Илона на шпильках

Глава 1

Всем привет!

Фухххх… Сегодня у меня какой-то сумасшедший день, впрочем, как и всегда! Но сегодня я превзошла саму себя, то ли Водолей зашёл не в тот дом, то ли бури магнитные… Короче, я сбежала с собственной свадьбы! Ой, я же вам забыла представиться, всё тороплюсь, бегу!

Меня зовут Илона Белозёрова. Мне тридцать четыре года, молодые, конечно, уже наступают на мои пятки, но я ещё ого-го, да и пусть попробуют только догнать матёрую тётку на шпильках, правда, тут и там всё поскрипывает, надо внести в расписание поход к остеопату, хотя, когда мне?! У меня, итак, столько дел, столько дел. Мне тридцать четыре года, но я до сих пор в активном поиске, нет, не возлюбленного, а себя, своего места под солнцем и призвания в этой жизни. Эх, когда уже закончатся мои поиски и приключения?!

Я сбежала с собственной свадьбы. Подумать только?! А ведь всё так романтично начиналось у нас с Валиком, ох, надо было уже тогда подумать, что от мужчины, который себя именует неизменно сладко-воздушным «Валиииик», да именно нараспев, ничего хорошего ждать не придётся. Но, когда тебя встречают дома с дорожкой из лепестков роз или кормят как маленькую с ложечки мороженым… Ммммм… Чувствуешь себя героиней мелодрамы, где всенепременно тебя ждёт Happy End. А если задуматься, то End-то — это конец. Вот никогда мне не нравилась иностранная речь, видимо, не зря. Получается, что все мелодрамы заканчиваются концом счастья, во дела! А мы их сидим, смотрим одну за другой, сопереживаем героиням мыльных опер и мечтаем, что в жизни когда-нибудь у нас будет также. Да больно надо! В жизни, я вам скажу, сюжеты порой куда круче бывают.

Мы познакомились с Валиком в переполненном автобусе, когда я продавила ему ногу своей шпилькой белых кожаных осенних сапожек. Согласна, совершенно неромантичное знакомство. И дабы, искупить вину, я пригласила Валика на кофе, заодно и согрелись с ним, переждали, пока дождик временно закончится. Импозантный, статный мужчина оказался продавцом авто, и, разумеется, мог заговорить, разговорить и умаслить кого угодно. И я не стала исключением, тут же попав под его чары. Ещё бы! Светло-русый блондин с редким сочетанием карих глаз, чуть выше среднего, с худым, но подтянутым телом, я по сравнению с ним выглядела милой лошадкой средней упитанности. Валик много, чем интересовался, его тянуло на выставки, концерты, прогулки на теплоходе, в парки. Он словно любознательный малыш бежал туда и сюда, занимался тем и этим, и поначалу меня этим умилял и забавлял, с ним и без того моя необузданная тяга к приключениям и поискам заиграла новыми красками. Но со временем «вечный мальчик» начал тётушку на шпильках утомлять. Как-то я отказалась идти с ним на какой-то перфоманс художников, и что за слово такое, так Валик надул обиженно губки, демонстративно хлопнул дверью, пошёл на свой перфоманс и выключил телефон. Я, конечно, будучи влюблённой звонила ему раз, другой, третий, а потом спокойно себе уснула. Проснулась около трёх ночи и подумала с тоской: «А стоит тогда за него замуж выходить, если я и без него могу обойтись?». Но я отогнала ту мысль, точно непрошенную гостью, потому что, когда тебе чуточку за тридцать, у тебя местами есть апельсиновая корочка на давно не юном теле, да и в кошельке то густо, а то пусто, ты не разбрасываешься женихами, а вцепляешься в них мёртвой хваткой. К тому же Валик по современным меркам был стоящим вариантом: умён, красив, успешен, его имя не покидало доску почёта «Лучших менеджеров по продажам авто», своя квартира, пусть и однушка, а с этими его стремлениями побывать везде и всюду, повидать всё и сразу, можно и смириться. Так думала я...точнее уговаривала себя, держась за придуманный образ героя нашего времени. Но ничто не вечно под луной. И сегодня, когда я зацепилась шпилькой серебристых босоножек за шлейф своего умопомрачительного серого с голубым отливом свадебного платья и полетела с лестницы в ЗАГСе, а мама меня предупреждала, но когда я слушала маму? Полетела? Так собрала пару ступенек, мне не привыкать, я бывалая набивать себе шишки в прямом и переносном смысле, опыт ведь — тоже шишки, из которых, к сожалению, весьма редко распускаются цветы. И вот распласталась я, отнюдь, не с грациозностью лебедя, а скорее подстреленной гусыни, смотрю в пролёт между этажами, а там…

— Ваааалик, сладенький, и далась тебе эта свадьба? — говорит наш предполагаемый свадебный регистратор, покусывая моего жениха за ухо и томно вздыхая.

— Рыбонька, ну я же говорил, мне нужна официальная жена, это сулит перспективы карьерного роста. Ну любит наш главный семейных. Ты ведь замуж не хочешь? — мурлычет мой...герой из мелодрамы...и трогает, трогает своими шаловливыми ручками...и до чего же худые, и это руки взрослого мужика? И куда я только смотрела?

— На кой мне замуж, Валичка, я пока не нагулялась, хочу всё успеть попробовать, да и штампом едины не становятся. — регистраторша хватает Валика за...его упругую попку...вот ведь...невоспитанная девочка, мало её в детстве пороли, нельзя трогать чужое. А чужое ли? А мой ли вообще тогда Валик?

— Да? А чем же становятся? — Валик щупает регистраторшу за...стоп, это уже переходит границы дозволенного, пытаюсь собрать свои конечности воедино и встать, но получается слабо, будто теперь я — не гусыня, а упавшая корова на льду.

— Разнообразным, качественным сексом, Валюша, ты разве не знал?

— Знал, но хотел это услышать от тебя, ты меня так заводишь.

Я наконец-то встаю, обретаю равновесие, смотрю на порванный шлейф платья, подумываю о том, чтобы Валику шпилькой заехать прямо...в причинное место, чтобы разнообразить их с регистраторшей досуг, но грациозно, медленно спускаюсь по лестнице, покидаю ЗАГС и ловлю такси. Ничего, Вааааалик, у меня такое хлёсткое слово, что тебе всё обязательно вернётся, ты не стоишь того, чтобы об тебя шпильки ломать.

Вот вы скажите, куда направится любая нормальная сбежавшая невеста? Это, конечно, в целом ненормально, но, если опустить нормы морали и дань обществу, то ситуация заурядная. Мне кажется, женщины в такой ситуации отправляются к подруге, в бар, клуб или ресторан, чтобы напиться и разрыдаться, и жалеть, жалеть себя любимую с кучей комплексов и постоянными попытками стать увереннее в себе, или едут домой резать совместные фотографии с любимым...точно, фотографии же теперь все на телефоне, и повырезать-то нечего, а жаль...меня бы это успокоило. А я не придумала ничего лучше, чем поехать на работу. Увидев меня в таком...сногсшибательном виде, шеф потерял на мгновение дар речи.

Глава 2

Я прохожу мимо соседнего зала, кажется, там преподают актёрское мастерство, но мне оно не надо. В мою светлую головушку взбрела занимательнейшая мысль — пойти на курсы ораторского мастерства. Все мои «Я», аплодируя стоя, низко кланяются и говорят: «Спасибо тебе, детство, за травмы, спасибо!».

Дело в том, что я навсегда запомнила своё первое детское выступление на публике, точнее отсутствие оного. Мне исполнилось три годика, эх, прекрасный возраст, пора первой влюблённости...мой одногруппник в детском саду Семён или просто Сёмка, мы с ним по-детски целуемся за беседкой…а дальше дружно идём в актовый зал, там у нас «Весенний праздник», звучит пение птиц, я выхожу на середину, открываю рот, чтобы начать читать стихотворение «Снег теперь уже не тот» и вижу, как этот...ну гад же...Сёмка обнимает Ирку...ту, которая ходит с короткими волосами, как у мальчика, и называет из зависти меня лохматой ведьмой, потому что мне мама всегда из моей копны светлых волос заплетает красотищу. Я пытаюсь вымолвить хоть слово, но напрочь забываю...стих Самуила Маршака, бледнея и краснея. Зал злорадных детишек заливается оглушающим хохотом, мне кажется, что громче всех смеётся Семён, крепче прижимая к себе Иру. Я убегаю из актового зала в слезах и начинаю истерично икать. Мамины уговоры и попытки воспитателей меня успокоить ещё больше меня распаляют, и я реву сильнее, и истеричнее икаю, после чего заявляю маме и держу своё слово, что никогда не буду петь, читать стихи, как бы она меня не просила, вот при всей своей к ней любви не буду и всё тут. В детском саду было терпимо, меня не трогали и не травмировали, зато я с присущей мне детской философией рисовала жёлтые круги, синие квадраты, серьёзных угловатых, разноцветных дядь и тёть не хуже Казимира Малевича и постоянно что-то сочиняла, писала, пыталась улучшить и изменить, возможно, поэтому и стала директором по развитию.

Ах, да, я вам не сказала! Меня зовут Илона Белозёрова. Мне тридцать четыре года. Я занимаю пост директора по развитию в одном научном журнале. Мои часики тикают, годы идут да так быстро, будто я марафон бегу на шпильках, аж вся запыхалась и ноги стёрла, а в спину продолжают дышать молодые, но им...всё равно до меня далеко. Я своё не упущу и не отдам, зубами, когтями и шпильками вцеплюсь, поэтому и продолжаю с большим энтузиазмом активно искать, нет, не возлюбленного, а себя, своё место под солнцем и призвание в этой жизни, потому что не хочу только и делать, что развивать, развивать журнал и жить от зарплаты до зарплаты, скрещивая пальцы, чтобы научное издание, кое пока ценит мои труды, мозги и амбиции, не закрыли, ибо многих уже поглотили глянцы покрупнее да порасторопнее, да и кризисы разные нынче, того гляди, и зацепят.

Эххх… Пока предавалась воспоминаниям, разволновалась, хорошо, что у меня новая водостойкая тушь, и двери в моём кабинете, затемнённые, не видно, как я пустила слезу...ладно...расплакалась, посыпалась, расклеилась. Я — девочка — мне можно и побыть слабой. А ещё я хочу на ручки, и чтобы кормили мороженым с ложечки как маленькую. А вообще надо бы внести в расписание поход к психологу, хотя, когда мне?! У меня, итак, столько дел, столько дел. И часики тикают, и снег уже не тот, прямо как в том стихотворении, что я забыла на «Весеннем празднике» в три года, но при этом почему-то помню его сегодня, будучи взрослой тёткой:

Снег теперь уже не тот –
Потемнел он в поле,
На озёрах треснул лёд,
Будто раскололи.
Облака бегут быстрей,
Небо стало выше,
Зачирикал воробей
Веселей на крыше.
Всё чернее с каждым днём
Стёжки и дорожки…

Вот вроде детский...стишок...а мораль-то взрослая. Треснул лёд — так это про наши разбитые сердца, что раскололись то ли от неразделённой любви, то ли от предательства, да много от чего. И вот плывут эти льдинки по течению судьбы, прибиваются друг к другу и отталкиваются, пока не соединятся со своей отколотой льдинкой в одно целое. Всё чернее с каждым днём — дорога жизни и правда стала уже, а свет впереди будто брезжит всё дальше и дальше, а нас на дороге всё больше и больше, и мы расталкиваем друг друга локтями, пыхтим, раздуваем ноздри, лишь бы самим не сойти с дистанции и добежать до едва уловимого лучика счастья. Только думается мне, может, наивно, конечно, что вместе, я даже не говорю про вдвоём, это было бы слишком слезливо с моей стороны, вместе добежать, дойти, доплыть до света, там, где стёжки и дорожки счастливее, веселее, быстрее и проще. Как говорится: «Один в поле не воин».

