Игрушка безумного шута

Глава 1. Королева, Шут и Северный Волк

Корона была слишком тяжёлой.

Не та, что покоилась в сокровищнице — отцовская, с драгоценными камнями размером с перепелиное яйцо. Та ждала коронации, которую откладывали уже не первый месяц. То «казна пуста, мы не можем позволить себе праздник», то «нужно дождаться благоприятного знамения», то «в стране беспорядки, пока что не время».

Пенелопа носила другую корону: траурный венец с чёрными жемчужинами — символ её неполноценной власти.

Сейчас она сидела в Зале Совета, который пах старой бумагой, воском и гниющими амбициями. Одиннадцать кресел вокруг дубового стола, вытертого локтями поколений, и она — единственная женщина среди них. Единственная, кто носил траур. Единственная, чьё мнение не спрашивали.

— …таким образом, дефицит казны требует немедленных мер, — голос лорда-регента Мортимера Вейна звучал как скрип телеги по гравию. — Мы вынуждены поднять налог на зерно с одной восьмой до одной пятой урожая

Пенелопа почувствовала, как под слоями траурного бархата у неё холодеют пальцы. Она знала, что это значит. Это не просто цифры в гроссбухе. Это пустые амбары в Нижнем городе. Это бунты, которые подавят кнутами. Это голодная зима.

Она разжала губы. Воздух в зале был спёртым, словно все десять советников выдыхали яд.

— Лорд Мортимер, — её голос прозвучал твёрдо, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Народ едва оправился от прошлогодней засухи. Если мы поднимем налог сейчас, мы не наполним казну. Мы наполним кладбища.

Скрип пера писца прекратился. Десять пар глаз, мутных и скучающих, обратились к ней. В них не было уважения, только усталое раздражение, с каким взрослые смотрят на ребёнка, прервавшего важный разговор просьбой о сладостях.

Регент медленно повернул голову. Его лицо, рыхлое и бледное, напоминало тесто, брошенное на стол.

— Ваше Высочество, — протянул он, даже не пытаясь скрыть покровительственную улыбку. — Милосердие делает честь вашему нежному возрасту. Но государственная экономика — это не вышивание. Здесь нужны... жёсткие решения. Мужские решения. Ваш покойный батюшка понимал это. Со временем поймёте и вы.

Со временем. Любимые слова Совета. Со временем она научится. Со временем она повзрослеет. Со временем она выйдет замуж за того, кого ей укажут, и родит наследника, и тогда можно будет вовсе перестать притворяться, что её голос что-то значит.

— Мой отец никогда бы не позволил морить голодом собственных подданных ради покупки шёлка для двора, — парировала Пенелопа, сжимая подлокотники трона.

Взгляд Мортимера мгновенно похолодел. Улыбка исчезла, уступив место скуке. Он взял со стола пергамент и пододвинул его к Пенелопе.

— Ваш отец мёртв, дитя моё. А армия требует своё жалованье. Если солдатам не платить, они начнут грабить тех самых крестьян, о которых вы так печётесь. Вы ведь не хотите хаоса? Не хотите крови на своих белых ручках?

Он протянул ей перо. Чёрное, лоснящееся, с острым, как игла, концом.

Это был не вопрос. Это был приказ, завёрнутый в обёртку придворного этикета.

— Подпишите, Пенелопа, — сказал он тише, но в этом шёпоте лязгнул металл. — Не утомляйте советников. У нас впереди ещё подготовка к вечернему балу. Вы должны выглядеть отдохнувшей. Вы ведь символ этого королевства.

Символ.

Красивая кукла на троне.

Пенелопа смотрела на пергамент. Буквы расплывались. Ей хотелось схватить тяжёлую бронзовую чернильницу и размозжить это самодовольное лицо из теста. Ей хотелось встать и приказать страже арестовать его.

Но стража у дверей носила доспехи Мортимера.

Министры получали золото из рук Мортимера.

А она... Она была всего лишь восемнадцатилетней девочкой, которой даже корона не полагалась.

Могла ли она отказаться? Теоретически — да. Но что тогда? Объявят душевнобольной? Запрут в башне, как безумную, и будут править от её имени, подделывая подпись? Сейчас, ставя своё имя на пергаменте, она покупала себе ещё один день безопасности. Это была иллюзия контроля, жалкая сделка с совестью, но пока она полезна — с ней ничего не случится. По крайней мере, юной королеве хотелось в это верить.

