейчас рухну к твоим сапогам.
— У нас пока нет сапог.
— Вот именно. Не унижай меня исторической точностью.
Он усмехнулся, но всё-таки чуть расслабился.
Агнес шла впереди с таким видом, будто замок, двор, люди и весь этот сырой кошмар — всего лишь особенно неудачное мероприятие, на которое она по ошибке согласилась. Подбородок поднят, плечи развернуты, глаза слишком ясные. Это была её старая защита: чем сильнее внутри дрожит нерв, тем ровнее спина и язвительнее взгляд. Джордж знал её слишком давно, чтобы не замечать, что сегодня эта ровность даётся ей с усилием.
Он вообще с утра замечал за всеми больше, чем хотелось.
За Алексисом — эту нарочитую спокойную приветливость, за которой брат прятал напряжение. За Сандрой — привычку внезапно цепляться взглядом за мелочь и уходить в неё, чтобы не смотреть на общую картину: на треснувшее ведро, на форму ножа, на криво вбитый гвоздь. За Агнес — ту самую избыточную бойкость, которую она включала в самых неприятных ситуациях. За собой он тоже замечал: слишком быстро считает расстояния, людей, угрозы, плохие углы, мёртвые зоны во дворе. Не как игрок. Как человек, которому почему-то всё это уже стало нужно.
И именно это раздражало больше всего.
Двор внизу жил своей жизнью и одновременно присматривался к ним так же внимательно, как они к нему. Местные уже не таращились откровенно, как утром, но провожали глазами, переговаривались шёпотом, останавливали работу на полудвижении. Взрослые делали это осторожно. Дети — без стыда. Один рыжий мальчишка лет восьми вообще шёл за ними хвостом до самого колодца, засунув палец в рот и не сводя глаз с Сандры, будто видел говорящую курицу.
Колодец стоял в самом центре двора, окружённый низким каменным бортиком, отполированным ладонями, верёвками и вёдрами до гладкости. Над ним — деревянная стойка с перекладиной, железный крюк и ведро, перевязанное новым ремнём поверх старого. Камни вокруг были вытерты ногами, а ещё грязью, водой и временем.
Сандра остановилась, посмотрела вниз в тёмный круг шахты и только тогда, наверное, по-настоящему осознала, что вода в этом мире не течёт по трубам и не ждёт её в чайнике, фильтре или бутылке.
— Если это действительно всё, что у нас есть во дворе, — сказала она, — колодец должен быть святыней.
— Здесь, похоже, святыней уже считается всё, что ещё не сгнило, — отозвалась Агнес.
У колодца стояли две женщины — одна пожилая, в тёмном платке, с красными, будто всегда мокрыми руками, другая моложе, полная, с круглым простым лицом и младенцем на бедре. Завидев Сандру, они неловко поклонились. Не одинаково. Пожилая — привычно, без подобострастия. Молодая — с любопытством, которое не успела скрыть.
— Это Брид, — сказал Эдрик, подошедший к ним неизвестно откуда, как будто умел появляться в самом неудобном месте в самый точный момент. Он кивнул на пожилую. — Старшая прачка, если можно так выразиться. А это Мейва. Она помогает на кухне и в молочной.
— Если можно так выразиться? — переспросила Сандра.
Эдрик посмотрел на неё сухо.
— Когда дрова сырые, мыло варят через раз, а бельё сушат там, где дым от очага, назвать это хорошей стиркой язык не поворачивается.
Брид бросила на него взгляд, в котором не было ни тени почтения.
— А если б у меня было больше золы и меньше ртов, которые пачкают, язык бы и не такое выговорил.
— Вот, — сказал Эдрик. — Именно поэтому я и говорю «если можно так выразиться».
Сандра невольно посмотрела на Брид внимательнее.
Та была невысокой, крепкой, с широкой костью и лицом, на котором морщины лежали не старостью, а постоянной погодой, дымом и работой. Из-под платка выбивались жёсткие серые волосы. На ней было коричневое платье, фартук, затёртый почти до блеска, и шерстяная накидка, наброшенная так, чтобы не мешать рукам. От неё пахло золой, тёплой шерстью и кислой водой от белья.
— Мне понадобится показать всё, что касается стирки, хранения тканей, мыла, — сказала Сандра.
Брид прищурилась.
— Вам?
— Да.
— Сами смотреть будете?
— Сама.
— Руки испачкать не боитесь?
— Я бы сейчас с удовольствием испачкала руки чем-то понятным, — ответила Сандра.
И Брид впервые посмотрела на неё без настороженности, а с коротким, почти невидимым одобрением.
— Тогда пойдёмте после полудня. Там и увидим.
Агнес на это тихо хмыкнула. Ей уже начинало нравиться, что здесь можно нарваться на ответ почти от каждого, а не только от красивых статистов с хорошей анимацией. В этом дворе все были слишком реальны. Даже усталость на лицах — не «эффект текстуры», а настоящая тяжесть, прожитая в плохую зиму.
Они обошли кухню, кладовые и небольшую пристройку, которую местные называли молочной, хотя она скорее напоминала темноватую холодную каморку с тремя полками, кадкой, дурно отмытой бочкой и мешком соли, который явно берегли как приданое.
Кухня находилась в нижней части замка, ближе к внутренней стене, и именно там воздух был самым плотным. Тёплым, жирным, дымным. Стоило переступить низкий порог, как в лицо ударил запах старого жира, копоти, кислой закваски и давно не проветриваемого помещения. Очаг здесь был не красивым историческим очагом из картинок, а большой чёрной пастью, обложенной камнем, над которой висели котлы, крюки и перекладины. С потолка, закопчённого до цвета сырой сливы, свисали связки сушёного лука, пучки трав, тонкие полоски чего-то мясного и верёвки с деревянными ложками. На стенах — ножи, половники, крюки. В углу — жёрнов, рядом — корыта для теста, тяжёлые, ободранные, с трещинами, затёртыми мукой и временем.
У печи возилась женщина лет сорока, крепкая, широкобёдрая, с яркими пятнами жара на щеках. На ней был белёсый от муки передник и такой вид, будто каждое утро она просыпалась с желанием кого-нибудь придушить, но сначала всё-таки ставила вариться кашу.
— Это Уна, — сказал Эдрик. — Повариха.
— Если с Божьей помощью, — буркнула Уна, не оборачиваясь. — А если по правде — одна я на весь этот воронятник.
Сандра подошла ближе к столу. На нём лежал хлеб — тяжёлые серые круглые буханки, с треснувшей коркой, плотные как глина. Миска с нарезанной репой. Горшок с чем-то белёсым, видимо, кислым молоком. Мешок с крупой. Нож с тёмным пятном на рукояти. Пучок зелени, которую, судя по виду, только что принесли с огорода и поленились отряхнуть.
Она провела рукой по столешнице. Липковата. Не от грязи даже — от слоя постоянной жизни: мука, жир, вода, тесто, руки, копоть.
— Здесь можно работать, — сказала она наконец.
Уна обернулась. Глаза у неё были светло-серые, колючие.
— «Можно» — это вы меня сейчас похвалили или пожалели?
— Это я сказала, что хуже бывало.
— Где?
— На студенческой кухне. Но там хотя бы никто не пытался коптить рыбу над кашей.
Уна уставилась на неё, потом неожиданно фыркнула.
— Она ещё и языком машет. Ладно. Тогда глядите, раз вам отдали дом.