Что-то я увлеклась, так, с чего мы начали? Ах да, я пошла на курсы ораторского мастерства, потому что до сих мне трудно выступать перед публикой, а по работе это приходится делать часто. Мало того, что я забываю подготовленную речь, так и истерично икаю...да, да, да...по-прежнему. А реклама курсов гарантировала, что я уже после первого занятия начну ораторствовать, что не остановить, вот и повелась. Но увиденное в зале актёрского мастерства меня остановило, заворожило и…

Им по незнанью эта боль смешна.

Но что за блеск я вижу на балконе?

Там брезжит свет. Джульетта, ты как день!

Стань у окна, убей луну соседством;

Она и так от зависти больна,

Что ты ее затмила белизною.

Я всмотрелась в лицо Ромео. О, Боги, вот это мужчина. Удостоила Джульетту оценивающим взглядом...юная красотка...ничего не скажешь, у меня язык не повернётся гадость сказать, хотя хотелось. А когда «актриса» заговорила, я вовсе почувствовала себя...дамой не первой свежести, у меня никогда не получалось столь трепетно, сладостно и музыкально говорить. Мой голос — та ещё труба, горн, который в лагерях обычно детей будит, что они со страху подскакивают на кроватях. Правда, я умею говорить весьма и очень сексуально, особенно, когда спокойна или обнажена...в постели можно соблазнительно открывать рот по-разному, например, беседуя о погоде.

Глава 3

Вот уже две недели я веду себя как паинька с тех пор, как произошла история с этим...оратором. То ли Костик на меня так повлиял, приструнив моего внутреннего бесёнка, то ли я не на шутку испугалась тогда. В любом случае я прилежно работаю, работаю, вон даже подготовила план чудо-модернизации нашего журнала, чему шеф, разумеется, несказанно обрадовался, правда смерил меня настороженным взглядом.

— В чём подвох?

— Константин Аркадьевич, ты о чём?

— Странно всё это, ведёшь себя чисто ангел, ещё чуть-чуть и у тебя нимб засветится, ей Богу. Мне готовиться к самому худшему?

— Шеф, не утрируй пожалуйста и не драматизируй. Может, я одумалась?

— Илона, не может...прости, но не может.

— Я настолько безнадёжна?

— Нет, дорогая, просто ты...ты — Илона Белозёрова, и этим всё сказано.

— Да, я — Илона Белозёрова, звучит гордо, только почему-то из твоих уст это...какой-то сомнительный комплимент.

— Не пристало тебе сидеть на месте, спокойно работать, никуда не бежать, ничего не искать. Илона, я тебя такой смиренной, наверное, никогда и не видел, поэтому в шоке. А план занимательный, я передам в работу отделу продаж и маркетингу.

— Хоть план вам понравился, Аркадьевич. А я?

— Что ты?

— Нравлюсь такая...смиренная?

— Илона, во-первых, ты мне и не должна нравиться, что за вопросы такие? Во-вторых, главное, чтобы тебе с самой собой было комфортно.

И вот, когда шеф сказал про внутренний комфорт, я поняла, что мне плохо, мне некомфортно, меня словно что-то разрывает изнутри. Я чувствую себя как потухший вулкан, который вот-вот выльется наружу и всё на своём пути снесёт и сожжёт лавой. Потухшие вулканы тем и опаснее действующих, что не знаешь, чего от них ожидать, когда они выйдут из состояния покоя и рванут так, что мама не горюй и спасайся, кто может. Надо было исправлять ситуацию, и я отправилась в торговый центр через дорогу от офиса, где закупалась своими обувочками на шпилечках.

Стоило мне подойти к любимому магазину обуви и аксессуаров, как...наши взгляды встретились, внизу живота запорхали бабочки, и я поняла, что влюбилась, и это любовь с первого взгляда.

Я продолжаю завороженно смотреть сквозь стеклянную витрину, а там… Нет, не мужчина моей мечты, если вы о нём подумали. Там на витрине стоят они — туфли из последней коллекции Rubeus Milano — сиреневые атласные переливающиеся туфли с острым носом на шпильке с ажурной пряжкой, инкрустированной разноцветными кристаллами и перламутровыми бусинами. И эти туфли стоят как три мои зарплаты.

Я делаю попытку отойти от магазина, но туфли мечты меня словно притягивают магнитом обратно. Решаю зайти узнать, будут ли на них...скидки...когда-нибудь, пусть они уже из моды выйдут...мне именно их не хватает в моей коллекции.

— Скидка? На Rubeus Milano? — презрительный взгляд «элитного» консультанта испепеляет меня, и я ни с чем плетусь к выходу, сгорая со стыда и матерясь последними словами, вот тебе и ангелочек со светящимся нимбом.

Я в растерянности стою рядом с магазином, не упуская из виду свои туфли, и судорожно прикидываю, где можно взять на них деньги. Нет, я буду не я, если не куплю эти...Rubeus Milano без скидки. Попросить взаймы у Константина Аркадьевича? Он, конечно, не откажет, одолжит, но...потом я о себе такого наслушаюсь! Не смиренная Илона — будет самым скромным эпитетом от него. Кредит в банке? Ага, там такие процентные ставки, что в итоге получится, я будто две пары туфель купила, а на деле-то будет одна. Мама? Эх, они там с Виолкой сами еле крутятся, сестрица моя тем более в том «прекрасном» возрасте, когда ей надо быть не хуже других, и одеваться-обуваться во всё самое модное-премодное, а это нынче накладно, по себе знаю, потому и помогаю временами своим любимым девочкам денежкой по возможности. Остаётся, остаётся...ничего у меня не остаётся, не придумывается.

Я разворачиваюсь и уныло плетусь подальше от магазина, где сквозь стекло с любовью мне во след смотрят туфли мечты, но меня останавливает приятный мужской голос.

— Девушка, погодите, остановитесь пожалуйста!

Девушка? Хм… Приятно слышать в свой адрес «девушка», когда тебе 34 года. Я выпрямляю спину и поворачиваюсь на голос, одаривая любопытной улыбкой подбежавшего и запыхавшегося очаровательного молодого человека...лет на 10 моложе меня...с копной вьющихся рыжих волос и милыми веснушками.

— Вы мне?

— Вам. Хорошо, вы не убежали далеко, и я успел.

— Зачем же вы бежали за мной, прелестный незнакомец?

Я вхожу в роль опытной, взрослой соблазнительницы, время от времени для подзарядки необходимо флиртовать и выпускать на волю свои феромончики. Похоже, юноша не привык к прямому обороту и явным комплиментам в свой адрес. Потому что его лицо багровеет, и он начинает нервно облизывать пересохшие губы.

— Я… Эм… Вы же… Вам же понравились те сиреневые туфли Rubeus Milano? Я правильно услышал?

— Правильно. Но у меня нет столько денег на...туфли. Хотя они того стоят, но я увы — не жена рокфеллера. — говорю опять же прямо, честно и перестаю флиртовать с мальчишкой. И что от меня надо этому юнцу в костюме придворного лакея?

— Есть вариант их приобрести почти даром.

— Конечно, молодой человек, вариант остаться в оборванном платье и с тыквой вместо кареты есть всегда. А вы, видимо, моя Фея-крёстная?

— Я серьёзно. Вы можете на них у нас заработать.

— У вас это где? — я испытующе всматриваюсь в веснушчатого юношу.

— Гамлет Иванович Иванов — управляющий того магазина, куда вы только что заходили справиться о скидках на туфли.

Когда перед тобой...волшебник, готовый исполнить твоё заветное желание, да с таким сочетанием имени-фамилии и отчества...самое сложно сохранить самообладание, и даже бровью не повести, чтобы не заржать, что мне удаётся.

— Гамлет Иванович, приятно иметь дело с предприимчивыми людьми. Я — Илона Юрьевна Белозёрова. Так что там, с тем, чтобы заработать на туфли Rubeus Milano? — я учтиво подаю оторопевшему управляющему руку, крепко жму и серьёзно, многозначительно смотрю ему в глаза.

Глава 4

Первые полчаса полёта в самолёте я возмущённо кипела как чайник, который никак не снимут с плиты, и шипела, не стесняясь в выражениях, на Аркадьевича. Нет, это же надо было придумать лететь отдыхать со мной? А журналом кто руководить будет? А мне как искать страстную любовь в жаркой стране?

— Как мои дети будут без меня одни целую неделю, Костя? — я перешла на визг.

— У тебя появились дети? Что же ты раньше не сказала? Сейчас, — шеф подозвал стюардессу, — высадите женщину пожалуйста на ближайшей остановке, у неё дома дети остались некормленые. — стюардесса по имени София, жаль, не Жанна, а то бы я спела от души, изумлённо выгнула свои татуированные, массивные и объёмные брови, отчего я зашлась хохотом.

— Сожалею, но это невозможно, только в случае экстренной посадки самолёта. — на полном серьёзе выдала заученную фразу стюардесса, а я расхохоталась ещё сильнее, хватаясь за живот от смеха.

— София, это мы сожалеем, что вас побеспокоили. Простите моего брата, он забыл сегодня принять таблетки, у него неизлечимое психическое расстройство, всё время переживает за моих несуществующих детей.

— Понимаю вас, хорошего вам полёта. — София вернула бровям привычное положение и грациозно направилась вдоль рядов с пассажирами подальше от таких безумцев как мы.

— Костя, ты что творишь? Нас за такие шутку в дурку упекут! Я под детьми вообще-то подразумевала Аллочку и Никитку, ты же знаешь, что для меня они словно дети.

— А ты себя нормальной считаешь? 25-летних Аллу и Никиту принимаешь за несмышленых детей, сама их разбаловала. Да ты лишаешь своих помощников возможности принимать самостоятельные решения и нести за них потом самим, как взрослым, ответственность, не даёшь им себя никак проявить. Я только и слышу от этих двоих: «Как скажет Илоночка Юрьевна, так и сделаем», «Если Илоночка Юрьевна разрешит». Разрешит — не разрешит — устроила детский сад! — шеф укоризненно покачал головой, предательски усмехаясь.

— Пока ты не спросил, я свято веровала в собственную нормальность. И я просто забочусь об Алле и Никите, не готовы они пока к вольному плаванию, опыта не хватает, ты же сам это прекрасно видишь. На душе приятно потеплело от этого милого «Илоночка Юрьевна», я всегда таю, когда мои помощники так ко мне обращаются, они вкладывают в обращение какой-то почти детский восторг и очаровательное благоговение.

