Играй, Вера

ГЛАВА 1.

Звук обрушился на него, едва он переступил порог парадной.

В полумраке грязного, пропахшего щами и мышами подъезда особняка, перестроенного в коммуналки, это было так же неуместно, как бриллиант в уборной чекисткой казармы. Музыка.

Чистая, кристальная, печальная. «Лунная соната».

Следователь НКВД, майор госбезопасности Максим Воронов, замер, прислушиваясь. Пальцы в кожаной перчатке судорожно сжали ручку портфеля с делами «врагов народа». Звук «Лунной сонаты» заставил его челюсти сомкнуться так, что заболели скулы. Он замер на секунду, вынуждая себя сделать вдох. Эта слащавая, европейская тоска действовала на нервы, как скрежет железа по стеклу. Но вместо того, чтобы тут же захлопнуть дверь, он медленно выдохнул. Его взгляд скользнул по обшарпанным стенам, будто оценивая оправу для неожиданной находки. Уголок его губ дрогнул — не в улыбку, а в едва уловимый жест узнавания. Дикость. Редкость. Экземпляр, достойный самого взыскательного собрания. И терпение — главный инструмент коллекционера.

Звук лился из-за двери квартиры № 4. Той самой, куда он и направлялся. По делу профессора астрономии Михаила Зорина. В деле была любопытная деталь: жена профессора, умершая пять лет назад, была швейцаркой. Родом из Женевы. Сам профессор происходил из обрусевших немецких колонистов с Поволжья. А их дочь, Вера, на четверть русская; на три четверти — «иностранная шпионка» по самой своей крови. Идеальный материал для дела.

Воронов отдал портфель замершему в стойке «смирно» оперуполномоченному.

— Ждите здесь.

Он не стал стучать. Медленно, бесшумно повернул ручку. Дверь была не заперта — обычная беспечность обречённых.

Гостиная. Высокие потолки, когда-то богатые, а теперь обшарпанные стены. И в центре этой ракушки, у старого, полированного до зеркального блеска рояля с пожелтевшими клавишами из выщербленной слоновой кости, сидела она.

Девочка. Лет восемнадцати. Стройная, в простом ситцевом платье. Свет из грязного окна падал на её профиль, вырезая из полумрака чёткую, нездешнюю линию: скула была острее, чем полагалось, разрез глаз — чуть шире, а в свете волос, выбившихся из пучка, угадывался не русый, а холодный, льняной оттенок. Анкета ожила перед ним: «мать — швейцарка». Она играла с закрытыми глазами, её пальцы бегали по клавишам. Не камея, а гравюра. Оттого и ценный.

Воронов прислонился к косяку и стал ждать. Он наблюдал, как её пальцы ласкали клавиши, как веки мягко опускались. Она создавала здесь хрустальный шар, в котором можно было переждать 1937 год. Его собственные пальцы разжались на ручке портфеля. Сейчас он не войдёт. Сейчас он только наметит точку первого удара. Идеальный фарфор бьётся с одного, точно рассчитанного нажима.

Она закончила на мощном, трагическом аккорде и замерла.

Только тогда Воронов мягко похлопал в ладоши.

Девушка вздрогнула и резко обернулась. Глаза. Огромные, серо-голубые, как вода в горном озере. В них читался ступор, но была и глубина, та самая, в существование которой он не верил.

— Виртуозно, — тихо сказал Воронов. — Бетховен. Типичный германский милитаризм, конечно. Не находите?

Она вскочила с табурета, прижимаясь спиной к роялю.

— Кто вы? Что вам нужно?

— Воронов. Майор. Вашего отца дома нет? — Он сделал шаг вперёд. — Вы, должно быть, Вера Михайловна? Хотя, наверное, дома вас звали иначе. Вероника? Или, может, Фрида? Как-то более... по-европейски.

Он видел, как его слова ранили её. Она поняла – он знает всё.