Сандра шагнула ближе к полкам. На одной лежали круги сыра — не очень много, часть с трещинами. На другой стояли кувшины с молоком, несколько горшков с топлёным жиром и большой глиняный сосуд, в котором, по запаху, держали солёное масло. В углу, за занавеской, оказался маленький хлебный шкаф — скорее деревянный короб с дверцей на кривых петлях. Внутри — мука в мешке, половина уже отсырела снизу.
Сандра присела, пощупала.
— Если это не пересыпать и не поднять на настил, половину потеряем.
— А на настил кто поднимет? — спросила Уна. — Домовой?
— Люди, — ответила Сандра.
— Какие?
— Которым не хочется жрать плесень зимой.
Уна посмотрела на неё уже без насмешки, а с деловым интересом.
Алексис meanwhile стоял в дверях и старательно не дышал слишком глубоко: запах кухни после конюшни бил в голову. Но именно здесь он впервые заметил, как быстро Сандра меняется, когда перед ней появляется не абстрактная беда, а конкретная задача. Утренний страх не исчезал, но становился подкладкой под голосом, под взглядом, под движением рук — не главным содержанием.
Агнес meanwhile разглядывала потолок и стены. Копоть, трещины, щели между камнями, узкое окошко, затянутое не стеклом, а полупрозрачным пузырём. На подоконнике — глиняный горшок с какой-то чахлой зеленью. Она подошла, понюхала.
— Чабер, — сказала. — Почти умерший.
Уна покосилась.
— А вы ещё и травы знаете?
— Я много чего знаю. Меня это само по себе не радует.
— Если вы можете сделать так, чтобы у меня не дохла зелень в ящиках, я готова называть вас миледи хоть каждый день.
— Не надо. Мне от этого хочется нервно оглядываться.
Эдрик слушал всё это с каменным лицом, но внутри, похоже, мысленно что-то переставлял. Он ожидал увидеть бесполезную молодёжь, красиво упакованную в чужое решение. Пока же получалось, что одна из женщин уже с порога видит, где гниёт мука, другая отличает чабер от мусора, светловолосый брат способен понять состояние каждой лошади быстрее конюха, а тёмный молчун смотрит на стены так, словно уже прикидывает, кого поставить на дозор и кого первым выкинуть за пьянство.
Это не успокаивало. Но и не раздражало так, как утром.
Из кухни они вышли в пристройку, где хранили посуду, соль, часть припасов и всякую мелочь. Там было темнее и холоднее. Воздух пах мокрым камнем, зерном и мышами. В углу висели травы — ромашка, тысячелистник, мята, полынь, сушёный зверобой. Пучки были разной давности, часть уже осыпалась на пол.
Агнес подошла к ним ближе и осторожно коснулась одного.
— Кто сушит? — спросила она.
— Кто соберёт, тот и сушит, — ответил Эдрик. — Иногда Брид. Иногда старая Нола из нижней деревни, когда доходит.
— А потом как используют?
— Как Бог даст.
— Это не метод, — сказала Агнес.
— Здесь много чего не метод, — отозвался Эдрик.
Она глянула на него и чуть усмехнулась.
— Вижу.
Дальше был внутренний огород — за стеной, в защищённом от ветра углу. Его когда-то делали с умом: каменные гряды, низкие плетни, рядом бочка для воды, навес для инструмента. Но потом или людей стало меньше, или руки опустились, или зима была слишком тяжёлой. Сейчас земля лежала в комьях, местами затянутая сорняком. Из полезного росли только несколько кустов лука, щавель, две убогие кочки шалфея и тощий чеснок, который будто сам сомневался, стоит ли жить дальше.
Агнес опустилась на корточки, сунула пальцы в землю. Почва была тяжёлая, сырая внизу, сверху слежавшаяся коркой.
— Ничего, — сказала она больше себе. — Раскачаем.
Сандра остановилась рядом.
— У тебя лицо, как у женщины, которая нашла брошенного котёнка.
— Это почти он и есть, только размером с голодную зиму.
— Ты можешь не разговаривать с землёй так, будто она тебя слышит?
Агнес покосилась на неё.
— Я с ней не разговариваю. Я оцениваю степень её морального разложения.
Джордж, стоявший чуть позади, сложил руки на груди.
— Нам нужны люди сюда.
— Нам нужны люди везде, — отозвалась Агнес.
— Сюда — в первую очередь. Если не будет еды, моя мини-армия будет тренироваться падать в обморок.
Она подняла на него взгляд.
— Ты уже называешь это мини-армией?
— Чтобы не называть «печальным кружком мужчин с палками».
— Прогресс.
Освин, который всё ещё ходил за ними как прикреплённый местной властью проводник, не выдержал и всё-таки хмыкнул. Он был молод — лет двадцать, может чуть меньше, худощавый, с тёмными волосами и длинным лицом, которое в покое казалось почти суровым, но стоило ему улыбнуться, как в нём сразу проступало мальчишество.
— Если вам нужны люди, — сказал он, — то с нижней деревни придут трое. Если Эдрик скажет. А если не скажет, не придут. Там сейчас боятся, что вы велите поднять подати.
— А мы велим? — спросил Алексис.
Освин пожал плечами.
— Господа велят всякое.
— Мы пока велим не дать всему умереть, — сказал Джордж.
— Это хорошее веление, — осторожно заметил Освин.
Джордж посмотрел на него внимательнее. Парень не трус, но ещё не знает, куда себя ставить. Такие полезны, если правильно повернуть.
Потом они пошли к кузнице.
Она стояла в стороне от основных построек, ближе к внешней стене, как и полагалось месту, где огонь, шум и железо. Низкая, с чёрным проходом вместо двери, кузница пахла мокрой золой, окалиной и давно остывшим металлом. Внутри всё выглядело так, будто хозяин вышел покурить и не вернулся. Горн. Меха. Наковальня, вся в вмятинах. Полка с железом. Крючья. Молотки. Гвозди в коробах. Обрубки ремней. Глиняная кружка на подоконнике. Обугленный чурбак. И тонкая пыль времени поверх всего, что не трогали уже много недель.
Джордж провёл пальцем по краю наковальни.
— Место живое, — сказал он.
— Без кузнеца не очень живое, — заметила Агнес.
— Найдём.
— Где?
— Где-нибудь.
Алексис заглянул на полку и вытащил из груды железяк старую пряжку.
— Здесь хотя бы не разворовано.
Эдрик, стоявший в проёме, ответил почти с достоинством:
— Люди могут быть бедны, но не всегда глупы. Если растащить кузницу, потом придётся жить без гвоздей и ножей.
— И без подков, — добавил Алексис.
— И без подков, — признал Эдрик.
Джордж оглядел горн, меха, чан для охлаждения, потом стены, крышу, место для хранения угля.
— Нам нужен кузнец, шорник и плотник, — сказал он. — Хотя бы один хороший, а не по одному полумёртвому на всё.
— А вам ещё и небо на верёвочке? — спросил Эдрик.
— Если вы найдёте, не откажусь, — спокойно ответил Джордж.
На этом разговоре Алексис едва не заржал, а Агнес отвела глаза, потому что слишком ясно увидела по лицу Эдрика, как тот пытается решить: нахамили ему или всё же ответили достойно.
После кузницы Эдрик, очевидно решив, что раз уж день всё равно испорчен новыми хозяевами, нужно добить его до конца, отвёл их в женские покои, где им предстояло жить.
Сандра, переступив порог, остановилась.