— Вижу, что ты им шагу ступить без себя не даёшь, кислород перекрываешь. Они с тобой никакого опыта и не получат, мать-ехидна.

— Это кто ехидна, Костя?! — я схватилась за журнал о путешествиях, что висел в спинке кресла передо мной.

— Вот зря я тебя вызволил, надо было тебе посидеть в тюрьме подольше, а то не все бесы из тебя вышли. — шеф перехватывает мою руку с поднятым над ним журналом и зычно ржёт надо мной.

— Не в тюрьме, а в камере предварительного заключения.

— Сути это не меняет, преступница Белозёрова.

— Лавряшин, остановись, пока не поздно, — я подняла вверх свои ноги, угрожая острыми шпильками босоножек, — я — нормальная и не преступница никакая.

— Блажен, кто верует, Белозёрова. Но после истории с твоими золотыми башмачками мне ты про свою нормальность и честность перед законом можешь не заикаться. — нагло ухмельнулся Костя.

— Лавряшин, ты меня для чего спас, чтобы потом припоминать до конца наших дней и смеяться надо мной?

— Ооооо, Илона, — шеф поднёс мою руку к своим губам и мягко поцеловал, — «наших дней», какая чудесная оговорка по Фрейду. Всё-таки я тебе нравлюсь.

— Иди ты! Ты на фига со мной попёрся? Как я теперь с кем-нибудь познакомлюсь? Ты же мне всех потенциальных женихов распугаешь, они будут думать, что я занята. — я возмущенно толкнула Костю, что он чуть не свалился с кресла, а на нас тут же шикнула какая-то тучная дама в нелепой жёлтой панамке в оранжевых цветочках, перешедшая в дамский клуб тех, кому под или за 50, видимо, с прилагающимися к возрасту приливами и отливами, обмахивалась веером, несмотря на прохладу в салоне самолёта и шикарную систему климат-контроля.

— Не переживай, твой умалишённый брат будет обходить тебя десятой дорогой, и ты не упустишь своего заморского принца.

— Ха-ха-ха, — продолжала парировать я, — да не нужен мне принц, тем более заморский.

— Хм, — шеф заинтригованно посмотрел на меня...нет, внутрь меня...туда, где запылал снова пожар, а я захотела отнять веер у климактерической тётки в панамке, — и кто же нужен Илоне Белозёровой — блондинке на шпильках 34 лет?

— Вот мог быть ради приличия не напоминать мне о возрасте, — я отвернулась к иллюминатору.

— Не мог, подтрунивать над тобой — сплошное удовольствие для меня.

— Ах, ты ж, — я замахнулась на Костю рукой, но он её сразу перехватил и положил себе на грудь...к сердцу.

Тук-тук-тук-тук-тук, мне показалось, что я слышу ритмичное биение сердца шефа. Внизу живота пожар распалялся сильнее и сильнее, впору было правда прыгать с самолёта, чтобы остудить свой пыл и необъяснимые ощущения, которые я испытала, глядя на Аркадьевича.

— Слышишь, до чего ты меня довела, Илонка? Раскричалась она, разбушевалась, а у меня приступ тахикардии.

— Костичка, миленький, прости, — я разволновалась, завертев головой в поисках стюардессы Софии, — я не хотела, я так больше не буду.

— Где-то я уже это слышал, не знаешь, где и от кого? — шеф улыбнулся одними глазами, по-доброму поцеловал мою руку и вернул её мне. — Выдохни, не надо никого звать на помощь, просто давай спокойно отдохнём и весело проведём время как старые друзья. Если вдруг кого-то заприметишь, и я начну тебе мешать, то скажешь, и я уйду в тень, обещаю не отсвечивать. — Остаток полёта мы провели с Костей в тишине, я успокоилась и незаметно уснула, примостившись уютно на плече шефа.

Не будет он отсвечивать?! Он и не отсвечивал. Всё вообще в Греции произошло с точностью до наоборот. Это мне пришлось уйти в тень. Вы только подумайте?! Этот старый скромник, рядом с которым я за 3 года не видела НИ ОДНОЙ ЖЕНЩИНЫ, подцепил в автобусе от аэропорта до отеля какую-то молодуху. Силиконовую долину подцепил! Кобель старый! Короче, на этот раз отпуск и приключения пошли не по сценарию Илоны Белозёровой. Всё просто пошло не так.

Глава 5

Москва встречает меня промозглым ветром, я в полусонном, почти бессознательном состоянии бреду по аэропорту, ловлю такси, что готово содрать с меня три шкуры, хотя до моего дома ехать всего полчаса. Можно было и своими ножками потопать, конечно, да на метро в кои-то веки прокатиться, но желания мёрзнуть нет, выражаясь современным чуждым мне языком, «от слова совсем». Силушки меня покинули вместе с рассудком за день до окончания отпуска на Крите.

Кажется, я вам уже говорила, что мой шеф признался мне в любви. За этим признанием вроде как должна была зазвучать медленная, приторная до противного, пробивающая на слезу музыка про любовь и прочую мишуру, графический редактор просто обязан был бы пустить всплывающие изображения сердечек, купидонов или на худой конец голубей, на фоне этого романтического великолепия я должна бы была томно прошептать, вздымая возбужденную грудь: «Костя, я тоже тебя люблю», мы бы с шефом слились в чувственном страстно-нежном поцелуе, поверх нашего разгоряченного соития бы пустили титры и в конце бы красовалась приписка The End или Happy End, но… Я не люблю слезливо-сопливые, надуманные мелодрамы. Я не люблю слова End, потому что это конец. И тем более я не люблю эти БЫ, из которых не растут грибы.

Вы спросите, что же случилось на Крите в номере моего отеля, после признания моего шефа мне в любви, когда розовые мишки моих пижамных трусиков утопали во влажности моего возбуждения? Ох, сколько всего МОЕГО, да?! Иногда хочется что-нибудь себе прихватизировать, например, шефа, и чтобы он был ТОЛЬКО МОИМ, ЛЮБЯЩИМ и… Я могла бы вам соврать, приукрасить и сказать, что всё было волшебно, у меня просто звёзды посыпались из глаз от удовольствия, и стонали мы с Константином Аркадьевичем, постанывали в унисон, и сердца наши мелодично бились в такт. Но мне тридцать четыре года, я уже — БОЛЬШАЯ девочка, к чему мне вам пыль в глаза пускать? Да и мама меня ЧЕСТНОЙ девочкой воспитала...зачем-то, зачем только, когда вокруг все врут? Тот же шеф, который увы и ах, и у, и еть даааааалеко не мой. Так вот, когда наши с Костей губы встретились, и я услышала заветное признание, и по идее, по-хорошему должна была ответить ему взаимностью, у него столь резко зазвонил телефон, что мы оба вздрогнули и отстранились друг от друга. Телефон замолчал не сразу, поэтому я успела чуть остыть и напрячься отчего-то. Костя навис снова надо мной, во мне возродилось влечение, но звонок мобильного снова нас прервал. Что за...вторжение в пространство нашего с шефом довольствия?! Абонент недоступен, перезвоните позже. У нас тут как бы это...авиарежим, у нас турбулентность взаимного притяжения. Телефон Кости замолчал второй раз, и я сама подтянула его на себя, целуя за щетинистый подбородок. Но, когда звонок раздался в третий раз, я не выдержала.

— Ответь уже, Лавряшин.

— Такой момент прервали. — обиженно протянул шеф.

— Видишь, как твой телефон надрывается, видать тебя кто-то очень хочет, прямо терпежу не хватает. — сказать, что я испытывала недовольство, ничего не сказать, ибо момент и правда прервали, и меня остудили, отрезвили, и я уже смотрела на Костю свежим, незамыленным...не шибко влюблённым взглядом, пелена опьянения сошла с моих голубых глаз.

Шеф вытащил из шорт свой мобильный, и я увидела на экране высветившееся: «Жена».

В смысле ЖЕНА? Не БЫВШАЯ? Не по имени...кстати, а как её зовут? Я как-то раньше особо не интересовалась личной жизнью Аркадьевича. Да почему ЖЕНА-то?!

— Да, дорогая. — ответил Костя бывшей жене с такой интонацией...будто они и не разводились с ней. А я, деревенея и высыхая, точно выброшенная морем на берег и потерявшая своего дельфина дельфиниха продолжила незыблемо лежать под шефом. — Я вылетаю первым рейсом, ни о чём не волнуйся. Я с тобой. Мы вместе.

Endец! Как теперь это развидеть и расслышать, и забыть? «Мы вместе»? «Я с тобой»?» «Дорогая»? «Жена»? Слишком много на меня одну ЕСЛИ, НО, БЫ и услышанного…за гранью понимания моего разума. Нелепица! Илона Юрьевна, вы попали в какую-то несуразную ситуацию.

Я во все глаза смотрела на Костю, наблюдала, как он быстрым движением слез с меня, с кровати, нерешительно остановился посередине спальни напротив меня, отводя свой взгляд.

— Я должен уйти, потом всё объясню. — его голос зазвучал остро и отчужденно, будто он отрезал себя от меня, не оставляя нам не единого шанса на воссоединение, по крайней мере так слышалось мне. Но ведь мы чаще слышим то, что хотим слышать, а не то, что нам говорят на деле.

— Ты же сказал, что рейсов до Москвы нет. — я напомнила шефу его же слова, вальяжно улёгшись на бок.

— Я тебя обманул.

— Опять? Который раз за отпуск? Не замечала за тобой, Лавряшин, маниакальной склонности ко лжи. — я улыбнулась против воли, чтобы шеф не увидел и тени моего огорчения, смущения и подавленности, накрывших меня с головой похлеще любого цунами.

— Давай в Москве поговорим. И я всё тебе объясню.

— Лётной вам погоды, Константин Аркадьевич.

— И всё?

— Мне больше нечего вам сказать, дорогой шеф. Идите. Вас там ждут. — я прикинулась равнодушной и отстраненной. Костя постоял с минуту, глядя на меня выжидательно, не знаю, что он хотел, чтобы я сделала или сказала. Бросилась ему на шею с объятьями и истошным криком: «Остановись, любимый»? Или запустила в него туфлёй, пригвоздив шпилькой к стене, ревя: «Endец, шеф, какой мы похерили момент… Нет, ты просрал момент, я-то была готовая, лежала, плавилась и вот-вот с моих губ бы сорвалось ответное признание». Но… Всё хорошо, что хорошо кончается, а в нашем случае и не началось, слава Богу. Вот не зря ты, Белозёрова, сомневалась, не хотела затевать разговор с шефом по душам. А, если бы ты Косте призналась...ух бы ситуация усложнилась и накалилась. А так...вы оба можете сделать вид, что ничего не произошло. А что произошло? А где? На Крите? Нет, не слышали. Что говорите? Так то был момент страсти, либиииидо разбушевалось. Какая любовь? Нет, мимо не пробегала, посмотрите в другой стороне...там, где ЖЕНА ждёт не дождётся.