Что-то горячее и стремительное, давно запрятанное, дернулось в нем при виде этого понимания в её глазах. Он подавил это, позволив лишь уголку губ дрогнуть в подобии улыбки.

— Меня зовут Вера, — с вызовом сказала она, но голос дрогнул.

— Конечно, Вера, — он улыбнулся. — Мы все тут верим в светлое будущее. Ваш отец, Михаил Сергеевич, допустил некоторые... ошибки. И его происхождение, и ваше... швейцарское наследство... Всё это выглядит очень подозрительно.

Он приблизился так близко, что мог разглядеть каждую ресницу.

— Его арестуют сегодня вечером. Дальнейшая судьба «немецкого шпиона» и его «полукровки-дочери» ... — Он развёл руками. — Она зависит от многих факторов. В том числе... и от вас, Вера.

Он видел, как по её лицу проходит судорога. Она понимала не только угрозу, но и унизительный ярлык, который он только что навесил.

— Что... что я должна делать? — её голос был беззвучным шёпотом.

— Пока? Ничего. Сидеть здесь. Играть своего германского Бетховена. Ждать моего визита. — Его улыбка стала шире. — Я ценю прекрасное. Даже если оно... сомнительного происхождения. И я не позволю его уничтожить. Если моя новая... фарфоровая примадонна с заграничными корнями... будет вести себя благоразумно.

Он повернулся и пошёл к выходу. На пороге остановился.

— Одно практическое замечание. Заприте дверь. В наше время... на улице много грязи. И шпионов.

ГЛАВА 2.

Он вернулся через три дня. Поздно вечером, когда город затихал, подчиняясь комендантскому часу и всеобщей атмосфере страха.

Вера открыла дверь не сразу. Он услышал за дверью робкие шаги. Затем щелчок замка. Она стояла на пороге, бледная, в том же платье.

— Я рад, что вы меня помните, — сказал Воронов, входя внутрь. Он снял пальто и аккуратно повесил его на вешалку.

— Ваш отец жив, — сообщил он, усаживаясь в кресло. — Пока. Чай у вас будет? И, если можно, без этого немецкого этикета с блюдечками. Мы ведь в Советской стране.

Она молча кивнула и побежала на кухню. Он наблюдал за ней. Её руки дрожали, когда она ставила стакан. На этих руках, тонких и слишком изящных для коммуналки, система поставила бы штамп: «брак, утилизировать». Он же видел другое: редкий сорт, выросший на стыке двух чужих почв. Такой цветок нельзя было сорвать грубо — только выкопать с корнем и пересадить в свой горшок. Под свой контроль.

Она принесла два простых стакана с чаем темного, как деготь цвета, пахший дымом. Руки её дрожали.

— Успокойтесь, — сказал он, принимая стакан. Пальцы, сжимавшие стекло, были белыми от напряжения. — Я не какой-нибудь деревенский чекист, готовый палить из маузера по всему заграничному. Хотя иногда это единственный язык, который здесь понимают.

Она села на краешек стула, сжимая свои пальцы.

— Что вы хотите?

— Хочу? Я хочу дать вам шанс. Ваше происхождение — клеймо. Но в умелых руках и яд можно обратить в лекарство. Пока вы выполняете мои просьбы, ваш отец будет в безопасности. Вы понимаете дилемму? Немецкая кровь ведь славится своей логикой.

— Я не немка, — прошептала она. — Моя бабушка...

— Ваша бабушка была немкой, мать — швейцаркой, а вы — гражданин СССР с крайне сомнительной анкетой, — мягко оборвал он её. — Давайте не будем обманывать друг друга. Давайте лучше работать над вашим... исправлением. Для начала — сыграйте мне что-нибудь советское. «Марш энтузиастов».

Она посмотрела на него с тем же оцепенением.

— Я.. я его не знаю.

— Не знаете? — Воронов поднял брови. — А «Интернационал»? Его-то уж точно играли в вашей швейцарской Женеве. Сыграйте.