Комната была большая по местным меркам, но тесная по ощущениям. Каменные стены, узкие окна, тяжёлый деревянный сундук, кровать с высоким изголовьем, набитый шерстью тюфяк, две лавки, стол, кувшин, таз, железная жаровня у стены, в которую, судя по всему, клали угли на ночь. На крюках висели плащи. В углу стояла прялка. На подоконнике — глиняная лампа. Ткань на кровати была грубой, но чистой. Серое покрывало, вышитая по краю полоса, белая рубаха для сна, сложенная аккуратно. В комнате пахло льном, чуть плесенью, холодным камнем и слабым, почти призрачным остатком сушёной лаванды из мешочка, который кто-то когда-то сунул в сундук.
Это не было красиво.
Это не было удобно.
Но это было совсем не нищенское логово, которого Сандра почему-то боялась после увиденной запущенности. И именно поэтому её пробрало сильнее. Кто-то здесь раньше жил. Спал. Ставил таз. Складывал рубахи. Держал свечу. Может быть, ругался, что из окна тянет. Может быть, боялся зимы. Может быть, ждал мужа с границы. Жизнь в этой комнате была реальной до смешного, до тошноты.
Она подошла к кровати и коснулась покрывала.
Грубое. Тёплое. Человеческое.
— Мне это не нравится, — сказала она неожиданно.
— Что именно? — тихо спросил Алексис.
— Что всё слишком настоящее.
Он понял без дополнительных слов. И не ответил привычной шуткой.
В мужской комнате было проще. Две кровати у стен, стол, сундук, лавка, стойка для оружия, на которой пока висел только старый копьё и меч с потемневшей рукоятью. Воздух тут был резче, суше, пах кожей, пылью и железом. Джордж осмотрел всё быстро, без сантиментов. Алексис же задержался у окна.
Со двора было видно кусок стены, крыши конюшен, дальний загон и узкую полоску дороги за воротами. Под окнами как раз проходили две девушки с вёдрами. Одна из них, темноволосая, та самая, что подавала ему кружку в зале, подняла голову, увидела его и улыбнулась. Совершенно откровенно.
Алексис моргнул, отступил от окна и тут же услышал сзади спокойный голос брата:
— Даже не начинай.
— Я ничего не делаю.
— У тебя лицо уже виноватое.
— Это потому что меня обвиняют авансом.
— И правильно.
Алексис сел на край кровати и провёл ладонью по лицу.
— Скажи честно. Это нормально, что мне уже кажется, будто нам тут реально придётся жить?
Джордж не ответил сразу. Снял со стены старое копьё, взвесил на руке, покрутил, поставил обратно.
— Нет, — сказал он наконец. — Но это уже происходит.
К середине дня стало ясно, что замок привыкает к ним быстрее, чем они к нему.
Люди начали подходить с вопросами. Кто должен чинить навес у овчарни. Кому выдадут зерно на посев. Можно ли зарезать старую козу, которая и так еле стоит. Что делать с рвом у северной стены, где вода встала и воняет. Кто будет смотреть мальчишек на дозоре, если Хью снова уйдёт пить. Нужна ли новая кадка в молочную. И почему Беатрис велено теперь не лезть в большой зал без платка.
Сандра, которая поначалу от этих обращений слегка стекленела, через час уже отвечала на половину автоматически, на вторую — откладывала, на третью — переадресовывала.
— Нет, я пока не знаю, сколько зерна можно выдать. Потому что никто мне не сказал, сколько у вас его вообще есть. Да, старую козу пока не режем, пока я её не увижу. Нет, если вода воняет, это не «ничего страшного», это именно страшное. Да, кадка нужна. Нет, на одной молитве кислое молоко не держится.
Уна, проходя мимо с охапкой дров, слышала это и, кажется, всё больше одобряла.
Агнес meanwhile исчезла в огороде и, к удивлению местных, вытащила оттуда не только три корзины сорняка, но и список того, что ещё можно спасти. Когда Джордж нашёл её ближе к вечеру, она сидела на корточках у плетня, запачкав подол, ладони и даже щёку землёй, и спорила с худенькой девчонкой лет тринадцати, которая утверждала, что мята и так растёт где попало, значит, сажать её отдельно не нужно.
— Если ты хочешь, чтобы она задавила всё остальное, оставь как есть, — говорила Агнес. — Если хочешь потом найти ещё и шалфей, и лук, и капусту, разделяй.
— Но она ж крепкая.
— И именно поэтому опасная.
Девчонка нахмурилась.
— Вы про людей так же говорите?
Агнес подняла голову и неожиданно рассмеялась.
— Иногда.
Когда Джордж подошёл ближе, девчонка тут же вскочила, покраснела и убежала, чуть не потеряв башмак.
— Ты уже заводишь учеников? — спросил он.
— Нет. Я завожу свидетелей того, что это место можно привести в божеский вид.
Он присел рядом, взял ком земли, растёр между пальцами.
— Что скажешь?
— Скажу, что здесь всё запущено ровно настолько, чтобы злить меня и не давать совсем отчаяться. Мята жива. Щавель тоже. Земля тяжёлая, но не мёртвая. Если будет навоз, зола, люди и время — поднимем.
— Люди у нас пока в дефиците.
— Всё у нас в дефиците.
Она откинула прядь со лба тыльной стороной ладони, оставив на виске тёмный мазок. Джордж смотрел на неё секунду дольше, чем следовало. Именно в такие моменты, когда она забывала держать лицо и просто работала, в ней было что-то особенно цепляющее. Не «милая девушка». Не «бойкая язва». А человек, который способен в новом аду первым делом выяснить, какой здесь состав почвы.
— Что? — спросила она, заметив взгляд.
— Ничего.
— Ты так не смотришь, когда у тебя ничего.
— Земля на лице.
Она машинально потёрла щёку.
— Где?
Он протянул руку и сам стёр грязный след большим пальцем. Движение вышло слишком естественным, чтобы смутить их обоих, и слишком личным, чтобы его не почувствовать.
Агнес моргнула.
— Спасибо.
— Не за что.
— Я даже пошутить сейчас не могу. Неприятное состояние.
— Привыкай.
Она фыркнула, уже приходя в себя.
В нижнем дворе тем временем разворачивалась другая сцена.
Алексис, стоя у конюшни, пытался объяснить двоим мужикам, почему нельзя поить разгорячённую кобылу ведром ледяной воды сразу после тяжёлой работы. Мужики — один широколицый, рыжий, другой длинный и молчаливый — слушали с тем выражением, которое бывает у людей, когда им вдруг объясняют очевидную для них истину, но ещё и с такими словами, что выходит убедительно.
— Она и так пьёт, — сказал рыжий.
— Она пьёт, потому что дура, — ответил Алексис. — Не потому что ей полезно.
— Лошадь не дура.
— Лошадь — чудесное животное. Но иногда её надо спасать от неё самой. Как и вас.
Рыжий хотел обидеться, но вместо этого заржал.
— Слыхал, Хоб? Нас тоже поить будут по уму.
Тут же рядом стояла Беатрис с пустой корзиной. Не работала. Стояла. Смотрела на Алексиса, не скрывая интереса, и чуть улыбалась уголком рта. Сандра, которая шла к молочной, заметила это издалека и почувствовала, как по позвоночнику поднимается та особенная горячая волна, которая никакого отношения к страху не имеет.
Не то чтобы она ревновала в привычном глупом смысле.
Просто весь этот день и так был как натянутая верёвка. И мысль, что какая-то местная красотка уже решила похлопать глазами на её мужчину в первом же акте этого исторического безумия, показалась ей непереносимо неуместной.
Она подошла ближе.
— Алексис.