Глава 6

— С вас 2700. — водитель такси будто выносит мне приговор с противным на слух акцентом. 2700! Грабёж средь бела дня! Да где этот кошелёк?! И когда уже для женской сумочки изобретут навигатор? Фух, нашла. Ааааааааааааа! Где мои деньги и банковские карты?! Внутри меня всё холодеет, и, не оттого что за окном дождь и пронизывающий Московский ветер, а потому что мой кошелёк пуст. — Дамочка, вы платить собираетесь? А то сейчас за ожидание сверху накапает. Тоже мне нашёл «дамочку», хам!

— Я...эмммм...понимаете...со мной такое впервые...у меня украли деньги.

— Это ваши проблемы. Нечего мне заливать здесь, думаете, вы самая умная? Поумнее вас бывали, чего я только не наслушался.

— Но я правду говорю. Я что, похожа на какую-то мошенницу?

— Видок у вас так себе.

— Вот спасибо. Вы не очень-то вежливы.

— Дамочка, мне некогда церемониться, меня другие заказы ждут. Что с оплатой?

— Ничего. Хотите оплату, сидите и ждите, сейчас домой поднимусь, возьму деньги и вернусь к вам.

— Какой у вас номер квартиры?

— Это вам ещё зачем? — я нервно сглотнула, у меня и так дикая паника из-за пропажи денег, а тут вдобавок водитель прицепился.

— Чтобы вы не кинули меня. 10 минут жду вас в машине, не вернётесь, поднимусь к вам сам. Уяснили? — пригрозил мне водитель, и я занервничала сильнее. Молча вышла из машины и процокала по грязным лужам в своих бежевых сапожках, собирая шпильками осенние листья и натягивая выше воротник золотистого приталенного плаща.

Я и предположить не могла, что мне придётся прибегнуть к особым мерам — влезть в шкатулку с «нз», моим неприкосновенным запасом на крайний случай. Вот тебе и крайний случай, вот тебе и Endец, Белозёрова. Когда и кто тебя обчистил то?! Только этого мне не хватало. По правде говоря, вернувшись в Москву я не до конца успокоилась после того...как меня одну оставил шеф. Я уговаривала себя забыть его, забыть отпуск, забыть Альбину, но получалось слабо, ибо каждый раз всё моё женское существо представляло Костю и мысленно подавалось его ласкам, губы вытягивались для поцелуя, грудь твердела и жаждала прикосновений крепких, горячих мужских рук. Я 1000 раз про себя и вслух посылала Аркадьевича к чёрту, затем 2000 раз находила ему оправдания, после 5000 раз заклинала забыть Его. И вот...теперь я осталась без копейки денег и без возлюбленного шефа. Господи, дай мне сил не сойти с ума в этом безумном мире, полном чудес!

— 2700? — водитель недовольно скривился.

— А вы сколько хотели?

— 3000 меня бы вполне устроили с учётом компенсации.

— Я же вам сказала, что меня обокрали.

— 300 рублей зажмотила, все вы — Москвичи жадные, тьфу. — водитель восточной внешности сплюнул в окно и дал по газам, окатив изрядно меня из лужи и запачкав плащ. Теперь придётся плащ застирывать, а у него такая капризная ткань...это только через химчистку, а там сдерут побольше, чем 2700. Что такое не везёт, и как с этим бороться. Скоро я стану методическим пособием о том, как вляпываться в истории, выпутываться из них и бороться с невезением.

Я снова открыла шкатулку с «нз» — негусто. Много скопить у меня не получилось...у меня в принципе копить не получалось, ведь вокруг столько всего красивого, интересного, заманчивого, что хочется купить, одеть, обуть и съесть, да и коммуналка растёт и проезд на общественном транспорте, лишь заработная плата не индексируется что-то. А, может, простить шефа и потребовать у него повышения в качестве моральной компенсации за испорченный отпуск? Нет, я не такая...стою и жду трамвая. Никогда не хотела зависеть от мужика. Это всё здорово, наверное, выйти замуж за богатенького дядечку и жить поживать, не думая, где взять деньги на прокладки, туфельки и продукты, да по заграничным курортам разъезжать. Но, по мне, все эти богатеи — явление временное, и его несметные богатства сегодня есть, а завтра нет, и в любви сегодня он тебе признаётся, одевает тебя и обувает, а завтра найдёт себе куколку помоложе. Нет, мне определённо жилось бы попроще, если бы я стооолько не думала. Но такая вот я — Илона Белозёрова — многостаночница мыслительного труда и многострадальщица. И такая вот я привыкла скромно рассчитывать на себя, звёзд с неба не хватая, да влюбляться не в тех. Эх! Если бы можно было влюбиться в богатого да доброго, и чтобы он меня любил долго-долго да по-настоящему. Да где это только такое видано? В мелодраме и только с пресловутым Happy End, куклой на капоте, белыми голубями, развевающейся по ветру фатой, слезливой музыкой и слащавым голосом за кадром: «И жили они долго и счастливо, и умерли в один день». Бррр! От «умерли в один день» меня передёрнуло, никогда не понимала сей приписки в конце, вроде только сошлись, начали жить долго и счастливо, и сразу про небеса обетованные. Всё в нашей жизни временно и относительно, а самое прекрасное особенно мимолетно, как, например, мой несостоявшийся курортный роман с шефом. У меня вообще в жизни всё какое-то несостоявшееся: свадьба, курортный роман… «нз». Но ничего! У меня есть много обуви на шпильках, а впереди брезжит свет едва уловимого лучика счастья, брезжит далеко-далеко и почти незримо, но брезжит, и я бегу, спотыкаясь, падая и снова непоколебимо вставая на две свои ноги, на этот свет, что брезжит впереди!

Я пересчитала «нз», должно было хватить с учетом экономии моих расточительных трат на хотелки-свистелки-шпильки-сопелки на неделю. А зарплата у меня ожидалась через три недели. Ах да, я позвонила в банки, картами коих обладала, и...мои счета оказались пусты. Почему я не заприметила пропажу денег и банковских карт из кошелька? Да потому что в отеле было всё включено...кроме романа с Костей. При мысли о шефе, сердце предательски щемило, а на глаза наворачивались слёзы. Чего лукавить? Я продолжала мечтать о нём, то ли...оттого что воистину влюбилась, то ли, оттого что потребность...сексуальная...не удовлетворилась, и мне пришлось после побега Кости помочь себе самой, ибо я хоть и подостыла тогда, но запал моего либидо никуда не пропал. В отеле было всё включено, и в кошелёк я не заглядывала, а смс-оповещение от банков я отключила, и...Григорий меня лихо обчистил, знатно споив. Да, тот самый...несостоявшийся ухажёр, командировочный Гефест, красавец со жгуче чёрными длинными волосами до плеч, иссини-голубыми глазами, чуть накаченным торсом, природно-белыми зубами, нижней пухлой губой и отвратительным характером! Мерзавец! А я-то думала, что же меня тогда унесло в дальние края небытия и беспамятства? Да Григорий сукин ты сын мне что-то подсыпал, а пока я была без сознания, обокрал. Молодец, Белозёрова, слетала на Крит! Отдохнула так отдохнула! Нет, Костя был прав: «Мозги у тебя на месте. А вот твоя *опа вечно ищет приключений и не бережёт тебя.». Но в этот раз я вообще ни разу была не при делах! Я всего-навсего хотела ОТДОХНУТЬ: понежиться на греческом песочке, поплавать в ласковом море, заняться любовью с Костей. Лавряшин, отпусти меня, уйди из моей светлой головушки. Я закончила страдать и причитать, и принялась судорожно соображать, что же делать, как же быть. Как говорится: «Не учите жить, помогите материально». Меня пронзила грешная мысль — позвонить и поплакаться шефу. Я так и представила, как он заботливо меня усаживает себе на колени, покачивает и нежно шепчет: «Детка, ни о чём не волнуйся. Я с тобой. Мы вместе.». Но...как бы я его не желала, а нежелание опозориться перед ним и потом выслушивать от него нравоучения, чувствовать себя обязанной ему и помиловать...было сильнее. Обратиться за помощью к маме — не представлялось возможным — у неё Виолка с полным набором строптивого подростка: танцульки, одежульки и прочее. Вон последний раз вытребовала ремонт в комнате, видите ли, ей стыдно подруг в гости привести. Транжира малолетняя! Илона Юрьевна, вспомните себя в том прекрасном возрасте! Вам Виола никого не напоминает? Напоминает, но мои аппетиты скромнее были, к тому же я понимала, каким трудом мамочке достаются деньги, поэтому уже в пятнадцать начала работать — раздавала листовки. Сам себя не похвалишь, никто не похвалит, Белозёрова. Что тогда, что сейчас наша маман не гребла деньги лопатой, на жизнь-то им хватало, да и я помогала по мере возможности, но сестрица росла, а вместе с ней росли её запросы, а вместе с запросами её закадычных модных-народных-блатных-хороводных друзей запросы Виолы возрастали троекратно, ведь она «не могла быть хуже других». Выпендрёжница малолетняя и манипуляторша! Я по-доброму даже завидовала сестре, она так играючи вила из других верёвки, чётко знала, чего хотела, и добивалась своего любыми мыслимыми и немыслимыми способами. Не то, что ты, Илоночка, рохля тридцати четырёх лет отроду, всё мыкаешься, выискиваешь, переминаешься со шпильки на шпильку, выпрашиваешь толику счастья для себя словно милостыню да влюбляешься на свою голову. Вон Виола — не понравилась однокласснику, на *ер его послала, ославила ещё перед девчонками и «подцепила себе самого классного парня в школе». А ты не смогла сорокапятилетнего разведённого шефа уломать и в постель уложить, флейтистка недоделанная. Зато я — оптимистка! На этом и держусь!

Глава 7

Я пошла на встречу с шефом в полной боевой готовности: не накрасилась, оставив природно-синеватые круги под глазами, заплела косу, что делала, кажется, последний раз, когда училась в институте, и надела на себя серо-голубую водолазку с тёмными потёртыми джинсами, и даже отказалась от обуви на шпильке, отдала предпочтение кроссовкам. Вы спросите, для чего сей маскарад? Да, чтобы Костя поверил, что мне и правда лучше не светиться в офисе, а поработать дома и привести себя в порядок...в Божеский вид. Но моё преображение произвело обратный эффект.

— Какая ты сегодня красивая, Илона! — Костя привстал со своего кресла и воззрился восторженно на меня. Красивая?! Подождите минутку...красивая?! Я не ослышалась? Костик, ты на Крите перегрелся? Или ты подлизываешься и готовишь благодатную почву, чтобы выяснить отношения?

— И вам доброе утро, Константин Аркадьевич. — вяло поздоровалась я с шефом, игнорируя «комплимент».

— Аркадьевич? Мы вернулись к официальному общению? — разочарованно заметил шеф.

— Мы и не уходили от него, а в стенах вашего кабинета так и вовсе нам не стоит фамильярничать.

— Я ей говорю, что она красивая. А она не хочет фамильярничать. — Костя рассердился и взъерошил себе волосы.

— Да где я красивая-то, в каком месте? Я себя утром видела в зеркале, мной только ворон пугать на огороде можно.