Она медленно подошла к роялю и села. Её пальцы, обычно такие ловкие, казались деревянными. Она начала играть гимн. Медленно, неуверенно.

Воронов слушал, закрыв глаза. Ему было неважно, как она играет. Важно было то, как дочь немецкого колониста и швейцарки играет гимн мировой революции. Это был акт глумления над её сутью, и он наслаждался этим.

Она закончила. В комнате повисла тягостная тишина.

— Ужасно, — констатировал он. — Ни мощи, ни веры. Но... сойдёт для начала.

Он поднялся, и его тень на мгновение накрыла ее целиком, словно материализовавшаяся угроза. — Я буду навещать вас. Мы с вами поработаем над вашим репертуаром. Он сделал паузу, ловя ее испуганный вздох. Вкус ее страха был сладким и терпким, и он мысленно приказал себе остановиться, сделать шаг назад.

— И не только. Вы слишком много читали старого. Пушкина, Гёте... Это гниль. Я принесу вам свежих, правильных книг. Вы их прочтёте. И обсудите со мной. Понятно?

Она молча кивнула.

— И ещё одно, — он остановился у двери. — Ваша улыбка. Мне кажется, в ней есть что-то... нерусское. Потренируйтесь улыбаться. По-советски. Искренне и преданно. К моему следующему визиту.

Он вышел, оставив её в одиночестве с роялем, с гимном, который жёг ей пальцы, и с приказом учиться улыбаться по-советски, когда вся её естественная, унаследованная сущность протестовала против этого унижения.

Воронов шёл по тёмной улице. Он чувствовал себя не просто ценителем редкостей, а селекционером. И работа предстояла кропотливая.

ГЛАВА 3.

Его следующий визит пришёлся на хмурый вечер, когда дождь стучал по оконным стёклам, словно пытаясь попасть внутрь, в эту запертую клетку. Вера открыла дверь, и первое, что бросилось Воронову в глаза — она попыталась улыбнуться. Уголки её губ дёрнулись, выдав лишь испуганную гримасу.

— Начало, — с удовлетворением подумал он.

Он вошёл, стряхнув с плеч мнимые капли дождя. На этот раз он был без форменной шинели, в идеально сидящем тёмно-сером кителе, под которым угадывалась атлетическая мощь его торса.

— Прогресс налицо, — произнёс он, оценивающим взглядом окидывая её с головы до ног. — Но улыбка должна рождаться здесь, — он неожиданно легонько ткнул пальцем в область чуть ниже её ключицы, заставив её вздрогнуть. — В сердце, а не на губах. Ну, ничего. Научимся.

Он прошёл в гостиную и остановился перед роялем, за которым висело большое овальное зеркало в потемневшей от времени бронзовой раме.

— Садитесь, — скомандовал он мягко. — Сыграйте то, что выучили.

Вера молча подчинилась. Она села на табурет и неуверенно начала наигрывать «Марш энтузиастов». Мелодия была простой, но в её исполнении она звучала деревянно и безжизненно.

Воронов стоял сзади, чуть левее, так чтобы видеть и её, и их общее отражение в зеркале.

Он был воплощением силы и контроля. Густые черные волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб и идеально очерченные скулы. Широко поставленные глаза тёмного, почти чёрного цвета, с густыми ресницами, которые могли бы показаться красивыми, если бы не их пронизывающий, хищный блеск. Он был строен, но в его осанке, в ширине плеч чувствовалась звериная мощь. Бокс. Именно бокс, модный среди чекистов, давал эту опасную грацию, способность в любой момент взорваться сокрушающей силой. В его манерах сквозила порода, но в каждом движении таилась готовая к взрыву сила.

Рядом с ним, в отражении, она казалась почти призраком – юной, неопытной, абсолютно чистой. Его же руки, лежавшие на ее плечах, были руками сложившегося мужчины, с четкими жилами и силой, накопленной за годы. Ее птичьи ключицы, ее прозрачная кожа на висках — все кричало о незавершенности, о том, что жизнь едва начала вылепливать из нее женщину. И в этом была его извращенная власть — власть циника над неопытной девушкой, которая лишь играла в искусство, не зная настоящей жизни.