Пенелопа взяла перо. Её рука не дрогнула — годы муштры сделали своё дело. Перо царапнуло пергамент с противным звуком.

Пенелопа де Хоук.

Чернила на бумаге блестели, как кровь.

— Вот и умница, — Мортимер ловко выдернул пергамент из-под её пальцев, прежде чем чернила успели высохнуть. — Видите? Ничего страшного не случилось. А теперь ступайте, Ваше Высочество. Фрейлины уже заждались. Вам нужно выбрать платье, которое затмит всех.

Он тут же отвернулся, потеряв к ней интерес, и махнул рукой казначею.

Пенелопа встала. Ноги казались ватными. Она шла к высоким дверям, чувствуя спиной их равнодушные взгляды.

«Клетка, — подумала она, толкая тяжёлые двери. — Они построили вокруг меня красивую клетку, и я задохнусь в ней, пока они будут грабить мой дом».

В коридоре было прохладно, но Пенелопу бросило в жар. Ярость, бессильная и горькая, жгла горло. Она посмотрела на свои руки. На пальце темнело пятнышко чернил.

Она начала тереть его большим пальцем. Сильно. До красноты. До боли. Но пятно не исчезало.

Сегодня вечером будет бал. Музыка, вино, фальшивые улыбки.

А завтра в Нижнем городе начнут умирать дети.

Пенелопа закрыла глаза и впервые в жизни взмолилась не о мудрости и терпении.

— Пошли мне кого-нибудь, — прошептала она в пустоту коридора. — Кого-нибудь, кто сможет противостоять им.

Никто не ответил. Эхо её мольбы растворилось в высоких сводах коридора, оставив после себя лишь тишину. И пустоту.

Мортимер сказал: «Фрейлины заждались». Лгал, как дышал. В коридоре не было ни души. Ни шелеста юбок, ни почтительных поклонов, ни даже дежурной стражи, которая должна была сопровождать наследницу престола.

Пенелопа усмехнулась, и эта усмешка вышла кривой, болезненной. Конечно. Зачем ждать ту, чей приказ весит меньше, чем пыль на сапогах регента? Уважение — это валюта, которой расплачиваются за силу. А она банкрот.

Глава 2. Игра в прятки

Всего час назад здесь, во дворце, звучала музыка, а теперь наследница престола просила о смерти, видя в ней единственное спасение от уготованной участи.

Шут медленно моргнул, а потом резко отпрянул. Спрыгнул с кровати и уставился на неё с таким выражением, с каким смотрят на таракана, вылезшего из супа.

— Фу, — протянул он, брезгливо отряхивая руки. — Фу-фу-фу. Какая гадость.

Он прошёлся по комнате, подкидывая кинжал с пугающей ловкостью.

— Я-то думал — ястреб! Дочь короля! Кровь воинов! — он остановился и развернулся к ней, раскинув руки. — А тут что? Мокрая курица. Даже не курица — цыплёнок. Дохлый цыплёнок, который сам лезет в котелок и просит: «Свари меня, пожа-а-алуйста!»

Он скривился от отвращения.

— Почему? — спросил он неожиданно серьёзно. — Почему ты не хочешь бороться?

Пенелопа медленно села на кровати, касаясь шеи. Кожа там горела от холода стали, но крови не было.

— Бороться? — её голос звучал хрипло. — С кем? С Мортимером? С Советом? С миром, который создан мужчинами для мужчин? Ты же видел их сегодня. Победить невозможно. Я не могу смотреть на регента сверху вниз — он стоит на пьедестале из золота и чужих костей, а я стою в грязи. У меня нет ни армии, ни союзников. Я слабая.

— «Я слабая», — передразнил он её плаксивым тоном. — Чушь. Слабость — это выбор. Почему ты не хочешь стать сильной?

— Я пыталась! — вдруг выкрикнула Пенелопа. — Я читала книги по истории, по тактике. Я слушала, о чём говорят советники, запоминала каждое слово. Я пыталась найти союзников, но...

Она осеклась, вспомнив холодные глаза Блэквуда.

— Всем нужна волчица, способная грызть глотки врагов. А я не такая. И не хочу такой становиться. Не хочу лгать и идти по головам.

Она замолчала, глядя на свои руки.

— Я не хочу терять себя. Если я стану чудовищем, чтобы победить чудовище — какой в этом смысл?

Шут замер посреди комнаты.