Он обернулся сразу, и по его лицу она поняла — заметил её тон. Беатрис тоже заметила и, вместо того чтобы уйти, наоборот осталась стоять как ни в чём не бывало.
— Да? — Алексис сделал честное лицо.
— Тебя на минуту.
— Сейчас?
— Нет. На прошлой неделе.
Рыжий мужик кашлянул в кулак, скрывая улыбку. Хоб отвернулся к стойлу.
Алексис подошёл.
— Ты чего?
— Я? Ничего. Просто решила проверить, насколько тебе льстит местный сервис.
— Какой сервис?
— Тот, что с косами и пустой корзиной.
Он машинально покосился через плечо и тут же понял, что лучше бы не косился.
— Сань, я серьёзно ничего не делал.
— А тебе уже нравится, что ничего делать не надо?
Он прикусил щёку изнутри. Не потому, что смешно. Потому что любое неудачное слово сейчас могло превратить нормальную человеческую ревность в красивый пожар.
— Мне нравится только то, что ты жива, — сказал он тихо. — Всё остальное я как-нибудь переживу.
И именно это, зараза, было тем правильным, спокойным, честным тоном, на который она и злиться толком не могла.
— Не подлизывайся, — сказала она уже тише.
— Я не подлизываюсь. Я спасаюсь.
— Это разумно.
— Спасибо.
— Но если ты решишь, что тебе здесь нужны дополнительные поклонницы…
— Мне и одной хватает на полную занятость.
Она посмотрела на него ещё секунду, потом всё-таки выдохнула.
— Ладно. Иди к своим лошадям.
— Нашим.
— Пока ещё нет.
— Будут.
В этом его спокойном «будут» было столько обычной уверенности, что Сандра вдруг почувствовала себя не лучше, но устойчивее. Как будто среди всей этой каменной, грязной, дикой реальности хотя бы одно осталось прежним: Алексис умудрялся говорить о будущем так, будто оно вообще-то существует и у них на него есть права.
Ближе к вечеру Джордж всё-таки собрал первых мужчин во дворе.
Не «отряд». Не «дружину». Пока — просто шестерых, кого удалось выловить: Хоба, рыжего Годрика, сухого как жердь старика по имени Фарел, двоих братьев из нижней деревни — Конна и Рори — и одного совсем молодого парня, которого звали Левин и который держал копьё так, будто оно сейчас само решит, куда ему падать.
Небо к тому времени стало светлее. Ветер стих. Запах двора потяжелел к вечеру, в нём стало больше дыма, варёной еды и животных. По стенам скользил медовый солнечный свет, высвечивая каждую трещину, каждую потёкшую полоску старой штукатурки, каждый выбитый камень. На башне каркала ворона. Из кухни доносился глухой стук ножа по доске.
Джордж встал перед ними без пафоса. На нём была всё та же тёмно-синяя туника поверх рубахи, ремень, короткий меч на боку — ещё не свой, местный — и лицо человека, который не собирается никого развлекать.
— Показывайте, — сказал он.
— Что? — переспросил Годрик.
— Как держите копьё. Как стоите. Как ходите. Как бьёте. Всё.
Они переглянулись. Конн хмыкнул.
— Прямо сейчас?
— Нет. Через три зимы.
Даже Фарел, который с утра на новых хозяев смотрел как на неизбежную ошибку, дёрнул ртом.
Первые пять минут напоминали плохую шутку. Левин зажимал древко слишком высоко. Рори переставлял ноги так, будто танцевал на ярмарке. Годрик пытался брать силой, не понимая, что сила без баланса — просто способ уронить себя красиво. Фарел, напротив, оказался старым, но умным: тело уже не тянет, зато движение экономное. Конн лучше остальных держал дистанцию. Хоб не спешил, но глядел внимательно.
Агнес, стоявшая у стены с руками на груди, сначала наблюдала молча. Потом не выдержала.
— У него локоть болтается, — сказала она, кивнув на Левина.
Все обернулись.
Левин покраснел.
Джордж даже не повернул головы.
— Иди покажи, если такая умная.
— С удовольствием.
Она вышла вперёд, взяла у Левина копьё, покрутила в руке, поморщилась от веса, но встала сразу правильно — ноги, плечи, корпус. Местные уставились. Не на копьё даже. На то, как женщина вообще вышла в круг и не смутилась.
— Вот так, — сказала она. — Если локоть будет гулять, тебя выбьют в первом же столкновении.
— Это баба, — негромко сказал Рори.
— Это баба, которая сейчас держит оружие лучше тебя, — сухо ответил Джордж.
Повисла тишина.
Потом Фарел вдруг хрипло рассмеялся.
— Ну что ж. Хоть скучно не будет.
И лёд треснул.
Не сильно. Не полностью. Но треснул.
Когда Агнес вернулась к стене, щеки у неё чуть порозовели — от движения, от злости, от удовольствия быть в деле. Джордж скользнул по ней взглядом, и она увидела в этом взгляде не удивление — он и так знал, на что она способна, — а тихую, почти неприятную для неё гордость.
— Что? — спросила она.
— Ничего.
— Врёшь.
— Тебе идёт, когда ты злишь деревенских мужчин.
— Мне много что идёт.
— Это правда.
Она отвернулась, пряча улыбку.
К ужину они вернулись в зал усталые так, будто прожили здесь не один день, а неделю.
Столы уже накрывали. В воздухе висел запах каши, тушёной репы, горячего хлеба, дымного жира и кисловатого эля. Люди садились плотнее, чем утром. Дети уже не таращились так нагло. Кто-то уступил место. Кто-то кивнул. Кто-то сделал вид, что не заметил. Это и было, наверное, первым знаком того, что замок начал не принимать — к этому ещё было далеко, — а учитывать их как факт.
Уна принесла миски сама.
— Попробуйте, — сказала она Сандре, ставя перед ней густую похлёбку. — Я добавила сушёную зелень, как вы велели.
Сандра попробовала, подняла глаза.
— Лучше.
— Я знаю.
— Но соли всё ещё мало.
— И соли тоже мало, — не стала спорить Уна.
За соседним концом стола Беатрис снова оказалась слишком близко к Алексису — на этот раз с кувшином. Агнес уловила, как Сандра замерла, и, не дожидаясь продолжения, громко сказала:
— Беатрис, милая, раз уж ты сегодня так полезна мужчинам, будь добра, принеси ещё хлеб и мне тоже. Я не люблю, когда в замке помогают выборочно.
По залу прошёл тихий смешок.
Беатрис вспыхнула, но хлеб принесла.
Сандра не посмотрела на Агнес сразу. Только спустя минуту, когда зал снова загудел разговорами, тихо сказала:
— Спасибо.
— Не за что. Я не люблю нечестную конкуренцию.
— Ты чудовище.
— Да.
— К счастью, наше.
Впервые за день они ели уже не как люди, которых подбросили в чужой век голыми руками и велели не умереть, а как четверо, у которых появился хотя бы самый грубый контур завтра.
После ужина Эдрик принёс ещё одну опись и тонкую связку ключей. Металл звякнул о стол сухо и весомо.
— Это от северного склада, молочной, малого сундука в зале, оружейной и комнаты над воротами, — сказал он. — Ключ от большого амбара один. У меня. Пока.
— Пока? — переспросила Сандра.
— Пока я не пойму, что вы не раздадите его первому же болвану.
— Справедливо, — сказала она.
Он кивнул, как человек, которому неприятно, что его начинают понимать.
