Икона

¤

Приглушенная свеча озарила тесную каморку. Илона Ефимова сидела на маленькой койке, на которой вместо матраса лежало несколько одеял. Подушка была ещё влажной после вчерашней стирки; слишком сыро, чтобы вещи нормально сушились. На накренившейся тумбе, возле свечи, лежала старенькая библия. Пыль витала в воздухе комьями. Раскаленный воск побежал по подсвечнику, капая на тумбу.
Илона, сомкнув руки у морщинистого лица, не переставала читать молитву. Напротив неё, на бетонной стене, висела Остробрамская икона Божией Матери. Золотые вставки давно выцвели, а остроугольный нимб потускнел с годами. Илоне эта икона досталась от её наставницы, которую прошлой зимой нашли замерзшую в колодце: бедная женщина не смогла поднять тяжелое ведро своими хрупкими руками и провалилась.
Открыв голубые глаза, женщина протёрла намокший лоб и взглянула на Богоматерь, лицо той выражало умиротворенную холодность. Затем Илона потушила огонь и увидела лунный свет, пробивающийся через треснувшие вставни.

— Знаешь, не нужно было мне всё это, лучше бы я осталась с семьёй, – с тяжестью в груди произнесла она, обращаясь к иконе. – Не будь я здесь всё случилось бы по-другому. Может, и Алла осталась бы жива...

На секунду воцарилась тишина. Морозный пар исходил из груди Илоны. Снаружи, видимо, начиналась метель. Женщина сжалась; несколько ряс, надетых одна на другую, не согревали.

— Ты осуждаешь меня, понимаешь, что я заслужила это всё. Умела бы говорить, тоже молча слушала, не открывая свой вечно ясный взор.

Белый свет пропал. Облака закрыли луну. В комнате стало тесно от холода, пыли, спертого воздуха и темноты.
Илона судорожно отдернула с шеи воротник, который замыкался тугой, мокрой петлёй. Прерывисто дыша, она снова заговорила.

— Тогда я тоже останусь немногословной... Так холодно и сыро, я будто сама в этом колодце.

Илона легла на кровать со скрипом и повернулась к другой стене. Согреться не удавалось, холод пронизывал кости. Стальные прутья чувствовались через одеяло. Ещё немного, и они кольями стали бы впиваться в спину. Поерзав, сама не зная сколько времени, она встала с кровати. В затылок ударила боль. Илона обернулась на Богоматерь, на минуту ей показалось, что та открыла глаза, но икона оставалась всё такой же непоколебимой.

— У меня начинается бред... Всё, хватит!

Илона подняла грязную тряпку с половицы и накрыла лик иконы. Спать совсем не хотелось. В комнате стало холоднее, ноги начало сводить. Боль в затылке усилилась и переросла в раскалённые иглы. Илона стала беспорядочно ходить из одного угла комнаты в другой, ударяясь о кровать. Окоченели и пальцы.

— Безумие! Отче наш...

Женщина запрокинула голову. Холод настолько обжигал кожу, что становилось горячо. Пот проступил на лбу. К голове прихлынул жар. Илона споткнулась о табурет в углу комнаты. Она рухнула на него, пытаясь сорвать промокшие от пота рясы. Очертания предметов в темноте стали растворяться в одно целое ничто. Илона прижалась затылком к холодному углу и испустила несколько тяжёлых выдохов. Наконец тело женщины перестало корячиться в агонии и обмякло.

Ночь всё так же стояла в окне, моментами подглядывая за каморкой монастыря лунным взором.
Вьюга прекратилась, груды снега засияли серебром.
Всё вокруг затихло. Где-то недалеко закаркали вороны.
В темноте комнаты послышались жадные вздохи. Илона открыла глаза. Боль в затылке вместе с бураном унялись, горячка сошла со всеми каплями пота. Очертания комнаты ясно предстали глазу.
Недоумевая, она начала стягивать с себя слои одежды. В комнате заметно потеплело, как в погребе у мужа летом.

Илона легко наклонилась под кровать, где располагался её деревянный ящик с вещами, и надела на себя две сухие рясы.
"Странно всё это..." – подумала она и нервно прикусила свой палец, не рассчитав силу. Из-под ногтя полилась тоненькая алая струйка, которая устремилась к недавно зажившим шрамам на запястье.
Убедившись в реальности происходящего, Илона отряхнулась и достала из ящика длинную церковную свечу. Потом нащупала на дне зажигалку и пачку сигарет. Тёплый свет прикоснулся к лицу женщины. Она обернулась и подошла к комоду, находившемуся возле выхода. На нём располагались несколько цветных лампадок, медный подсвечник и большой осколок треснувшего зеркала, висевшего рядом. Илона положила свечу на подсвечник и взглянула на себя через осколок. Большое количество морщин оттенялось на свету, высохшие кривые губы были опущены, мешки под глазами казались всё синее, а кожа приобрела нездоровый зелёно-серый цвет. Кудрявые блондинистые волосы выглядели неухоженно от пота и отсутствия воды зимою.
— Выгляжу я куда старше сорока, — разочарованно произнесла Илона.
Через несколько секунд комната наполнится дымом тлеющей сигареты. Горький запах, въевшийся в стены год назад, станет ещё острее.
— Ave Maria, gratia plena, — с болью в груди произнесла Илона, глубоко затянувшись.

На следующий день проверяющая монастыря, упитанная с румяными щеками женщина, будет, зазывая монахинь на утреннюю службу, обходить комнаты и заглянет в самую дальнюю. После протяжных стуков отворится дверь. Сигаретный смрад ударит ей в голову, и она, зажав пальцами нос, увидит, что комната пуста. Постель с рисунками розовых цветочков застелена, рясы на ней аккуратно сложены. На стене остался прямоугольный след, окружённый слоем пыли. Кто-то забрал икону и навсегда ушёл из монастыря. Поднялось довольно яркое солнце. Ясное утро полноценно взошло на горизонт. За окном началось первое воскресенье весны.