— Везде красивая, во всех местах. Я к сожалению, правда, пока не все места видел, — шеф мечтательно окинул меня взглядом сверху вниз, — но мы это исправим и наверстаем упущенную в отпуске возможность, да, Илона Юрьевна?

— Нет, Аркадьевич, не исправим, не наверстаем, и не увидите вы более ничегошеньки. Ваш поезд ту-ту ушёл безвозвратно. — вынесла я шефу приговор и протянула лист с заявлением на перевод.

— Это что, — Лавряшин взял у меня лист дрожащими руками, — заявление на увольнение?

— Нет...пока что, но я подумаю над вашим предложением, могу в принципе и сейчас новое заявление написать.

Брови шефа поползли вверх и сошлись угрюмо на переносице. Он перечитал моё «сочинение на вольную тему», взглянул на меня, затем снова на лист с заявлением, потом нервно затряс им и прохрипел.

— Что за...Endец ты тут понаписала, Белозёрова?!

— Константин Аркадьевич, не выражайтесь пожалуйста, вам не идёт. — еле сдержала я улыбку, забавляясь, как заразила своими словечками шефа.

— Поговори мне ещё. Знаешь, что?! — Костя втянул воздух носом, выдохнул через рот и ослабил свой дорогущий, брендовый галстук. Галстуки были страстью Лавряшина, как для меня туфли на шпильках. Мы бы гармонично смотрелись вместе: элегантный Костик в галстуке и я прелестная на шпильках!Илона Юрьевна, вас вызывает Земля, вернитесь со своего Небосклона несбыточных грёз. Илона Юрьевна, приём, как слышно?

— Что? Лавряшин, подпиши заявление, и разойдёмся.

— С кем поведёшься, от того и наберёшься. И я это, — шеф порвал моё заявление и выбросил в урну под столом, — не подпишу. Ишь удумала — удалённую работу ей подавай. У нас только начались отношения, всё налаживаться стало, а ты сбежать собралась?

— Стоп. Давайте по порядку. Во-первых, у нас ничего не начиналось, а, ежели вам так привиделось, то оно закончилось позавчера, когда вы пересели на другой отъезжающий скорый поезд до своей дражайшей супруги. Во-вторых, удалённая работа — не прихоть, а желание поправить здоровье и восстановиться после отпуска. Вы с вашей наблюдательностью могли бы заметить, что я неважно выгляжу, поскольку мне не здоровится.

— Хм, — шеф усиленно анализировал мои слова, меняясь в лице, то хмурясь, то злясь, то становясь задумчиво-туманным, — не здоровится? А мне действительно ты сегодня нравишься как никогда. Такая естественная, беззащитная, домашняя...и родная, моя любимая детка. — Костя в одно мгновение оказался рядом со мной, дёргая игриво за косу и ловя мой смущённый взгляд, что я напрасно отводила от него. Беззащитная, Лавряшин, ты прав! Я сейчас очень нуждаюсь в защите от ТЕБЯ, шеф-искуситель! И вроде мы не на Крите, и за окном Московская слякоть, и небо затянуто серыми осенними тучами, а мне жарко...рядом с Костей...и я теряюсь под его пронзительным взглядом, не зная, как себя вести, и что говорить, словно юная школьница. Илона Юрьевна, Земля вызывает, как слышно? Ответьте, приём. Белозёрова, тётя ты Мотя, тебе тридцать четыре года, веди себя соответственно. А соответственно это как? Кстати, а правда, вот как себя надо вести в тридцать четыре года? У кого-нибудь есть методичка или обучающее приложение, где бы в красках, тезисно, с примерами и задачами со * для последующего самостоятельного решения и проверки выученного материала, рассказывали и показывали, как себя надо вести, когда тебе за тридцать?

— Премного вас благодарю, конечно, уважаемый Константин Аркадьевич. Но приберегите свои пафосные речи для другой, а мне будьте любезны подписать заявление.

— А если так? — Костя поцеловал меня в висок и провёл ладонью по моей шее. Я дёрнулась рефлекторно, а он...победно заулыбался.

— Без рук пожалуйста. — я отошла от шефа на безопасное расстояние.

— И без поцелуев? — съязвил он в ответ.

— Тем более без поцелуев. Вы супругу целуйте, а посторонних, чужих тётенек трогать не надо.

— Чужих тётенек? Илона! Ой, насмешила! — шеф истерично заржал.

— Ничего смешного. Подпиши мне заявление, и я пойду работать.

— Илончик, Илоночка, — он сделал подступ ко мне, а я отступила назад...и отступала, пока не упёрлась о стену. Костя поставил свои руки на стену по бокам от меня, а я совсем растерялась. Лавряшин, что за игры в кошки-мышки! Не наигрался в отпуске? Мало меня извёл?! Да тебе нравится издеваться надо мной!

— Лавряшин, сам не работаешь и другим не даёшь, заканчивай давай свои...подростково-пубертатные манипуляции.

— Вот сейчас обидно было. — промямлил он, обиженно надувая губы и приближаясь ко мне, явно собираясь поцеловать.

Глава 8

Я ощутила мягкость хлопковой пижамы, невесть откуда-то взявшейся на мне. Моё тело как-то тяжело-расслабленно лежало...где-то...и будто не принадлежало мне. В голове, точно сдавленной тугим обручем, эхом отдавались голоса. Один голос определённо принадлежал Косте, а второй… Быть не может? Альбина?! Белозёрова, крепись, походу, белогривые лошадки унесли тебя куда-то далеко за облака, раз голоса пошли мерещиться. И тело само не своё и не твоё. Я не я, и лошадь не моя!

— Я умерла и попала в ад? — прозвучал слабо и неестественно мой голос.

— А ты в рай хотела? Так вроде только вернулись с райского бережка. — женский голос не намекал, а явно мне говорил: «Это я — та самая силиконовая долина!». В голове словно молотом по наковальне отбивали мысль одну за другой, отчего в ушах невыносимо звенело. Откуда здесь Альбина? Или...Костя мне сначала клянётся в любви, а потом приводит к этой...флейтистке-рекламе пластического хирурга? Он извращенец или как это...фетишист? И почему меня всю ломит и ломает? И куда меня принесла нелёгкая? И вообще кто той лошадкой погонял?!

— Изыди, прошу. — простонала я, трогая рукой своё лицо и силясь открыть слипшиеся веки.

— Э-нет, голубушка, давай-ка приходи в себя, и тогда я изыду. А пока ты под моим неусыпным надзором, Илонушка.

— Что за Илонушка? — меня покоробило от знакомого приторно-воздушного голоска Альбины, но я таки открыла глаза, и… Это что ещё? Нет, это кто такое? А где...наращенные межбровья, волосы и ногтищи? Почему голос Альбины есть, а силиконовой долины нет? Подмена?! Чужой?! Я умерла и воскресла?! Лошадка?!

— А как мне тебя величать? Ты же мне теперь сестрица Илонушка да возлюбленная братца моего Костюшки. — ласково пропели чуть менее накаченные губы, чем были на Крите.

— Какой братец? А где губы? А где ногти? А где… Фух, грудь на месте. Кто вы, и почему говорите голосом Альбины? — я не верила своим глазам. Передо мной крутилось нечто в мятной футболке с короткими медово-каштановыми, сбившимися волосами в салатово-голубых широких брюках и участливо смотрело на меня серо-зелёными прямо как у Аркадьевича глазами. Оно не накрашено? У него...неё свои коротко стриженные, аккуратные ногти, покрытые бесцветным лаком. На нём...ней нет макияжа. НЕТ МАКИЯЖА?!

— Константин, она задаёт чересчур много вопросов, я не справлюсь с ней одна. Подсоби уж, всё-таки зазноба твоя. А моё дело — капельницы ей ставить. — обратилось нечто к...шефу, который тут же подоспел и уставился на меня, с аппетитом жуя яблоко. Сочное яблоко, которое стекало по руке Кости и манило меня, пробуждая во мне отнюдь не аппетит и вызывая...иной голод...и жажду.

— Ты пришла в себя, детка? — я замолчала, завороженно разглядывая своего искусителя с сочащимся яблоком. — Илона?

— А? Что? — я попробовала подняться с...дивана, на котором уже как-то лежала после спасения шефом меня от Влада-оратора, но мою руку пронзила острая боль в области сгиба локтя, откуда торчала игла капельницы. — Это что за Endец во мне? А это кто? И почему я у тебя дома?

— Я посмотрю, пациент скорее жив, чем, — Костя не договорил, поперхнувшись яблоком, — согласен, неудачная шутка. Аркадьевич закашлялся, а нечто постучало его по спине и пробурчало.

— Давай теперь тебя спасать будем, мало мне...твоей искательницы приключений.

— Все-то меня то и дело спасают, я погляжу. Прямо шагу ступить нельзя, сразу обступают спасатели. — раздраженно пробубнила я, закрывая осоловелые веки.

— Ээээ? Белозёрова? — шеф потрепал меня по ноге. — Ты опять в бессознанку собралась? Мы тебя и так еле оттуда вытащили.

— Кто вас просил напрягаться и вытаскивать мою увесистую тушку из бессознанки? Может, мне в ней хорошо было.

— Ты так и будешь мне припоминать эту неудачную шутку про тушку?

— Константин Аркадьевич, подпишите моё заявление, и я вам ничего припоминать не буду. Представляете, как отдохнёт ваш слух за три недели от моего зудения, сопения и шипения?

— Илона! Я надеялся, ты несла эту чушь про удалённую работу в бреду, потому что тебе не здоровилось. А ты продолжаешь сходить с ума сама и сводить меня.

— Вот и отпусти меня, старче, на удалённую работу. — я схватилась свободной от капельницы рукой за голову, потирая пульсирующий от боли висок.

— Как скажешь. Альбина присмотрит за тобой, пока ты у меня поправляешь здоровье. — саркастично согласился Костя, а у меня широко распахнулись глаза, и даже будто прорезался третий глаз и нервно задёргался при этом.

— Ты чего удумал, Аркадьевич? Какое у тебя? Я на это не подписывалась! — я сдёрнула с себя иглу капельницы и ойкнула от боли.

— Илона, блин, — нечто, напоминающее Альбину, устремилось ко мне, — что ты как ребёнок, ей-Богу?! Так ведь нельзя. Надо аккуратно было снять катетер, попросила бы меня помочь.

— Лежи смирно, Белозёрова. Чего всполошилась? — Костя строго пригрозил мне указательным пальцем и проследил за манипуляциями псевдо-Альбины надо мной.

— Чего всполошилась? А чего мне не полошиться? Ты меня без спроса зачем-то увёз в своё логово, ставишь мне тут с...этой неизвестной с голосом Альбины...какие-то непонятные капельницы, и предлагаешь лежать смирно? Да, счас и через «з»!

— Это всего лишь капельница от стресса и усталости с витаминами и минералами. А это, — шеф указал рукой на нечто, — Альбина — моя сестра.

— И медсестра, к тому же. — добавила мало обнадеживающе Альбина.

— Какая сестра-медсестра? — встала я с кровати и тут же осела.

— Сестра — единоутробная, медсестра — опытная, с хорошими рекомендациями и лёгкой рукой. — ответила Альбина.

— Боже, вы издеваетесь надо мной.