— И ещё. Завтра к полудню придут люди из нижней деревни. Захотят увидеть, что вы за господа. Если не выйдете — решат, что вы слабы. Если выйдете глупо — решат, что вы опасны. Если выйдете слишком мягко — сядут на шею.
— Очаровательно, — сказала Агнес.
— Это жизнь, — ответил Эдрик.
Алексис чуть усмехнулся.
— Да уж. Очень в тему.
Когда наконец стемнело и они поднялись наверх, весь замок изменился.
Днём он был серым, холодным, потрёпанным. Ночью стал тесным и тёплым, но не уютным. В коридорах горели лампы и факелы, свет ложился по камню медовыми и чёрными полосами. Из щелей тянуло прохладой. Внизу всё ещё кто-то ходил, кашлял, закрывал ставни, переставлял посуду. На стенах скрипел ветер. Где-то далеко, за внешним рвом, лаяли собаки. В женской комнате жаровня уже стояла у кровати, и от углей пахло горячим металлом и золой. В окне чернело небо, а на подоконнике дрожал маленький огонёк глиняной лампы.
Сандра сняла безрукавку, села на край кровати и вдруг так устало опустила плечи, что Агнес, уже развязывавшая пояс, замерла.
— Эй.
— Я в порядке.
— Врёшь.
— Я в рабочем порядке.
— Это ещё хуже.
Сандра посмотрела на неё и неожиданно слабо улыбнулась.
— Я сегодня три раза хотела заплакать, два — кого-нибудь убить и один раз — лечь обратно и ждать, пока игра закончится.
— А что в итоге?
— В итоге я думаю, где взять больше соли и как сушить мясо, если здесь такая сырая осень.
Агнес тихо фыркнула и села рядом.
— Значит, всё совсем плохо.
— А ты?
— А я сегодня поняла, что могу выйти с копьём перед мужиками седьмого века и меня это почему-то бодрит.
— Ты больная.
— Немного.
Они сидели рядом, прислонившись плечами, в чужой комнате, в чужом веке, в платьях, которые утром ещё не существовали в их жизни. Из коридора доносились шаги мужчин — тяжёлые, знакомые.
Джордж и Алексис вошли без стука, как и всегда входили к ним домой, только теперь это был не дом, а каменный замок с потрескавшимися стенами. В руках у Алексиса были два свёртка.
— Что это? — спросила Сандра.
— Брид дала, — сказал он. — Ночные рубахи и ещё одеяло. Сказала, в этих стенах и летом к утру зубами щёлкают.
— Она мне нравится, — сказала Сандра.
— Всем нравится тот, кто приносит одеяло, — заметила Агнес.
Джордж прислонился к столу, снял ремень с мечом и положил рядом.
— Завтра тяжёлый день.
— Спасибо, — сказала Агнес. — А мы-то думали, пойдём на пикник.
Он посмотрел на неё. Усталый. Немного злой. Очень красивый в этом полумраке, в грубой тёмной одежде, с выбившейся прядью волос у виска и серой тенью на щеке, которую он не заметил, когда умылся слишком быстро.
— Не начинай.
— А я и не заканчивала.
Алексис сел на лавку, вытянул ноги и потёр ладонью затылок.
— У меня ощущение, что прошла неделя.
— У меня две, — сказала Сандра.
— У меня вечность, — отозвалась Агнес.
— У меня нормальный день, — сказал Джордж.
Три взгляда впились в него одновременно.
Он выдержал паузу.
— Ладно. Очень плохой нормальный день.
Алексис рассмеялся первым. За ним Сандра. Даже Агнес не удержалась.
И этот смех — тихий, уставший, уже почти сонный — стал, наверное, первой по-настоящему домашней вещью в Северном Камне.
Потом они всё-таки разошлись по комнатам.
В мужской было темнее, чем в женской. Огонька лампы хватало только на стол, край кровати и часть стены. За окном шумел ветер. Алексис улёгся на спину и уставился в балки потолка.
— Джордж.
— Мм?
— Ты правда думаешь, что это надолго?
Тот молчал дольше, чем хотелось.
— Да.
— И мы не проснёмся дома?
Ещё одна пауза.
— Не знаю.
— Но думаешь — нет?
— Думаю, — сказал Джордж ровно, — что, если мы завтра проснёмся здесь, придётся перестать ждать, что нас кто-то вытащит.
Алексис закрыл глаза.
— Мне это не нравится.
— Мне тоже.
— Но ты уже смирился.
— Нет. Я просто работаю.
Алексис повернул голову к брату. В полутьме лицо Джорджа было почти не видно, только чёткая линия носа, тень скулы, блеск глаз.
— Это и есть твой способ смиряться.
— Возможно.
В женской комнате Агнес уже лежала под одеялом и смотрела в потолок. Сандра, сидя на кровати, распускала косу.
— Ты не спишь? — спросила Агнес.
— Нет.
— Я тоже.
— Великолепно.
— Хочешь честно?
— Нет. Но всё равно скажешь.
— Я боюсь, что через неделю начну здесь ориентироваться и это будет значить, что мы правда застряли.
Сандра помолчала.
— А я боюсь, что уже сегодня начала.
Они обе затихли.
За стеной что-то стукнуло, потом опять наступила тишина. Одеяло было тяжёлым, шерстяным, пахло сундуком и дымом. Подушка — жёсткая. Камень за стеной всё ещё отдавал ночной сыростью, но жаровня грела ноги.
Сандра легла, повернулась на бок.
— Завтра я проверю молочную, амбар и сколько у нас соли. Потом кухню. Потом Брид покажет стирку.
— А я пойду в огород, в травы и смотреть, можно ли сделать что-то похожее на рассадник.
— А потом?
— Потом, видимо, буду злить местных мужчин.
Сандра тихо улыбнулась в темноте.
— Это у тебя неплохо получается.
— Зато ты сегодня запугала кухню одним взглядом.
— Неправда.
— Правда.
Они замолчали. И только перед самым сном Агнес очень тихо, так тихо, будто боялась, что каменные стены услышат и запомнят, сказала:
— Сандра.
— Что?
— Если это всё-таки не игра…
Сандра не ответила сразу.
Потом так же тихо:
— Тогда нам придётся сделать так, чтобы это место стало нашим раньше, чем оно нас сожрёт.
И в темноте это прозвучало не как красивая фраза, а как единственно возможная правда.

Глава 3.

Глава 3

Утро в Северном Камне не начиналось — оно включалось.
Сначала был звук.
Глухой, тяжёлый, ровный: удар… пауза… удар… пауза…
Не крик, не шум, не суета — работа.
Такая, которую не обсуждают, не комментируют, а просто делают.
Этот звук поднимался снизу, проходил сквозь камень, через балки, через пол, словно сам замок передавал его дальше — из двора в комнаты, из комнат в сон, из сна — в голову.
Сандра открыла глаза резко.
Потолок. Тёмные балки. Чуть перекошенная линия стыка.
Серый свет в окне — не мягкий, не утренний, а холодный, будто день здесь начинается без всякого желания.
Она лежала несколько секунд неподвижно.
Потом вдохнула.
Воздух был другим. Тяжёлым. Холодным. С примесью дыма, влажного камня, ткани, в которой спали до неё, и слабого запаха золы.
И всё встало на место.
Не дом.
Не квартира.
Не вчерашний вечер.
Замок.
Сандра резко села.
Одеяло — тяжёлое, шерстяное — сползло с плеч. Холод тут же коснулся кожи. Пальцы автоматически сжались, будто пытаясь удержать тепло, которого и так почти не было.