Пенелопа видела, как что-то изменилось в его лице. Улыбка исчезла. Глаза, секунду назад пустые и насмешливые, потемнели.

В два шага он оказался у кровати. Рывком схватил её за запястье и вложил рукоять кинжала в её ладонь, сжимая пальцы своими до хруста.

— Ах, ты боишься испачкать белые ручки? — прошипел он ей в лицо, и в его глазах плясало безумие. — Ты такая благородная? Такая святая? Тогда давай. Докажи это.

Он потянул её руку вверх, приставляя остриё ножа к нежной коже под подбородком.

— Если сила для тебя — это грязь, если ты так боишься стать «чудовищем» — режь. Прямо сейчас. Сдохни принцессой. Сдохни красивой, чистой и бесполезной.

Пенелопа застыла. Холодная сталь упёрлась в горло. Решение было за ней.

Одно движение. Всего одно нажатие. И всё закончится. Никакого Мортимера. Никакого страха.

Пенелопа закрыла глаза.

И в этой темноте она увидела отца. Кристофера де Хоука. Он был сильным. Он был грозным воином, но он никогда не был тираном. В нём было благородство, которого так не хватало этому миру.

«В тебе течет кровь ястребов, птенчик».

Отец верил в неё. Он верил, что сила и честь могут идти рука об руку. Если она убьёт себя сейчас, потому что боится трудностей, боится запачкаться — она предаст его память. Она признает, что благородство — это слабость.

— Нет, — выдохнула она.

— Что? — насмешливо бросил шут, склонив голову набок, как любопытный ворон. — Кишка тонка, Ваше Величество?

Пенелопа открыла глаза. В них всё ещё стояли слёзы, но взгляд изменился. В нём появилось упрямство. То самое, детское, но несокрушимое.

— Я не умру, — твёрдо сказала она. — Я не доставлю им такого удовольствия.

Она отвела нож от горла.

— Мой отец был сильным, но он не был чудовищем. И я его дочь. Я могу стать сильной и остаться собой. Я докажу, что власть не обязательно убивает душу.

Губы шута растянулись в улыбке. Не в злой или весёлой, а в жуткой, понимающей улыбке человека, который знает финал пьесы.

— Стать сильной и остаться собой... — повторил он задумчиво. — Сила без жестокости. Победа без жертв. Корона без крови.

Он хихикнул.

— Бедная, глупая девочка.

Шут отпустил её руку. Он встал с кровати, подошёл к окну, вскочил на подоконник и обернулся. Лунный свет очертил его силуэт — худой, гибкий, нелепый в своём пёстром наряде.

— Это невозможно, — сказал он. — Так не бывает. Мир не работает по правилам твоего папочки.

Он подмигнул ей.

— Но знаешь что? Я тебе это докажу. Лично. Будет весело.

— Что ты имеешь в виду? — Пенелопа подалась вперёд. — Эй! Что ты...

Но шут уже качнулся назад и исчез в ночи, словно его и не было.

Пенелопа бросилась к распахнутому окну, перегибаясь через подоконник так сильно, что ночной ветер тут же растрепал её волосы.

— Эй! — крикнула она в темноту, но ответом ей был лишь свист ветра.

Никого. Пустота.

Она посмотрела вниз, в головокружительную бездну дворцового двора, мощённого булыжником. Стена, ведущая к её окну, была отвесной, сложенной из гладких каменных блоков. Здесь не было ни карнизов, ни водосточных труб, ни даже плюща, за который можно было бы ухватиться. Чтобы забраться сюда, на третий этаж, нужно было обладать цепкостью ящерицы и силой дикого зверя.

Пенелопа отпрянула от окна, и холодный озноб пробежал по спине. Кто он такой? Шут, фокусник... Или что-то гораздо более опасное?

Она захлопнула створки и заперла их на засов, хотя понимала: для этого шута засов вряд ли станет преградой.

Возвращаться в постель, в которой ей чуть не перерезали горло, совсем не хотелось. Пенелопа придвинула кресло и села, поджав ноги. Кинжал положила на колени, прикрыв складками ночной рубашки. Если этот безумец снова полезет через окно — она будет готова.

«Я дам отпор, — пообещала она себе. — В этот раз я не буду просить о смерти. Я буду драться».

Но напряжение ночи и пережитый ужас оказались сильнее решимости. Веки налились свинцом, мысли стали путаться, и вскоре голова Пенелопы склонилась на грудь.