— И в мыслях не было издеваться над тобой, Илонушка. — Альбина села рядом и погладила меня по руке.

— Не называй меня так, — дёрнулась я.

— Хорошо, не буду. — пожала плечами сестрица Кости. — Ты потеряла сознание у брата в офисе. Скорая сказала, что у тебя переутомление на фоне стресса, давление упало чуток. Но мы тебя покапаем пару дней ещё, ты поспишь, поешь, успокоишься и будешь как новая.

Глава 9

Со стороны могло показаться, что мы «любовничаем» с шефом, но на деле меня вымотал наш очередной, бессмысленный разговор, прямо-таки утомил. Лавряшин, и что у тебя за маниакальная любовь к разговорам? Любая бы другая на моём месте пищала, возможно, от восторга: «Какой мужик, какой мужик! Такую аферу провернул ради меня, чтобы вызвать во мне ревность. Ай-да Костя! Ай-да молодец!». Я же думала менее восторженно, а вскрывшаяся правда про отпуск не прибавила мне энтузиазма. Ай-да Костя. Ай да эгоист, который подумал в первую очередь о себе, а не обо мне. Вместо того, чтобы проявить свои чувства ко мне, он пытался вызвать...вызволить мои к нему. А где ухаживания, скажите-ка мне, девочки? Где цветочки-конфетки и романтика отпуска? Сплошные намёки на постель! Эх, Белозёрова, такой облом! И ведь красиво стелил: «Да, люблю, как умею! Хочешь всех сотрудников соберу и признаюсь тебе в чувствах снова.». Но любить можно и картошку. А мужчина для меня — это не про слова, а про поступки. Мои силы и желание дальше препираться словесно с Лавряшиным были на исходе, и тут раздался спасительный телефонный звонок. Мне поступил звонок с неизвестного номера, которые я обычно игнорирую, но что-то свыше, видимо, заставило меня ответить.

— Да.

— Привет. Узнала? — мужской виноватый голос показался мне знакомым.

— Привет. Нет. Богатым будешь. — пошутила я, а Костя, стоявший рядом, весь напрягся.

— Не буду, проверено. Но счастливее я определённо стану, если ты согласишься со мной поужинать. Мы как-то скомкано расстались на Крите.

Меня, конечно, сразу осенило после слов про Крит и «скомканное расставание», что позвонил Григорий. Но… Надо быть полным...невменько, чтобы звонить той, которую ты напоил, обчистил и бросил. Или у Григория этот...синдром, когда преступник проникся симпатией к жертве? Илона Юрьевна, а сходи-ка на ужин, развейся. Брать с тебя больше нечего. По крайней мере в отличие от Кости Григорий не напирает и не склоняет тебя к стонам и ролевым играм, а предлагает провести время цивилизованно.

— Я согласна.

— Так сразу. — удивился мой горе-воздыхатель.

— Ой, а надо было паузу взять и подумать?

— Да нет, просто я думал...ты сразу откажешь, потому что я тогда исчез и ничего тебе не объяснил.

— Знаешь, иногда объяснения излишни и утомляют. — я выразительно взглянула на пыхтящего недовольно Аркадьевича.

— Я рад, что ты адекватно реагируешь, Афродита. — благодарно сказал Григорий. — За тобой заехать?

— Пожалуй, да, Гефест. В 20:00? Адрес пришлю сообщением.

— Отлично. С нетерпением жду нашей встречи

Я сбросила звонок и принялась судорожно думать, в чём бы пойти на ужин, напрочь позабыв, что из-за этого Гриши осталась без копейки денег. Но мне как-то надо было сменить обстановку и общество, и хоть какое-то время не видеть Костю. Я должна была осмыслить произошедшее, разобраться со своими чувствами к шефу и попытаться понять его...действия и слова.

— Тебе нужен постельный режим, Илона. Ты не до конца восстановилась и никуда не пойдёшь. — сказал Лавряшин начальственным тоном, будто отдал мне приказ.

— Ооо, Константин Аркадьевич пожаловал. Здравствуйте, шеф.

— Илона?! Если ты сама не понимаешь, что ведёшь себя безответственно, то я обязан тебе указать на это и воспрепятствовать твоим необдуманным поступкам.

— Зато ты у нас ответственный. И поступки у тебя все продуманные и спланированные, после которых у твоей сестры губы, травмированные, а я под капельницей лежу.

— Это издержки.

— Издержки чего, Лавряшин? Издержки бывают на производстве, но не в отношениях двоих. Двоих, заметь.

— Альбина лишь хотела мне помочь.

— Я помню — вызвать во мне ревность.

— А что такого?

— Да ничего такого...хорошего в том, чтобы заставить якобы возлюбленную страдать и экспериментировать с её чувствами. Ты мог для начала пригласить меня на ужин или в кино, как бы поухаживать за мной. Я — девушка, Лавряшин, если ты не заметил.

— Как Григорий пригласить на ужин?

— И ты мне ещё что-то говорил, что я слышу только себя. А ты меня слышишь? Да, Аркадьевич, ты меня поразил до глубины души.

— Илона, не корите брата, он давно не ухаживал за женщинами. — вклинилась в разговор Альбина, напрасно оправдывая Костю.

— Альбина, я и не корю. Я ухожу. Что касается моей дальнейшей работы в журнале — подумаю. А отношения наши, Константин, сошли на нет.

— Я посмотрю, как ты заговоришь, когда тебе опять понадобится моя помощь.

— А ты спишь и видишь, как придётся геройствовать. Сказок в детстве перечитал, где принцессы влюбляются сплошь в рыцарей. Так ты и не рыцарь вовсе. Рыцари, знаешь ли, принцесс каждый раз не попрекают тем, что они рыцари.

— Удивительно даже, как по-разному мы видим ситуацию, Илона. Что же, не смею задерживать тебя, принцесса, от драконов более спасать не буду, поищи себе другого рыцаря-альтруиста.

— И найду, Костя. — я пошла к выходу, принимая из рук Альбины свои вещи. — Спасибо за капельницы и за заботу, Альбина.

Ровно в 20:00 к моему подъезду подъехала серо-коричневая ауди, из которой галантно вышел Григорий в тёмно-синем пальто с высоким воротником, из которого виднелась васильковая рубашка, прямо под стать мне, поскольку я одела тёмно-синие брюки, расклешенные от колена, с нежно-голубым велюровым свитером. Я грациозно продефилировала к Грише, постукивая шпильками серебристых сапожек, прижимая к себе полы разлетающегося джинсового плаща.

— Прекрасно выглядишь...в одежде. — пошутил Григорий и покраснел от явного смущения. — Это тебе, — он протянул мне букет огромных, лиловых гладиолусов, чуть не склонивших меня к земле своей тяжестью.

— Благодарю. Вот это букетище. — Эхххх, не был бы ты преступником, я бы...может, и повелась на твой букетик. А так...надо быть на стороже. Один вон тоже был себе не уме. Чтоб тебе, Костя, икалось. А ты чего удумал, Григорий?

Глава 10

Зал окутал нас приятным, фруктово-цветочным ароматом. С потолка с причудливых, каскадных люстр свисали какие-то экзотические розовые цветы. Григорий подвёл меня к круглому столу с ниспадающей персиковой скатертью, будто чем-то подсвеченной изнутри, и усадил на бежевый стул с золотистыми резными ножками и спинкой, перевязанной розовым бантом. Мой кавалер почтенно сел напротив, и к нам сразу же подошёл молодой, загорелый официант в кипенно-белой рубашке с вырезом на груди и прямых чёрных брюках со стрелками. На золотистом бейджике красиво было выгравировано его имя: «Аристарх».

— Григорий Алексеевич, приветствую. Вам как обычно? — благоговейно обратился официант к Грише.

— Аристарх, здравствуй. Нет, сегодня я позволю сделать выбор за себя даме. — Гриша указал в мою сторону, и Аристарх выжидательно воззрился на меня. Что ещё за «Григорий Алексеевич» и «вам как обычно»? Гриша, Гришечка, Григорий, ты частый гость в «Колизее»? И что мне выбрать? От великолепного разнообразия меню у меня разбегаются глаза, а от цен...брови ползут неумолимо вверх. Цезарь, должно быть из самого Цезаря, раз стооооолько стоит.

— Могу порекомендовать вам медальоны из телятины в сливочном соусе с тушеными овощами и свежей зеленью. — вежливо обратился ко мне официант. Я вопросительно уставилась на Григория, не зная, какое принять решение. А он кивнул мне так, мол: «Соглашайся».

— Благодарю, Аристарх, и приму ваше предложение. — я любезно улыбнулась, продолжая разглядывать сказочное убранство ресторана. Я в своём свитере и брюках явно не вписывалась в «Колизей», чего нельзя было сказать о Григории. На нём идеально сидела атласная, васильковая рубашка с рукавами-фонариками, оттеняя загар и придавая иссини-голубым глазам синевы. Его длинные чёрные волосы, переливами спадали на плечи. А я таяла и теряла бдительность. Мне впервые очевидно расхотелось куда-то бежать на своих шпильках, чего-то искать, как-то и зачем-то суетиться, пытаться выглядеть привлекательнее и казаться успешнее, чем я есть на самом деле. Я вдруг почувствовала, что набегалась и хочу на время остановиться, и получить удовольствие от момента. Но! В тридцать четыре года крайне сложно перестроиться, выдохнуть, тормознуть и забыть про горький опыт и вечную гонку за молодостью, успехом и оставить свои извечные, тщетные поиски себя и своего места под солнцем.

— Расслабься. Ты и в мешке из-под картошки будешь выглядеть по-королевски. — Григорий накрыл мою руку своей мягкой, чуть тёплой ладонью, а я...подалась и соединила наши с ним пальцы рук.

— Чувствую себя не в своей тарелке. — не стала лукавить я.

— Привыкнешь со временем. К хорошему быстро привыкаешь.

— Скажешь тоже. Нечего мне к такому привыкать, — я завороженно окинула взглядом «Колизей», — это непозволительная роскошь для меня.

— Для тебя возможно, но твой будущий избранник должен быть в состоянии тебе это дать. Ты стоишь гораздо больше, чем ты думаешь.

— Что же ты тогда исчез по-английски? — непроизвольно задала я вопрос, который волновал меня куда больше, чем мои бесследно исчезнувшие несметные богатства.

— А как поживает Константин? — неожиданно спросил Григорий, и я растерялась.

— Эмм, нормально, наверное...не знаю. При чём здесь мой шеф?

— Просто к слову спросил. — Григорий как-то странно постучал пальцами рук по столу.

— Нет уж, сказал А — говори и Б. — я видела замешательство Гриши и понимала, что спросил про Костю он не просто так, и что-то мне подсказывало что мне не понравится истинная причина любопытства Григория...но лучше я узнаю правду, чем меня будет терзать неведение.