Рядом зашевелилась Агнес.
— Если это будильник… — пробормотала она, не открывая глаз, — я его убью.
— Это не будильник.
— Я в курсе. Но убить всё равно хочется.
Она открыла глаза, посмотрела на потолок, потом повернула голову к Сандре.
И в этом взгляде уже не было вчерашней растерянности.
Было раздражение. Усталость. И принятие.
— Мы всё ещё здесь, — сказала она.
— Да.
— Отлично.
Она села, откинула волосы назад, провела ладонью по лицу.
— Тогда встаём.
Сандра смотрела на неё секунду дольше, чем нужно.
— Без истерики?
— Я вчера уже отработала эту программу, — ответила Агнес. — Сегодня у меня другая.
— Какая?
— Выживание.
Она встала с кровати, ступила босыми ногами на холодный камень и тихо выдохнула сквозь зубы.
— Чёрт… вот это да.
— Камень?
— Камень, воздух, жизнь… всё сразу.
Она подошла к окну, отодвинула грубую ткань, заменяющую занавеску.
Свет ударил в комнату.
Не яркий — рассеянный, холодный, серо-золотой. Снаружи уже шёл день. Двор жил. Люди двигались. Дым поднимался из кухни. Лошади переступали в загоне. И тот самый звук — теперь было видно — шёл от кузницы.
— Они уже работают, — сказала Агнес.
— Они всегда работают, — тихо ответила Сандра.
В дверь постучали.
Не резко. Не робко. Просто обозначили присутствие.
— Войдите, — сказала Сандра, сама удивившись, как быстро этот тон стал для неё естественным.
Вошла Мейва.
Та самая молодая женщина с ребёнком. Сегодня без ребёнка. Волосы убраны под платок, платье свежее, но грубое. В руках — деревянный таз с водой, от которой поднимался лёгкий пар.
— Доброе утро, миледи, — сказала она, чуть склоняя голову.
Сандра на секунду замерла.
Слово «миледи» звучало здесь не как игра.
Оно звучало как обязанность.
— Доброе утро, — ответила она.
Мейва поставила таз на стол, рядом положила кусок ткани, похожий на полотенце, и небольшой мешочек.
— Тёплая вода. И… травы. Чтобы… — она чуть замялась, — чтобы было… чище.
Агнес тихо фыркнула.
— Мы ценим это, — сказала Сандра.
Мейва кивнула и уже развернулась, но остановилась.
— Внизу ждут, — добавила она. — Господин Эдрик сказал… чтобы вы пришли.
— Мы придём.
Дверь закрылась.
Агнес подошла к тазу, сунула пальцы в воду и довольно вздохнула.
— Тёплая.
— Это роскошь, — сказала Сандра.
— Я никогда не думала, что буду радоваться тазу с водой.
— Мы вчера много чего не думали.
Они умывались молча.
Холод постепенно отступал. Вода была не горячей, но после ночи — почти идеальной. Ткань грубая, но чистая. Травы пахли чем-то знакомым — мятой, возможно, и ещё чем-то горьким.
Сандра ловила себя на том, что запоминает каждую деталь.
Сколько воды. Как она остывает. Сколько времени уходит на умывание. Как ведёт себя кожа. Как пахнет ткань.
Это уже не было просто «жить».
Это было считать.
Агнес, вытирая лицо, посмотрела на неё.
— Ты опять в режиме анализа?
— Да.
— Отлично. Значит, мы не сдохнем.
— Не сразу.
— Уже прогресс.
Когда они спустились в зал, там уже было движение.
Не хаотичное — рабочее.
Люди ели быстро. Кто-то уже вставал. Кто-то только садился. Запах еды — густой, тёплый — висел в воздухе.
На столах — каша, хлеб, что-то вроде тушёных овощей. Кувшины. Деревянные миски. Ложки.
Джордж и Алексис уже были там.
Джордж стоял у стола, опираясь ладонями, и разговаривал с Эдриком. Алексис сидел, ел и одновременно что-то объяснял Годрику, размахивая ложкой.
Когда Сандра и Агнес подошли, оба мужчины подняли головы.
И в этот момент всё стало странно простым.
Не «мы попали».
Не «что происходит».
А — свои.
— Доброе утро, — сказал Алексис.
— Условно, — ответила Агнес.
— Ты уже бодрая.
— Я уже злая.
— Это лучше, чем вчера.
— Согласна.
Сандра села рядом.
Перед ней поставили миску.
Она взяла ложку.
Остановилась.
Посмотрела на еду.
Понюхала.
Попробовала.
И только после этого начала есть нормально.
Алексис наблюдал за этим с интересом.
— Контроль качества?
— Да.
— И как?
— Жить можно. Но будем улучшать.
— Я и не сомневался.
Джордж подошёл ближе.
— После еды — во двор, — сказал он спокойно. — Нам нужно распределить людей.
— Уже распределять? — спросила Агнес.
— Уже.
— Мне нравится этот темп.
— Мне нет, — сказал Алексис. — Но выбора нет.
Эдрик посмотрел на них.
— К полудню придут из деревни, — напомнил он. — Лучше, если к этому времени вы будете выглядеть как хозяева, а не как гости.
Агнес усмехнулась.
— Мы вчера уже перестали быть гостями.
— Хорошо, — сказал Эдрик. — Тогда не позорьтесь.
Он ушёл.
Агнес посмотрела ему вслед.
— Он мне начинает нравиться.
— Он тебя ненавидит, — сказал Джордж.
— Это взаимно. Но с потенциалом.
После еды они вышли во двор.
День был светлее, чем вчера.
Воздух холодный, но не режущий. Небо — серо-голубое, с тонкими облаками. Земля — всё та же, тяжёлая, мокрая, пахнущая жизнью и разложением одновременно.
И всё вокруг уже не казалось чужим.
Не своим.
Но понятным.
— Так, — сказал Джордж, останавливаясь в центре двора. — Начинаем.
Он не кричал.
Но его услышали.
Люди начали подтягиваться.
Не сразу. Не строем. Но подходили.
Алексис пошёл к конюшне.
Агнес — в сторону огорода.
Сандра осталась рядом с Джорджем.
— Я беру кухню, запасы, воду, — сказала она.
— Бери.
— Мне нужны люди.
— Получишь.
— И доступ к складу.
— Через Эдрика.
— Тогда он мне уже не нравится.
Джордж усмехнулся.
— Привыкай.
Она посмотрела на двор.
На людей.
На камень.
На жизнь, которая не собиралась подстраиваться под них.
И впервые за всё время не почувствовала паники.
Только напряжение.
И интерес.
— Значит так, — сказала она тихо, но чётко. — Будем жить.
И в этот момент это перестало быть словами.

Глава 4.

Глава 4

День к середине выровнялся.
Не стал тёплым — просто перестал кусаться. Ветер утих, солнце пробилось сквозь тонкую пелену облаков и легло на двор ровным, холодным светом, от которого камень казался почти сухим, а люди — живыми.
Работа шла.
Не идеально, не слаженно, но уже не разваливалась.
Алексис стоял у загона, по колено в соломе, с закатанными рукавами, и разговаривал с пожилым конюхом — сухим, с руками, похожими на корни. Они стояли почти вплотную, оба смотрели на одну и ту же лошадь — серую, с выбитой гривой и внимательным взглядом.
— Она не злая, — говорил конюх, — просто дерётся, если к ней резко.
— Значит, не дерёмся, — спокойно ответил Алексис.
