Игрушка двух альф

Глава 1

«Не трогать картины руками» — это первое правило галереи.

Второе правило, лично моё: никогда не показывать мужчине, что он вам интересен. Оба были вбиты в подкорку за пять лет в этом мире, где искусство служит лишь ширмой для куда более примитивных сделок.

За это время я научилась читать людей по тому, как они смотрят на картины: кто-то ищет красоту, кто-то — статус, а кто-то — жертву.

— Ками, там этот… ну, вчерашний. Опять здесь, — Катя, моя помощница, просунула голову в дверь подсобки с выражением лица, которое обычно используют для сообщений о прорыве канализации или о появлении призрака.

Я машинально провела рукой по волосам, убирая выбившуюся прядь, и бросила беглый взгляд в зеркало. Высокий, собранный хвост, стрелки — слегка размазанные к концу дня, но кто здесь устраивает конкурс красоты? Мягкий кашемировый джемпер бежевого оттенка, обнажающий одно плечо, потертые джинсы, новые лодочки на каблуке.

Ничего вызывающего, ничего делового. Идеальный камуфляж, чтобы не привлекать лишнего внимания и не провоцировать ненужных вопросов.

— Пусть заходит, — проговорила я ровным, лишенным всяких оттенков голосом. — Кофе предложила?

— Он отказался, — Катя фыркнула, закатив глаза так, что видны были одни белки. — Он… он просто стоит. Смотрит на работы. И спрашивает, когда ты освободишься. Опять.

— Кать, если ты будешь паниковать от каждого клиента, который проявляет ко мне интерес, ты не доживешь до двадцати пяти с непоседевшими висками. И испортишь мне безупречную статистику по здоровью и моральному духу персонала.

— Да я не пугаюсь, а настороженно оцениваю, — парировала она, демонстративно скрестив руки. — У него взгляд… скользкий. Как у тех типов, что в кино потом оказываются серийными убийцами.

Я усмехнулась.

— Иди работай. И перестань смотреть триллеры на ночь.

Она удалилась, нарочито громко цокая каблуками по паркету — её немой протест против моего спокойствия.

Я выждала, пока звук её шагов не растворился в глубине коридора, и только тогда позволила себе сбросить маску. На мгновение закрыла глаза, сделала глубокий вдох и медленный выдох, считая про себя до пяти.

Вдох — «я в безопасности», выдох — «он всего лишь клиент».

Иван Сергеевич Миронов. Я запомнила его вчера.

Ему, на вид, под пятьдесят. Костюм — безупречного кроя, часы — тихий, но безошибочный намек на шестизначную сумму. Но кисти рук — широкие, с короткими, будто сплющенными пальцами, выдавали происхождение, которое не стереть никаким гардеробом.

Классический типаж: «новые русские», уверовавшие, что капитал автоматически дает пропуск в любые сферы, включая личные.

Вчера он приобрел пару вполне приличных литографий и все время пытался выудить у меня согласие на ужин. А сегодня он стоял у центральной витрины и смотрел на новую работу молодого художника — абстракцию в серо‑синих тонах.

— Иван Сергеевич, — я подошла с улыбкой, той самой, дежурной, вежливой. — Рады видеть вас снова. Присматриваете что‑то для коллекции?

Он обернулся. Взгляд тяжёлый, маслянистый, скользнул по мне сверху вниз и обратно. Задержался на губах.

Я привыкла к этому взгляду.

Он ничего не значил. Просто тестостерон и кошелёк.

Я видела такие взгляды с подросткового возраста — папиных друзей, партнёров, гостей на приёмах. Они смотрели так на всех молодых женщинах, включая меня. Тогда я научилась отвечать им тем же — но не холодным презрением, как раньше, а лёгкой иронией. Это обезоруживало ещё лучше.

— Здравствуйте, Камилла, — он взял мою руку и вместо рукопожатия потянул к губам. Поцеловал. Держал дольше, чем нужно.

Я чувствовала влажность его губ на своей коже, внутри всё сжималось от отвращения, но я держала лицо — маска не должна была дать трещину.

— Хотел спросить вашего совета, — сказал он, не отпуская руку. — Вы же специалист. Я ищу подарок для… для одного человека. Хочу что‑то особенное.

— С удовольствием помогу, — я аккуратно высвободила ладонь, с трудом сдерживаясь, чтобы не вытереть её о джинсы. — Что за человек? Какой характер, предпочтения?

— Красивая, — он смотрел мне в глаза. — Умная. Строгая такая. Неприступная. Хочу что‑то, что её растопит.

О, господи. Только не это.

На секунду я поймала его взгляд — в нём мелькнуло что-то хищное, но тут же сменилось маской учтивости. Интересно, сколько женщин уже сломалось под этим «обаянием»?

— Пройдёмте в левое крыло. Там у нас более камерные работы, для личных коллекций.

Он шёл следом. Слишком близко. Я чувствовала запах его парфюма — дорогого, но резкого. Ноты бергамота и кожи, но под ними — что-то едкое, химическое. Как дешёвый одеколон, замаскированный роскошью.

— Вот, посмотрите, — я остановилась у небольшого полотна с изображением пионов. — Очень нежная работа. Художница писала её в период влюблённости, это чувствуется по мазкам.

Он даже не смотрел на картину.