Играя, Вера невольно подняла глаза и увидела их в зеркале. Эффект был электризующим. Её пальцы дрогнули и фальшиво ударили по клавише. Она видела, как он, этот черноволосый демон, стоит за её спиной, заполняя собой всё пространство, поглощая её своим присутствием. И видела себя — маленькую, испуганную, зажавшуюся в его тени.

Воронов поймал её взгляд в зеркальном отражении и улыбнулся. Это была не дружеская улыбка, а улыбка владельца, любующегося своей собственностью.

— Не отвлекайтесь, — сказал он тихо, и его руки медленно опустились ей на плечи.

Вера вздрогнула всем телом, но не остановилась. Его пальцы, сильные и тёплые, лежали на её тонких костях, как кандалы. Он начал слегка прижимать её плечи в такт музыке, на сильную долю. Раз-два, раз-два. Это было не грубо, но невероятно унизительно. Он дирижировал не только музыкой, но и её телом.

— Чувствуйте ритм, — его голос был низким и гудел у самого её уха, и он сам поймал себя на том, что говорит слишком тихо, почти ласково, и тут же вставил в интонацию сталь. — Не бойтесь его. Вы же не дикарка какая-то. Ваша швейцарская мать, наверное, учила вас танцам? Вот и представьте, что это танец.

Ее плечи застыли под его руками. Он чувствовал, как бьется ее сердце — частый, судорожный стук, будто птица, бьющаяся о стекло.

Затем его правая рука скользнула с её плеча вниз, вдоль ключицы, и остановилась у основания шеи, чуть касаясь кожи у ворота платья. Большой палец лежал на её шее, почти нащупывая пульсацию крови.

Вера замерла. Музыка оборвалась.

— Я не сказал, что можно останавливаться, — его голос прозвучал как удар хлыста.

Она судорожно вздохнула и снова начала играть, но пальцы её были ватными. Она видела, как его тёмная рука лежит на её светлой шее. Как он смотрит не на неё, а на их общее отражение, как на картину, которую только что дописал.

— Лучше, — прошептал он, и его палец слегка провёл по её коже, оставляя невидимый, но пылающий след. — Но всё ещё слишком робко. Вам не хватает огня. Злости. Страсти.

Он наклонился так близко, что его губы почти касались её уха, а его дыхание смешалось с звуками марша.

— Я научу вас. Всему научу.

Его рука снова легла на её плечо, продолжая отбивать такт. Теперь это было похоже на ласку тюремщика. Она играла, а он прикасался к ней, помечая её, как хищник помечает свою добычу. И всё это время их взгляды были прикованы к зеркалу — он с неумолимым любопытством коллекционера, она — с отчаянием парализованной жертвы, видящей всю безвыходность своего положения.

Когда марш закончился, в комнате повисла тишина, звонкая от невысказанного напряжения. Воронов медленно убрал руки, сознавая, что еще секунда — и он не просто уберет их, а сорвется, сомкнет пальцы на ее хрупких запястьях. Он отступил на шаг, восстанавливая дистанцию, которую только что нарушил.

— На сегодня достаточно, — сказал он, его голос снова стал ровным и деловым, будто только что он не совершал акта интимного насилия. — В следующий раз сыграете без единой ошибки. И с улыбкой.

ГЛАВА 4.

Через несколько дней Воронов появился в музыкальном училище среди дня. Он подошел стремительно, без предупреждения, застав Веру за чтением у окна.

— Наденьте пальто. Мы идем, — бросил он, не оставляя места для возражений.

Она покорно последовала за ним. В читальном зале Государственной библиотеки им. Ленина царила торжественная тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц. Воронов провел Веру в один из дальних залов, где между высоких стеллажей стояли узкие столы. Место было пустынным и полутемным.