Он протянул руку, не торопясь, не делая резких движений. Лошадь дернулась, отступила на полшага, потом замерла. Ноздри расширились. Воздух вышел с тихим фырканьем.
— Видишь? — тихо сказал он. — Сначала нюхаешь, потом решаешь.
Конюх хмыкнул.
— Ты не отсюда.
— Уже отсюда.
Лошадь коснулась его пальцев. Лёгкое, осторожное движение.
— Вот, — сказал Алексис. — Договорились.
Чуть дальше Джордж стоял с тремя мужчинами из деревни. Они держались настороженно — не грубо, но без доверия. Руки в карманах, плечи напряжены, взгляды — быстрые.
— Нам нужна охрана, — говорил Джордж. — Не толпа. Люди.
— А если не пойдём? — спросил один, широкоплечий, с жёстким взглядом.
— Тогда не пойдёте, — спокойно ответил Джордж.
Тот чуть прищурился.
— И всё?
— И всё.
Пауза.
— Но тогда, — добавил Джордж, — когда сюда придут те, кто решит взять это место силой, вы будете защищать свои дома сами.
Тишина.
Никто не перебивал.
— А если пойдём? — спросил другой.
— Тогда будете жить здесь. Есть. Учиться. И получать.
— Чем?
— Тем, что мы сделаем.
Они переглянулись.
Сомнение было. Но уже не отказ.
Сандра в это время стояла у входа в кухню, прижав ладони к бёдрам, и смотрела на то, что должно было быть системой.
А было — хаосом.
Котёл кипел слишком сильно. Вода уходила. Дрова под ним лежали как попало. Женщина у стола резала корнеплоды, не убирая очистки. Пол был влажный. Мисок не хватало.
— Стоп, — сказала Сандра.
Не громко.
Но так, что её услышали.
Женщина обернулась.
— Что?
— Что это?
— Еда.
— Это беспорядок.
Пауза.
— Мы так всегда…
— Больше не так.
Сандра подошла ближе.
Взяла ложку. Попробовала. Поморщилась.
— Солёно.
— Так вкуснее.
— Не для всех.
Она поставила ложку.
— Смотри.
Она взяла нож. Сдвинула очистки в одну сторону.
— Это — сюда. Чистое — сюда. Вода — не кипит, а томится. Дрова — не кучей, а ровно.
Она говорила спокойно. Не резко. Но без сомнений.
Женщина смотрела.
— И зачем?
Сандра повернула к ней голову.
— Чтобы завтра у тебя было меньше работы.
Та моргнула.
И впервые за всё время не возразила.
Агнес стояла у огорода.
Если это можно было назвать огородом.
Земля — утрамбованная, местами каменная. Грядки — условные. Травы — дикие, перемешанные. Остатки прошлогодних посадок — сухие, ломкие.
Она присела.
Взяла ком земли.
Потёрла между пальцами.
— Плохо, — сказала она.
Рядом стояла девушка — молодая, с грязными руками и внимательными глазами.
— Земля слабая, — сказала она.
— Не слабая. Заброшенная.
Агнес встала.
— Лопаты есть?
— Есть.
— Показывай.
Они пошли дальше.
И всё это работало.
Медленно.
Неровно.
Но уже не разваливалось.
И именно в этот момент во двор въехала повозка.
Сначала — звук.
Скрип колёс. Чёткий, уверенный. Не такой, как у местных телег.
Потом — лошади.
Ухоженные. Сбруя чистая. Движение ровное.
Потом — сама повозка.
Закрытая. Ткань плотная. Цвет — тёмно-синий, почти чёрный.
И тишина.
Она не возникла резко.
Она просто… опустилась.
Люди начали оборачиваться.
Работа замедлилась.
А потом — остановилась.
Повозка остановилась в центре двора.
Кучер спрыгнул первым. Открыл дверь.
И изнутри появилась она.
Высокая.
Прямая.
В сером дорожном платье, идеально сидящем по фигуре. Ткань плотная, дорогая, но без лишней вычурности. Плащ — тёмный, с меховой отделкой. Перчатки — светлые. Шляпа — строгая, с тонкой вуалью.
Она не спешила.
Сначала — нога на ступень. Потом — вторая. Потом — лёгкое движение головы, будто она уже оценивает всё вокруг, ещё не ступив на землю.
Когда она встала на двор, стало понятно главное.
Она не сомневалась.
Ни в себе.
Ни в том, что здесь будет происходить.
— Мать… — тихо сказал Алексис.
Сандра обернулась.
Агнес выпрямилась.
Джордж просто повернул голову.
Женщина сняла перчатку.
Медленно.
Пальцы — тонкие, но жёсткие. Движение — точное.
— И это, — сказала она, оглядывая двор, — называется владением?
Голос был ровным.
Без крика.
Без истерики.
Но в нём было больше давления, чем в любом приказе.
Она сделала шаг вперёд.
Камень под каблуком даже не скрипнул.
— Я ехала три дня, — продолжила она, — чтобы увидеть, во что превратили наследие моего мужа.
Пауза.
— И вижу.
Её взгляд скользнул по людям.
По мужчинам.
По женщинам.
По Сандре.
Задержался.
Чуть дольше, чем на остальных.
— А это, — сказала она, — кто?
Агнес шагнула вперёд первой.
— Это хозяйки.
Женщина перевела взгляд на неё.
Медленно.
Снизу вверх.
Оценивая.
Без спешки.
— Хозяйки, — повторила она.
И чуть приподняла бровь.
— Интересно.
Она подошла ближе.
Настолько, что между ними осталось меньше шага.
— И что же вы хозяйничаете?
Агнес улыбнулась.
Не широко.
Коротко.
— Начали с того, что здесь было нечем хозяйничать.
Пауза.
Люди вокруг замерли.
Сандра даже не дышала.
Женщина смотрела на Агнес.
Секунда.
Две.
Три.
И вдруг — едва заметно — уголок её губ дрогнул.
— Смелость, — сказала она. — Или глупость.
— Иногда одно и то же, — ответила Агнес.
Тишина.
А потом женщина повернула голову.
— Алексис.
— Да, мать.
— Это ты привёл их?
— Нет.
— Тогда кто позволил им говорить за тебя?
Алексис не ответил сразу.
Он посмотрел на Сандру.
Потом на Агнес.
И только потом — на неё.
— Они говорят не за меня, — сказал он. — Они говорят вместе со мной.
Пауза.
Она смотрела на него.
Долго.
И в этом взгляде было всё.
Проверка.
Давление.
Ожидание.
— Значит, — тихо сказала она, — ты уже выбрал.
— Да.
Её взгляд снова скользнул к Сандре.
На этот раз — внимательнее.
— А ты? — спросила она.
Сандра выпрямилась.
Не резко.
Но чётко.
— Я не выбираю, — сказала она. — Я делаю.
Тишина.
А потом — лёгкий выдох.
— Посмотрим, — сказала женщина.
Она развернулась.
— Где моя комната?
И в этот момент стало ясно.
Это только начало.

Глава 5.

Глава 5

Двор замка проснулся раньше людей.
Холодный утренний воздух пах влажной землёй, старым сеном и дымом — не густым, а едва заметным, будто кто-то только начал разжигать огонь. Камень под ногами был шершавым, местами влажным, с тёмными пятнами от вчерашней сырости. Между плитами пробивалась тонкая трава, жёсткая, с белёсыми кончиками, будто обожжённая ветром.
Лошади фыркали у коновязи.