— Илона, не забивай свою очаровательную голову глупостями. Потанцуем? — мой кавалер встал со своего места и протянул мне уверенно руку, не давая опомниться и подумать. Вот, что значит: «Пришёл, увидел и победил». Не то...что некоторые: «Поговорим. Поревнуем.». Я беспрекословно поднялась, повинуясь порыву Гриши, и мы оказались с ним в центре зала...свет стал ещё более приглушенным в ресторане, зазвучала живая медленная музыка...виолончель, фортепиано. И никаких тебе флейт и стонов в 03:00. Всё цивилизованно, эстетично и...романтично. Совершенно бессознательно я сравнивала почему-то для себя поведение и отношение к себе со стороны Григория и Константина. И сравнение отнюдь было не в пользу моего шефа. Аркадьевич, ты — не мужик, а Птица-Говорун какая-то. Только, какого фига ты молчал, каждый раз, когда… А, кстати, когда и в какой момент, Лавряшин, в тебе взыграли ко мне чувства? Год назад, два или полгода? А чего же ты...олух...молчал? Почему не остановил меня, когда я собралась замуж за Ваааааалика? Может, прояви ты себя по-мужски, не было бы сейчас вот этого всего того с нами, и не сидела бы я с каким-то...Григорием Алексеевичем и не потягивала выдержанное, терпкое вино примерно одного со мной возраста. Что обиднее всего, так это то, что ты сорвался по первому зову к своей Лиле...бывшей, что записана у тебя в телефоне, как «Жена». Ты бы мог со мной закончить, довести дело до конца, начать наши отношения, а потом лететь на все четыре стороны, но нет же! Ты — наглец, безумец и глупец — оставил меня, сделав ручкой. Оставил Илоночку Белозёрову наедине с разбушевавшимся либиииидо, разрозненными чувствами, раздосадованными сомнениями и запустил мой многострадальный станок мыслительного труда. Ты ушёл и даже не позвонил потом. Неужели тебя не волновало, каково мне? Как я добралась до Москвы? Какое там?! Ты думал исключительно о себе любимом! И план свой дурацкий придумал себе в угоду. Твоя попытка вызвать во мне ревность была не что иное как желание потешить собственное эго. А я что? А я-то как к тебе отношусь? Что со мной? Что с тобой, Илона Юрьевна, наваждение, влюблённость, любовь, помутнение или привычка? Не уж то ты не можешь отличить первое от третьего, а второе от пятого и понять, что у тебя?

Как вы понимаете, пока мы с Григорием предавались плавному соитию тел в танце, мои мысли и душа были далеко-далеко...в другом месте и НИКАК! Грёбаный Endец я не могла перестать думать о Косте! Мысленные БЫ, ЕСЛИ и НО отплясывали галопом одна за другой в моей светлой головушке. И Гриша заметил мою отстранённость, предложив вернуться за стол.

Глава 11

Офис нашего научного журнала встретил меня непривычным шумом. Обычно, когда я приходила на работу, то ничего кроме цокота своих шпилек, резонирующего эхом по всему офису, не слышала. А тут…у них без меня прямо раздолье веселья. И музыка играет, и смех заливистый, и шутками-прибаутками они острят. И Аллочка с Никиткой в праздничных колпачках, обвешанные мишурой, воркуют. И… Мать моя женщина?! Я набираю в грудь побольше воздуха, задерживаю дыхание, делаю глубокий выдох через нос. Каждая малюсенькая клеточка моей и так разрозненной нервной системы мандражирует, трясётся и зловеще трепещет. Каждая мышца моего немолодого тельца цепенеет, зажимы в спине зажимаются, невольно вспоминаю, что хотела записаться к остеопату. Хотя, когда мне?! У меня же каждый день столько дел, столько дел, и приключения на меня сыплются как из рога изобилия! Я как надрывно натянутая струна, что по ощущениям, кажется, будто даже моя апельсиновая корочка натянулась от напряжения и сейчас лопнет, а меня разнесёт во все стороны от негодования. Открываю рот, и в воздухе зависает безмолвно мой вопрос. Словно каменное изваяние я неотрывно смотрю на это и не моргаю. Из ступора меня выводит озорной тоненький голосок Аллочки. Помощница радостно, чуть не виляя «хвостиком», подбежала ко мне и начала что-то тараторить про то, как они тут с Никиткой скучали по мне, как старались и много, плодотворно работали. Я не разобрала и не услышала и половины того, о чём с «щенячьим восторгом» мне вещала Аллочка, но по крайней мере я сдвинулась с места и ожила.

— Правда, здорово? Вы поглядите, какая красота! — помощница с восторгом захлопала в ладоши.

— Илоночка Юрьевна, вам нравится? — Никитка обратился ко мне, разделяя радость со своей возлюбленной.

— Ну-ка, цыц, дети мои. Чего вы разгалделись, расшумелись? — шикнула я на своих помощников и оглядела Костю на предмет галстука, чтобы его им придушить.

— Но, Илоночка Юрьевна, мы вас ждали! Мы вам рады! — хором заверещали Никита с Аллой, накинув на меня мишуру.

— Я вам тоже несказанно рада, но возвращайтесь на свои рабочие места, оставьте нас с Константином Аркадьевичем. Взрослым надо серьёзно поговорить.

Когда обиженные и понурые помощники исчезли из поля моего зрения, я гневно покосилась на шефа.

— Что за? — не закончила я вопрос, поскольку не смогла подобрать русских, цензурных слов, с языка рвались в бой сплошь матерные, а между ними междометья.

— Endeц? — довольно улыбнулся Костя.

— Константин Аркадьевич, что за выражения? — укорила я шефа, с любопытством взглянув на сие творение. От увиденного я, конечно, присвистнула, потеряла дар речи и напрочь забыла, зачем приехала в офис. А ведь я шла к Лавряшину в полной боевой готовности с жаждой поскандалить и проехаться шпилькой серебристых сапожек по причинно-следственному месту, которым Костя думал! Но меня ждал Предновогодний сюрприз!

— От вас набрался, Илоночка Юрьевна, — подмигнул мне Костя, игриво затанцевав.

Конечно, вали всё на серого! Весело тебе, Лавряшин?! Почуял, гад?! Подготовился к моему нашествию?!

Пока я продолжала мысленно выискивать среди ненормативного запаса своего лексикона менее бранные слова, этот шеф-искуситель-сказочник запел-завыл, отнюдь, не сказочно, а протяжно-режуще слух, что я зажала руками уши и поморщилась:

Теперь она, нарядная,

Hа праздник к нам пришла

И много, много радости

Детишкам принесла!

— Прекрати немедленно петь, ради всего святого, — процедила я сквозь зубы, жутко разозлившись на Костю, что начала на него злиться меньше.

Вы спросите, отчего же я злилась на Лавряшина? Вы спрашиваете, что я увидела посреди холла нашего научного журнала? А хотите узнать, что этот негодяй учудил???!!!

Костя в тот вечер на Крите, когда меня развезло до беспамятства, и, когда меня, якобы, ограбил Григорий, оставив без копейки денег… Так вот Костя...мой дорогой и уважаемый шеф...в тот вечер меня подпоил чем-то, Грише сказал, что я...да я — Илона Белозёрова...мать его...его невеста, в смысле невеста шефа, и что мы с ним готовимся к свадьбе. А ещё Григорий видел, как товарищ Аркадьевич копался в моём номере, в моей сумке, пока я дрыхла всей своей тушкой без задних ног. Я могла бы не поверить Григорию, да?! Могла! Но зачем ему...одному из богатейших, как выяснилось, людей Москвы, Генеральному директору помпезного ресторана «Колизей» было, во-первых, меня грабить, во-вторых, меня потом разыскивать, в-третьих, мне свистеть с три короба. А вот слова Лавряшина в последнее время я ох как не принимала на веру. Лжец! Стратег грёбаный! Искуситель фигов! Как ты мог обмануть, обидеть, обокрасть Илоночку?! На самом деле я поверила Григорию и потому, что всё это очень походило на Константина. Он же с самого начала, когда вызволил меня из-под стражи после истории с этими божественно прекрасными туфлями Rubeus Milano, когда после отправил меня добровольно-принудительно в отпуск и увязался в итоге со мной, когда развернул свои маски-шоу с Альбиной, когда после моего обморока увёз к себе на квартиру...добивался ОДНОГО! ЧТОБЫ Я БЫЛА ТОЛЬКО С НИМ! ОСТАЛАСЬ У НЕГО! ПРИНАДЛЕЖАЛА ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ЕМУ И НЕ ДОСТАЛАСЬ НИКОМУ! Всё это были звенья одной цепи. Сначала шеф меня спасал, спасал, усмирял мою бдительность, усиливал моё к нему доверие, затем вызывал у меня чувство вины (за мои проступки и очередные приключения), заметьте, чувство вины с благоговейной благодарностью перед ним, а это, скажу я вам, гремучая смесь чувств, опасная, разъедающая мою душу изнутри. После моей частичной моральной капитуляции и эмоциональной зависимости от Кости, он лихо, аккуратно и виртуозно избавлялся от конкурентов, свидетелей и разных элементов, типа других спасателей, заступников и воздыхателей на моём и нашем с ним жизненном пути. И в завершение ВСЕГО шеф лишил меня средств к существованию, будучи в курсе, что мне ничего не останется, кроме как побежать плакаться к нему, сверкая шпильками, и взывать с мольбой о помощи и с...чувством вины с благодарностью о спасении. Одного, мне кажется, не было в его плане — подорвать моё здоровье, хотя...с такой...о*уительной и удивительной фантазией, как у Кости, у него явно не всё в порядке с головой.

Глава 12

Вот никогда мне не нравилась иностранная речь. Но некоторые тамошние, забугорные слова действуют на меня магическим образом. Например, SALE.

Я мечтательно вглядываюсь вдаль через просторное окно в кабинете шефа и невольно улыбаюсь до ушей, предвкушая, как после нудного разговора с ним, в смысле с Костей, стремглав побегу туда, где меня ждёт распродажа новой коллекции туфель в моём любимом бутике через дорогу от офиса. Туфли! Много-много туфель на шпильках!

— Илона Юрьевна, вы меня вообще слушаете? — SALE! SALE! SALE! Эти слова эхом приглушают голос Кости, я совершенно не улавливаю сути того, что он от меня хочет.

— Даааа, — тяну я, продолжая завороженно смотреть на рекламный щит, вокруг которого волшебный ореол, — я внимательно слушаю вас, Константин Аркадьевич.

— Повтори.

— Что? — до моего затуманенного, мечтательного разума начинает доходить, что шеф что-то хочет или о чём-то спрашивает меня.

— Повтори, что я только что сказал, — строго требует Аркадьевич и при этом странно улыбается.

— Яяяя… Эмммм… — я судорожно смотрю на шефа, невинно хлопая глазками.

— А поподробнее, или это выжимка из моего монолога.

— Какого монолога? — я изрядно туплю, туфли эти с магическими SALE, да и Новогодние праздники не прошли даром, моя светлая головушка отдохнула на славу, напрочь забыв о работе, делах, дедлайнах и каком-то там развитии научного журнала. Я вдруг открыла для себя жизнь, полную красок, событий, впечатлений и преследующих меня и так приключений! Я поняла, что в последние годы не жила, а пахала как ломовая лошадь, подкованная шпильками. Вот, может, поэтому и рвалась столь резво замуж за Ваааааалика, повелась без раздумий на маньяка-оратора Влада, лишь бы скрасить свои серые будни в преддверии старости, ведь, где тридцать четыре года, там и климакс, как мне сказала терапевт, не за горами. А, когда, дело коснулось жареного…моих чувств к шефу и его чувств ко мне… И надо было сделать выбор, с кем провести Новый год! Я сделала оптимальный, безопасный и, возможно, самый глупый выбор в своей жизни…

— Моего монолога, Белозёрова, хотя я предполагал, что у нас с вами будет диалог. Но вы, судя по всему, не заинтересованы обсуждать со мной текущие рабочие вопросы и перспективы развития нашего журнала в наступившем году.