Он усадил ее за стол и положил перед ней брошюру — «Краткий курс истории ВКП(б)».

— Читайте. Вслух, — приказал он, занимая место рядом так близко, что его бедро коснулось ее бедра.

Она вздрогнула, но начала читать тихим, прерывающимся голосом. Воронов откинулся на спинку стула, наблюдая за ней. Через несколько минут его рука легла на спинку ее стула, почти касаясь ее спины.

— Громче, — мягко сказал он. — И выразительнее. Вы же не на исповеди.

Когда она продолжила, его пальцы начали медленно двигаться по ее позвоночнику через ткань платья — легкие, почти невесомые прикосновения, от которых по телу бежали мурашки. Она пыталась сосредоточиться на тексте, но слова расплывались.

— Остановитесь, — внезапно сказал он. Его рука переместилась с спинки стула на ее плечо. — Вы дрожите. Здесь холодно? — Его собственный вопрос прозвучал странно отчужденно, будто он спрашивал сам себя. Почему ее дрожь вызывала в нем не торжество, а раздражение, похожее на желание встряхнуть ее, заставить замолчать этот предательский трепет?

— Нет, — прошептала она.

— Тогда в чем дело? — Его пальцы сжали ее плечо, не больно, но достаточно сильно, чтобы напомнить о своей силе. — Продолжайте. Сегодня мы займемся... анатомией. Анатомией души.

Она снова начала читать, а его рука оставалась на ее плече, большой палец медленно водил по ее ключице.

— Здесь живет страх, — он нажал на участок между лопаток, заставив ее вздрогнуть. — А здесь — гордость, — его пальцы скользнули выше, к основанию шеи. — Ее нужно сломать в первую очередь.

Его рука опустилась ниже, коснулась ее предплечья, обхватила его. Казалось, он изучал каждую косточку, каждый мускул. Он говорил тихо, почти ласково, но каждое слово обжигало.

— Вы знаете, что происходит с телом во время страха? — его голос стал задумчивым, почти научным. — Кровь отливает от кожи. Сердце бьется чаще. Зрачки расширяются...

Одна его рука оставалась на ее плече, а другая поднялась к ее лицу. Большой палец медленно провел по ее виску, затем по щеке.

— Вот видите — кожа холодная. А здесь... — палец коснулся шеи под ухом, — ...пульс бешеный. Интересно, правда?

Она пыталась отстраниться, но его рука на плече удерживала ее с железной силой.

— Не двигайтесь, — его голос потерял ласковые нотки, в нем зазвучала сталь. — Читайте. И смотрите вперед. Представьте, как вы смотрите на нас обоих со стороны.

Она замерла, не в силах продолжать. Его рука снова легла на ее спину, на этот раз скользнув ниже талии.

— Я сказал: продолжайте, — его голос прозвучал как щелчок кнута.

Она снова заговорила, голос срывался. Его рука оставалась на ее талии, горячая и тяжелая.

Внезапно из-за соседнего стеллажа послышались шаги. Вера замерла, надеясь на спасение. Но когда пожилой библиотекарь появился в проходе, Воронов лишь поднял глаза и сурово посмотрел на него. Библиотекарь, встретив его взгляд, поспешно ретировался.

— Никто не помешает нашему уроку, — тихо произнес Воронов, и его губы почти коснулись ее уха. — Видите? Ваш страх — это прочно. Любовь лжива. Ненависть слепа. А страх... он никогда не подводит. Он всегда с тобой. Как дыхание.

Его пальцы впились в ее бок, и она вздрогнула.

— Знаете, что происходит с людьми, которые нарушают правила в таких местах? — прошептал он. — Их выводят. Тихо, незаметно. Как будто их никогда и не было. Как вы думаете, кто-то заметит, если я сейчас отведу вас в самый дальний книжный фонд?

Она перестала читать, не в силах продолжать. Ее дыхание стало частым и прерывистым. Он наблюдал за этим с клиническим интересом, как будто и вправду проводил анатомирование ее души, фиксируя каждую реакцию.