Томас стоял рядом, в одной рубашке с закатанными рукавами, и проводил ладонью по шее гнедой кобылы, проверяя, не вспотела ли за ночь. Его пальцы двигались уверенно, спокойно, без лишней суеты. Он наклонился, провёл рукой вдоль ноги, проверяя копыто, затем выпрямился и тихо щёлкнул языком.
— Спокойно, девочка… спокойно…
Кобыла повернула голову, мягко ткнулась ему в плечо, и он усмехнулся — коротко, почти незаметно.
Сандра стояла у двери, обхватив себя руками. На ней была чужая, грубая шерстяная накидка, тяжёлая, пахнущая дымом и чем-то резким, почти звериным. Волосы она собрала в небрежный хвост, но выбившиеся пряди липли к щекам из-за сырости.
— Я всё ещё не верю, что мы проснулись не в своей квартире, — пробормотала она, глядя на двор.
— Ты это уже говорила, — спокойно ответил Алексис, выходя следом.
Он был в той же одежде, что и вчера, только куртку снял и повесил на плечо. На поясе уже висел меч — небрежно, но так, будто он с ним ходил не первый день. Металл тускло блестел в утреннем свете, а рукоять выглядела потёртой, но удобной.
— И ещё скажу, — фыркнула Сандра. — Потому что это ненормально.
— А жить в замке и делить обязанности как в стратегии — нормально? — лениво отозвался он.
Она прищурилась.
— Это не стратегия. Это… какая-то странная версия симулятора выживания с перегрузкой интерфейса.
— Интерфейса как раз нет, — вмешался Томас, не отрываясь от лошади. — Вот это меня больше всего напрягает.
Агнес вышла последней.
В руках у неё была корзина — уже наполненная. Зелёные побеги, корни, какие-то тонкие веточки, перевязанные грубой нитью. Она выглядела спокойнее остальных, но это спокойствие было напряжённым — как у человека, который держит себя в руках.
— Я нашла огород за стеной, — сказала она. — Там почти всё заросло, но земля хорошая. Чёрная, рыхлая. Если привести в порядок — будет толк.
Сандра повернулась к ней.
— Ты уже там была?
— С рассвета.
— Ты ненормальная, — с уважением сказала Сандра.
Агнес чуть улыбнулась.
— Кто-то должен был проверить.
Алексис провёл рукой по лицу, глубоко вдохнул холодный воздух.
— Значит так, — сказал он. — Если это игра — у нас есть стартовые условия. Замок. Земля. Лошади. Минимум ресурсов. И…
Он не договорил.
Потому что звук пришёл со стороны дороги.
Не резкий, не тревожный — но чужой.
Сначала — скрип колёс.
Потом — топот.
Томас выпрямился мгновенно.
Алексис повернул голову.
Сандра перестала дышать.
Агнес сжала корзину.
Из-за поворота, где дорога уходила за холм, показалась повозка.
Тяжёлая.
Деревянная.
С тёмным, почти чёрным навесом.
Колёса скрипели, врезаясь в камень. Лошади шли медленно, но уверенно, и их дыхание было видно в холодном воздухе — белыми облачками.
Рядом шёл мужчина.
Высокий. В плотном плаще. Лицо закрыто тенью капюшона.
А за повозкой — ещё двое.
С оружием.
Не крестьяне.
Не слуги.
Сандра тихо выдохнула:
— Так… у нас гости…
Алексис уже стоял прямо.
Рука легла на рукоять меча.
Не напряжённо.
Но готово.
— Похоже, — спокойно сказал он.
Повозка остановилась прямо у ворот.
Скрип колёс затих.
Лошади фыркнули.
Мужчина подошёл ближе, откинул капюшон.
Лицо было жёстким. Загорелым. С глубокими складками у рта.
— Господа, — сказал он, чуть склонив голову. — Мы прибыли.
Сандра нахмурилась.
— Куда прибыли?
Он посмотрел на неё, как на странную.
— Домой.
И в этот момент из повозки вышла она.
Сначала — рука.
В перчатке.
Тонкой, но плотной.
Потом — край тёмного плаща.
Тяжёлого, с меховой отделкой.
И только потом — сама фигура.
Женщина.
Высокая.
Прямая.
Не старая, но уже не молодая.
Лицо — холодное. Чёткое. С тонкими губами и внимательными глазами.
Она ступила на землю, не спеша.
Огляделась.
И её взгляд остановился на них.
Сандра ощутила это физически — как будто её оценивают.
С головы до ног.
Без единого слова.
Женщина чуть приподняла подбородок.
— Это… мои сыновья? — произнесла она.
Тишина стала плотной.
Алексис не ответил.
Томас тоже.
Они переглянулись.
Быстро.
Едва заметно.
И в этом взгляде было одно и то же:
Это не наша мать.
Но женщина уже шагнула вперёд.
Медленно.
Уверенно.
И остановилась перед ними.
— Я ожидала… большего, — сказала она.
Голос был спокойным.
Но в нём не было ни тепла, ни сомнения.
Только оценка.
Сандра приподняла бровь.
Агнес чуть опустила взгляд, но не отступила.
Алексис выдохнул медленно.
И сказал, с лёгкой усмешкой:
— А мы — интерфейса.
Женщина посмотрела на него.
Долго.
Тяжело.
И медленно произнесла:
— Что?
Он чуть склонил голову.
— Ничего, матушка.
Слово прозвучало странно.
Как чужое.
Но он произнёс его уверенно.
И в этот момент всё стало на свои места.
Она кивнула.
— Так лучше.
Пауза.
Ветер тронул край её плаща.
— Я прибыла, чтобы посмотреть, что вы сделали с этим домом, — сказала она.
И взгляд её стал холоднее.
— Пока я вижу… запустение.
Сандра тихо фыркнула.
Агнес едва заметно коснулась её руки.
Не сейчас.
Женщина повернулась к ней.
— А это кто?
— Жёны, — спокойно ответил Алексис.
Она окинула их взглядом.
Медленно.
Оценивающе.
Задержалась на одежде.
На руках.
На волосах.
— Хм.
Сандра уже собиралась что-то сказать.
Но Агнес опередила её.
— Мы только начали, госпожа, — мягко сказала она. — Дом был в плохом состоянии.
Женщина посмотрела на неё внимательнее.
— И вы считаете, что это оправдание?
Агнес не опустила взгляд.
— Нет. Это факт.
Пауза.
Короткая.
Но напряжённая.
Женщина чуть сузила глаза.
И вдруг — едва заметно — кивнула.
— Посмотрим.
Она повернулась к слугам.
— Вещи внутрь.
Мужчины сразу двинулись.
Без лишних слов.
Повозка заскрипела.
Томас тихо пробормотал:
— Ну… уровень сложности вырос.
Сандра скосила на него взгляд.
— Ты думаешь, это босс?
— Мини-босс, — хмыкнул он.
Алексис тихо сказал:
— Это не босс.
Они оба посмотрели на него.
Он усмехнулся.
— Это система усложнила нам жизнь.
Женщина обернулась.
— Я всё слышу.
Сандра не выдержала.
— Конечно слышите.
И улыбнулась.
Слишком мило.
Слишком явно.
Женщина задержала на ней взгляд.
И сказала:
— Посмотрим, насколько вы полезны.
Сандра наклонила голову.
— О, мы вас удивим.
И впервые за всё время в глазах женщины мелькнул интерес.
Ненадолго.
Но достаточно.
Ветер прошёлся по двору.
Лошади фыркнули.
Где-то в глубине замка хлопнула дверь.
И стало понятно:
спокойной жизни больше не будет.