Константин Аркадьевич, как много умных слов, за что же вы так со мной? Аж голова заболела от переизбытка информации. И что за назидательный тон. Отчитал меня как школьницу. Эхххх, а счастье было так возможно! Интересно, с кем ты праздновал Новый год? А ты вспоминал, как наши языки сплетались жадно в горячем поцелуе? А рвался меня спасать от всех и вся? Или ты забыл свою детку окончательно и бесповоротно? Интересно, как поживает Альбина. Воодушевлённые размышления о заманчивой перспективе прикупить новые туфельки с баснословной, сказочной скидкой сменились другими, отнюдь, нерадужными, незваными и расшатывающими нервы. А год только начался! А у меня в душе полный Endец уже! Чтоб тебя, Лавряшин!

— Илона, — шеф набирает в грудь побольше воздуха и раздраженно выдыхает, — Юрьевна, вам совсем неинтересно, да? Может, снизойдёте до меня и вернётесь? Или вас не ждать?

— Откуда? — не понимаю я. Реально не понимаю! Туго соображаю! Спасите, помогите Илонушке восстановить связь разума с космосом и с этим миром, и с работой желательно.

— А я не знаю, где ты сегодня и с кем, будучи в моём кабинете. Белозёрова, приём-приём? — шеф щёлкает пальцами и ловит мой взгляд, пытается удержать, но я пугаюсь отчего-то, мне кажется, что он зол на меня за Новый год, поэтому непроизвольно перевожу взгляд на SALE! SALE! SALE! Лавряшин следит за направлением моей головы и убегающим от него взглядом и раскатисто, победоносно смеётся.

— Вот оно что. Конкуренты переманили?

— Константин, какие конкуренты? — я растерянно присаживаюсь на стул.

— Константин? — шеф сверлит ироничным взглядом во мне дыру, а на меня накатывает забытое желание, и я с сожалением признаю про себя, что соскучилась по Лавряшину...по своему искусителю и жалею, жалею, что не провела с ним Новый год.

— Мне жаль, — выпаливаю я и осекаюсь, — Аркадьевич, да, Константин Аркадьевич, я оговорилась.

— Зная тебя, Илонушка, могу с уверенностью сказать, что жаль тебе не оговорки по Фрейду. Не так ли, детка?

От блуждающего, голодного и хитрого взгляда Лавряшина по моему телу я краснею, бледнею и вжимаюсь в кожаный стул, вспоминая не к месту, как Костя прижимал меня к кровати в отеле. Но… Того, что было не вернуть, ибо я сделала свой безопасный выбор.

— Мне жаль, что я вас невнимательно слушала, шеф. Приношу вам свои искренние извинения. Отвлеклась.

— Категорически не верю в твои нелепые отговорки про «мне жаль», ты опять увиливаешь от взрослого разговора. Но более уговаривать тебя и настаивать на выяснении отношений, — шеф замолкает на секунду и становится отчужденным, — которых, собственно, и нет, я не собираюсь.

— То есть это была разовая акция? — кто-то дёргает меня за язык, а на лицо Кости возвращается довольная ухмылка.

— Понятия не имею, разовая у них акция или нет.

Чего?! Илона Юрьевна, или вы переотдыхали, или разучились с шефом разговаривать на одном языке. Но моя твою не понимать!

— У кого у них? Ты о чём?

— Наконец-то! Мы снова на ты, Илончик?

— Да, — я путаюсь в словах и в мыслях, и в чувствах, и в себе, — нет. У кого у них и какие акции? Я про другое у тебя...у вас спросила.

— Я тебе вон про те акции, — Лавряшин указывает рукой на рекламный щит, — со скидками в твоём любимом обувном бутике. А ты про что?

Нет, вы мне скажите?! Объясните, как ему удаётся каждый раз меня вывести, развести и обвести вокруг пальца, что я потом сгораю со стыда и продолжаю увы скучать и страдать по нему?! Илона Юрьевна, как ты только дожила до тридцати четырёх...без четверти тридцати пяти лет. Мамочки! Божечки! Сколько мне стукнет в этом году???!!! Только не мысли про возраст! У меня после Новогодних оливье с селёдочкой под шубкой да картошечкой, запечённой, с мясом по-французски апельсиновая корочка обострилась, и пузико отъелось. Так на меня ещё и старость удумала наступать!

Глава 13

Почти две недели мы соблюдали с шефом нейтралитет. У нас это неплохо получалось. Относительно неплохо, ибо по моему скромному разумению, всё в нашей жизни очень и очень относительно и неоднозначно. Лавряшин не лез ко мне со своими чувствами, оставив любые попытки сблизиться со мной, я убеждала себя, что ничего не чувствую в ответ. С виду мы были МОЛОДЦЫ, а на деле, я нет-нет да и ловила на себе голодный, молящий и полный безнадёжности взгляд. И от этой безнадёжности ох как страдала сама. Особенно по ночам мне не хватало шефа, я то и дело просыпалась вся влажнаясо вздымающейся, набухшей грудью и предательски затвердевшими сосками после очередного сна-наваждения, в котором мы с ним занимались любовью, то на берегу моря при сиянии луны, то у него в кабинете на столе с бумагами, то в его комфортном внедорожнике… А днём в офисе я сосредоточенно работала и занимала свою светлую голову глобальным, наболевшим вопросом: «Как же оживить наш пропахший нафталином и Богом забытый журнал?». Но стоило Косте появиться хоть на мгновение в поле моего зрения, как я мысленно вызывала себе сразу МЧС, скорую и пожарных. Мне требовались сиюминутно все спасатели Малибу. Потому что барометр моего сердца...моей любви к шефу...моего вожделения к этому мужчине показывал сверх максимума, что было опасно для жизни и здоровья...моего и окружающих меня в радиусе километра. Я готова была реветь белугой и рвать встречных-поперечных на своём пути. Я готова была прямо в коридоре при сотрудниках и без прелюдий наброситься как дикая кошка на шефа и овладеть им самым неприличным, животным образом дабы удовлетворить природу естества и усмирить своё либидо. Я чувствовала себя какой-то первобытной женщиной в пещере, которая отведав мамонта, готова отдаться на шкуре этого мамонта своему мужчине и совокупляться, совокупляться с ним до изнеможения, до оглушительных криков и хриплых стонов. Казалось, что моя душа разорвётся на миллионы, миллиарды частиц, и я не смогу её собрать заново. Между ног пылал пожар, мои трусики моментально намокали, пропитывали возбуждением брюки, юбку или платье, и я сливалась с кожаным и без того прилипающим ко мне креслом. Я сводила судорожно ноги, ощущала всё новый и сильный прилив желания...порочного, неконтролируемого, ненасытного желания слиться с шефом в едином экстазе, почувствовать, как его плоть до самого конца глубоко входит в моё лоно.

«Илооооооооооона!», — услышала я вопль Кости и поняла, что это его протяжно-устрашающее Илооооооооооона явно не к добру. Моё имя шеф противно растягивал неизменно, когда я в чём-то конкретно лажала. За мной подобное водилось редко, но метко, и Аркадьевич в свою очередь вопил эпизодически, но ярко-выраженно, с театральным гротеском. Я вжалась в липкое кресло, придала лицу серьёзное выражение и сделала вид, что чем-то безумно занята. Хотя работа в тот момент не шла совсем, и я никак не могла уловить суть новой концепции по продвижению от наших гуру или горе-маркетологов. По мне они были бесполезными, модными игрушками, и достаточно дорогими игрушками, эдакими плюшевыми котиками и зайчиками после «двухмесячных» каких-то там несусветных, «звёздных» курсов SMM по разводу компаний типа нашего журнала на бабки, Сергей Мавроди со своим МММ на их фоне отдыхал и нервно курил в сторонке...

— Белозёёёёёёёёёрова?! — шеф бешено врывается ко мне, оставляя позади себя надрывно дребезжать раздвижные, затемнённые двери моего кабинета, а я от его устрашающего, взлохмаченного вида одёргиваюсь в кресле о спинку.

— Я за неё, Константин Аркадьевич. Вы отдышитесь, стокилометровку бежали что ли? Хотите водички или гранатового соку?

— Поговори мне тут. Ты слышала, что я тебя звал? — шеф метает взглядом молнии, попадая прямо в цель — в моё испуганное и влюблённое сердечко.

— Ваш вопль крайне сложно было не услышать.

— Иии? Почему я не вижу тебя в своём кабинете и стою, запыхавшись, в твоём?! — Лавряшин хватается за бок, вытирает со лба рукой испарину. Да, Костя, по пляжу за мной ты бегал энергичнее гораздо! Что-то ты подрастерял физическую форму малость, пора тебе в зал записаться или сексом начать заниматься. Тьфу ты, Илона Юрьевна, какой секс-шмекс?!

— И я поняла, что вы направляетесь с вашим воплем ко мне. И вот вы здесь у моих ног. — я не удерживаюсь и прыскаю со смеху.

— Прекрати паясничать, я не давал тебе такой команды.

— Ахах, Лавряшин! Я злой и страшный серый волк, я в поросятах знаю толк. — я уже ржу в голос, ну не получается у Кости выглядеть поистине суровым, как он это хочет мне показать. За всей его бравадой я вижу растерянного мужчину, который бежал, бежал вставить мне люлей за какие-то неведомые мне промахи, а в итоге увидел меня и сдулся, и сдался. И как бы я не пыталась забыть и сделать вид, что ничего между нами не было и ничего не изменилось, а оно было, и отношения наши изменились донельзя. И шеф просто не может впредь на меня сердиться как раньше, как тот шеф-диктатор Лавряшин, у которого подчиненные ходят по струнке смирно, безоговорочно и незамедлительно выполняя любые его приказы и команды.

— Илона Юрьевна, вы забываетесь, — высокомерно гаркает Аркадьевич, и я прекращаю улыбаться.

— Простите, Константин Аркадьевич, за фамильярности и вольности. Настроение нынче праздное. С чем пожаловали в наш отдел по развитию? — я мрачнею и готовлюсь мысленно к порке и наказанию, пытаюсь предположить, что, где, кто и как у нас напортачил.

— А мне не до смеха, Белозёрова. Ты меня со своим...отделом по антиразвитию доведёшь до греха и полного краха.

— Во-первых, не смейте оскорблять наш отдел. Во-вторых, плохое настроение не по нашему профилю, это вам скорее в отдел маркетинга надо, они вас всенепременно повеселят своими байками. В-третьих, объясните русским языком, что по факту произошло.

В дверях нерешительно возникает взволнованный Никита и робко подаёт голос.

— Илоночка Юрьевна, может, вам помочь?