Внезапно он медленно убрал руку.

— На сегодня достаточно, — сказал он обычным, деловым тоном, словно между ними ничего не произошло. — Вы — интересный объект для изучения. Но слишком робкий. В следующий раз подготовьтесь лучше.

Он встал и вышел из зала, оставив ее сидеть за столом с раскрытой брошюрой. Ее тело все еще горело от его прикосновений, а в ушах стояла тишина библиотеки, которая внезапно показалась ей самой страшной из всех возможных тюрем. Она поняла: это была только проба. Самое страшное – впереди.

ГЛАВА 5.

На следующий день он появился снова неожиданно. Стоял ясный, но прохладный осенний день.

— Гулять, — коротко бросил он, и они снова сели в машину.

Парк Горького был почти пуст — будний день и непогода сделали свое дело. Лишь изредка мелькали прохожие, спешащие по своим делам.

Воронов вел ее по аллеям, его рука лежала на ее локте — формально вежливо, но с такой силой, что она чувствовала каждый его палец. Они шли молча, и лишь хруст замерзшей листвы под ногами нарушал тишину.

— Здесь красиво, — наконец произнес он, останавливаясь у обзорной площадки над Москвой-рекой. — Вид, достойный империи. Жаль, что не все могут его оценить.

Его рука с ее локтя переместилась на плечи, притягивая ближе к парапету.

— Боитесь высоты? — спросил он, его губы снова оказались у самого ее уха.

— Нет, — ответила она, глядя на темные воды реки внизу.

— А зря. — Его рука легла на спину, чуть выше талии. — Высота всегда опасна. Один неверный шаг...

Он слегка надавил, подталкивая ее к краю. Она вскрикнула и инстинктивно ухватилась за его руку.

— Вот видите, — улыбнулся он, но в глазах не было веселья. — Инстинкт самосохранения — великая вещь.

Он отвел ее от края, но его рука осталась на ее спине — горячая и властная. Они продолжили прогулку, и теперь его ладонь скользила по ее спине, то опускаясь к талии, то поднимаясь к шее, будто проверяя границы дозволенного на публике.

Когда они проходили мимо закрытого летнего кафе, он внезапно прижал ее к стене беседки, скрытой от посторонних глаз засохшими вьющимися растениями.

— У вас испуганные глаза, — прошептал он, его тело прижималось к ней, не оставляя пространства для движения. — Как у загнанного зверька.

Его рука легла на ее шею, большой палец провел по линии челюсти.

— Я мог бы сделать с вами все что угодно прямо здесь, — его голос был тихим и опасным. — И никто бы не узнал. Никто бы не пришел.

Она замерла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле.

— Но я не буду, — он медленно отступил, его рука скользнула с шеи на плечо. — Пока.

Они снова пошли по аллее, и теперь его рука лежала на ее талии, прижимая к себе с почти интимной фамильярностью. Со стороны их можно было принять за влюбленную пару.

— Завтра, — сказал он, подводя к машине, — мы продолжим наши уроки. В другом месте.

Он открыл перед ней дверцу, и его пальцы на мгновение коснулись ее поясницы, прежде чем она села в машину. Это легкое прикосновение жгло сильнее, чем все предыдущие.

ГЛАВА 6.

Следующим вечером он вошел без стука, с лицом, выражавшим безжалостную решимость. Вера застыла у рояля, но он молча взял ее за локоть и повел в гостиную. Его пальцы впивались в ее руку с такой силой, что она уже знала — наутро проступят синяки.

— Пей, — бросил он, наливая коньяк. Его глаза блестели опасным блеском. — Твой отец упрямится на допросах. Но я могу сделать так, чтобы его не тронули. При одном условии.

Он подошел вплотную, отнял у нее бокал и поставил его на крышку рояля. Его руки обхватили ее лицо, пальцы впились в виски.