— Камилла, — его рука легла мне на поясницу. — Я не за пионами пришёл.

Глава 2

В семь вечера я заперла галерею одна.

Катя умчалась первой, на встречу, от которой пахло дорогим парфюмом и пустыми обещаниями. Я осталась — подвести итоги дня, которые сводились к колонкам цифр и призрачному ощущению порядка.

Я любила эту тишину — выхолощенную, музейную. Любила запах древесного лака, старого холста и пыли, которую так тщательно сметают с витрин. Любила, как угасающий мартовский свет пробивался сквозь высокие окна и красил позолоту на рамах в болезненно-медовый цвет.

Искусство было тихой гаванью.

Местом, где всё оставалось на своих местах, особенно когда реальность грозила рассыпаться.

В половине восьмого запищал телефон.

Отец.

Мы не говорили неделю — холодное перемирие, наш стандартный режим. Связь, скрепленная равнодушием и ежемесячными переводами.

Я подняла трубку, натянув на лицо привычную, ничего не значащую улыбку.

— Привет! Ты как? Я как раз отчёты доделываю, через час буду…

— Мила, — его голос… Он прозвучал так, будто его вырвали вместе с корнями. Дребезжащий. Надломленный. — Доченька… беги.

— Что?

— Они нашли меня, — он хрипел, словно давился собственным языком. — Я думал, что всё закрыл, но они… они пришли за мной. Беги, Камилла! Не домой! Беги из города, из страны, спрячьс…

Грохот. Крик, короткий и обрывистый, как лопнувшая струна.

Потом — мертвая тишина, которую рассекали только короткие, равнодушные гудки.

Я знала, о ком он. Месяц назад один из папиных потрепанных жизнью компаньонов прошипел мне на ухо в душном банкетном зале: «Твой старик влип. Связался с теми, кто не прощает. С теми, чьи счета оплачиваются не деньгами». Тогда я фыркнула, смахнув его слова, как назойливую мошку.

Теперь эта фраза ударила в висок тяжелым, тупым колоколом.

Я уставилась на экран. Набрала его номер снова.

— Абонент временно недоступен.

Еще раз. Пальцы скользили по стеклу, холодные и непослушные.

— Абонент временно недоступен.

Сердце забилось где-то под самым горлом, дико и неровно, отдаваясь глухой болью в висках. Ладони стали липкими, дыхание спуталось в комок.

Внезапно огромный зал галереи показался не убежищем, а ловушкой. Тишина здесь была не мирной, а выжидающей. Гул люминесцентных ламп резал слух, а ритмичное капанье воды из недозавернутого крана в подсобке отмеряло секунды, как метроном перед казнью.

Я подошла к парадной двери, чтобы проверить замок. На автомате. Руки дрожали так, что ключи выдали нервную, сбивчивую трель.

И тут, будто ведомая чьей-то невидимой рукой, я подняла глаза.

За стеклом, на промозглой набережной, стоял человек.

Он стоял так, будто только и ждал этого момента — нашей встречи взглядов.

Длинное черное пальто трепал резкий ветер с реки, плечи были неправдоподобно широкими на фоне грязно-свинцового неба, темные волосы падали на лоб беспорядочными прядями.

Расстояние было приличным, метров тридцать, не меньше, но его глаза я видела с пугающей, гиперреалистичной четкостью, будто между нами не было ни стекла, ни улицы, ни этой мерзкой мартовской крупы, прилипшей к витрине.

Он смотрел на меня.

Не как на случайную девушку за стеклом. Не как на возможную клиентку.

Он смотрел так, как смотрят на вещь, которую уже мысленно прибрали к рукам, — бездушно, пристально, с леденящей концентрацией. Даже отсюда, сквозь все эти барьеры, я чувствовала этот взгляд на коже — тяжелым, осязаемым давлением.

Секунда. Две. Три.

Он сделал шаг вперед.

Сердце провалилось в пустоту, а затем взметнулось бешеным, паническим галопом, гоня по жилам ледяной ужас вместо крови. Я отпрянула на шаг, потом еще, но не могла оторваться от этой фигуры.

Он не двигался дальше. Просто стоял и наблюдал, как удав, уже ощутивший первый трепет добычи под челюстью.

И тогда во мне что-то щелкнуло — сработал низменный, животный инстинкт, заглушивший разум. Тело вспомнило не слова отца, а сам звук его голоса — этот сдавленный, предсмертный хрип.

Я рванула с места. Каблуки застучали по полированному бетону, высекая истеричную дробь — черт, черт, надо было надеть кроссовки! — я влетела в подсобку, сгребла со стола сумку, снесла на пути стул, нащупала в темноте ручку черного хода. Ключи — твою мать, ключи! — дрожащими, одеревеневшими пальцами вставила в скважину, выкрутила и вывалилась в сырой, продуваемый двор.

Под ногами хлюпала слякоть, туфли мгновенно наполнились ледяной водой. В голове, поверх гула паники, завелась идиотская, язвительная мысль: «Вот и все, Камилла. Нашла приключений. Как всегда».

Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку изнутри. В ушах стоял вой ветра, смешанный с собственным прерывистым дыханием.

В глухом переулке, пахнущем мокрым кирпичом и гнилью, можно было на секунду забыть обо всем — о страхе, о холоде, о том, что в панике я забыла и куртку, и здравый смысл.