— Я устал ждать, Вера. Ты понятна мне как нота в партитуре. Но сегодня я хочу услышать другую музыку.

Он развернул ее к роялю.

— Раздевайся.

В ее голове пронеслись обрывки мыслей — отец, тюрьма, смерть... Пальцы сами потянулись к пуговицам. Платье упало на пол. Потом белье. Она стояла, охватив себя руками, пытаясь спрятать наготу, но его взгляд обжигал сильнее огня.

— На рояль. Ложись.

Лак был ледяным и чужим под ее кожей. Он медленно провел рукой от щиколотки до бедра, и ее тело содрогнулось не от прикосновения, а от предчувствия.

— Прекрасно, — прошептал он. — Как старинный инструмент, ждущий руки мастера.

Его прикосновения были методичными, будто он изучал карту неизведанной территории. Пальцы скользили по внутренней стороне бедер, и она понимала — это не ласка, а разметка.

Когда он коснулся самой сокровенной части, она инстинктивно попыталась сомкнуть ноги, но его железная хватка не позволила.

— Нет, — просто сказал он, и этого было достаточно.

И тогда началось невыразимое.

Сначала — не боль, а оглушительный гул в ушах, заставивший мир замереть. Полированная поверхность рояля плыла перед глазами, смешиваясь с пылью и ее собственным отражением — искаженной маской, в которой она не узнавала себя.

Он двигался, и с каждым движением внутри нее что-то рвалось. Ломалось. Это было вторжение. Разрыв. Грубая шерсть его кителя впивалась в обнаженную спину, и это было единственным якорем в реальности, который приковывал ее к унижению.

Его сбившееся дыхание было горячим и влажным у ее уха, смешиваясь со звуком ее собственного прерывистого, задыхающегося всхлипа. Она не кричала. Не могла. Воздух покинул легкие, оставив внутри вакуум, ледяную, зияющую пустоту.

— Смотри, — хрипло прошептал он, поворачивая ее голову к зеркалу. — Смотри, как умирает твоя невинность.

И она видела. Видела не два тела, а акт уничтожения. Его мощная фигура, склонившаяся над ее онемевшим телом, его руки, впивающиеся в ее бедра. Она видела, как ее собственное отражение предает ее, подчиняясь его ритму, и в этом было самое страшное предательство.

Вдруг его движения изменились, и он прошептал ей в ухо что-то неразборчивое. Его губы обжигали шею, оставляя невидимые, но пылающие следы. Одна рука продолжала держать ее, а другая нашла ту самую, предательскую точку, что заставила ее непроизвольно выгнуться.

— Нет... — прошептала она, но ее тело, ее проклятое тело, уже отзывалось на прикосновения. Волна жара, отвратительного и неотвратимого, прокатилась по ней, и она зарыдала от стыда, смешанного с этим физиологическим предательством.

— Ты видишь? — его голос сорвался. — Твое тело мне принадлежит. Как и все остальное.

Когда он достиг кульминации, его рычание было похоже на звук раненого зверя. Он оставался внутри нее еще несколько мгновений, тяжело дыша.

Затем отошел, поправил одежду. Его лицо снова стало железной маской.

— Приберись, — бросил он, направляясь к выходу. — И приготовься — завтра мы продолжим. Ты научишься получать от этого удовольствие.

Дверь закрылась. Вера лежала на рояле, не в силах пошевелиться.

Она чувствовала, как по внутренней стороне бедер стекают капли его семени и крови — физические свидетельства того, что только что произошло. Но это было ничто по сравнению с внутренней катастрофой.

Она медленно соскользнула на пол, подобрала платье и, прижимая его к груди, забилась в угол. Тело горело огнем стыда, но внутри была лишь ледяная, зияющая пустота, полное отчуждение от самой себя.

Словно с нее содрали кожу живьем, а теперь смотрели на обнаженные, дергающиеся нервы и требовали, чтобы они пели от восторга.

Он отнял не невинность. Он отнял тело. И это казалось страшнее.

ГЛАВА 7. 

Первые лучи рассвета не несли света, а лишь подсвечивали беспорядок и позор в комнате. Она не помнила, как пролежала так несколько часов, не в силах пошевелиться, пока за окном не послышался знакомый звук подъезжающей машины. Ее тело, онемевшее от боли и холода, судорожно сжалось в ожидании новой беды. Дверь открылась беззвучно.

Он вошел, неся с собой прохладу утра и запах автомобильного выхлопа.

— Собирайся, — бросил он, его голос был хриплым от бессонной ночи. Он выглядел так, будто не ложился — тот же китель, те же резкие движения.

Она не двинулась, не понимая.

Он с раздражением шагнул к ней, схватил за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Я сказал, собирайся. Ты больше не живёшь здесь.

Её сердце упало. — Мой отец... вещи...

— Твой отец там, где я сказал. А вещи тебе не понадобятся. Он окинул взглядом комнату, его взгляд задержался на рояле. — Его перевезут позже. Всё, что имеет ценность, будет при мне. Включая тебя.

Он не дал ей времени на раздумья, просто вытолкал ее в подъезд, где у парадной уже стояла та самая чёрная «эмка». Он грубо усадил её на заднее сиденье и сел рядом.

Всю дорогу он молчал, глядя в окно, его колено намеренно упиралось в её бедро, напоминая о его праве на любое вторжение.

Квартира Воронова оказалась в большом казённом доме для сотрудников НКВД. Она поражала своим контрастом: дорогие, но безличные ковры, массивная мебель казённого образца и почти полное отсутствие личных вещей, если не считать книг в строгом порядке на полках.

Он провёл её по пустым, словно вымершим комнатам, и указал на небольшую комнатушку без окон, смежную с его спальней — бывшую гардеробную или кабинет для прислуги.

— Твоё место. — На полу лежал грубый солдатский коврик. — Отныне ты живёшь здесь. Чтобы я мог в любой момент убедиться, что мое имущество на месте.

Дверь захлопнулась, щелчок замка прозвучал как выстрел. Первые несколько часов она провела, сидя на коврике в полной темноте. Сквозь стену доносились приглушенные звуки: скрип шагов, звон посуды на кухне. Потом он начал играть на рояле. Сложную, виртуозную музыку, полную мрачной, но не лишенной изящества силы. Это была не советская маршевая духотина, а что-то старое, европейское. Бах? Лист? Она не знала. Она сидела в темноте, прислушиваясь к этой музыке, и не могла понять, кто он, этот человек, который мог одним движением обречь на смерть, а другим — извлекать из инструмента такую пронзительную, одинокую красоту. Эта мысль была страшнее простой ненависти.

Дверь открылась только вечером. Он стоял на пороге, освещённый светом из гостиной. — Выходи. Уберись.

Он заставил её вымыть полы во всей квартире, стоя над ней и критикуя каждый недостаточно чистый угол. Потом, когда в гостиную внесли её рояль, он указал на него.

— Садись. Играй.

Она села за инструмент, чувствуя себя осквернённой. Её рояль, последняя связь с прошлой жизнью, теперь стоял в этом страшном месте. Он сел рядом, положив свою тяжелую руку ей на бедро. Его пальцы медленно двигались вверх, под юбку, пока она пыталась играть, сдерживая рыдания.

— Играй ровнее, — говорил он, а его рука становилась всё настойчивее. — Или ты хочешь, чтобы твой отец сегодня остался без ужина?

Он не довёл дело до конца, убрав руку в самый последний момент, оставив её в состоянии унизительного, напряженного ожидания.

— На сегодня достаточно, — сказал он, вставая. — Возвращайся в свою комнату.

Он запер её снова. Теперь она понимала. Он не просто забрал её тело. Он переселил её в свою реальность, в свой мир, где она была пленницей, вещью, игрушкой. И у неё не осталось своего угла. Теперь её угол был в его доме.