Иман

Фарфоровый мир

— Хиония — услышав свое имя женщина, с волосами чернее тьмы, медленно обернулась. Перед ней стояла поседевшая от горя Марисса. Блеск её глаз озаряла ярость.

— Марисса, позволь выразить тебе сочувствие. Да попадет твой сын в рай и отпустит ему Господь все грехи. Увы, но такая участь ждёт каждого, кто осмелиться пойти против воли представителя Великой Династии.

С неожиданной смелостью, Марисса кинулась на Государыню, вцепившись ей в горло. Она кричала, пожирая взглядом. Хиония не дрогнула. Даже когда пальцы Мариссы впились в её горло, в её глазах лишь мелькнуло легкое раздражение.
— Ты будешь гореть в аду! Гореть в аду, слышишь?! Твоё место там! — голос Мариссы срывался на хрип, а пальцы впивались в шею крепче, не давая шанса вырваться.

Стража, опомнившись, набросилась на Мариссу. Двое мужчин оттаскивали её, но она изгибалась, как подстреленная птица. Хиония поправила на груди чуть сдвинувшуюся сапфировую брошь.

— Пусть Господь пошлёт тебе в тысячу раз больше, чем ты заставила пережить меня! Ты меня слышишь, Хиония? Гори в аду! Убийца!

Марисса продолжала сыпать проклятия. Хиония отряхнула подол своего изумрудного платья и повернулась к ней спиной. Она ушла, а стены темного каменного коридора разразил пронизывающий крик скорбящей женщины.

Иман вырвалась из сна резко и с мучительным вздохом. Команата не вернулась к ней сразу. Сперва пришло ощущение: ледяной пот на спине, прилипший к тонкой ночной рубашке, и бешено колотящееся сердце. Оно стучало в том же ритме, что и сердце обезумевшей Мариссы. Пальцы непроизвольно сжались. Странное чувство, словно в руках она сжимает ткнань изумрудного платья. Она подняла руки перед лицом. Тонкие, бледные, девичьи. На них не должно быть ничего. Но ей казалось, что с них сейчас стечет алая кровь.

— Госпожа — голос служанки заставил очнуть. Мир встал на свои места. Это ее комната. Вышитые золотом птицы на балдахине. Нежный розовый свет зари на стенах. Тишина, нарушаемая только дальним пением птиц в саду. Мир был прекрасен, спокоен и ясен. Он был миром Иман, любимой и младшей дочери государя, чьи руки знали только нежность. — Что с вами? Снова кошмар?

Иман коснулась руки заботливой Зары. Она была её служанкой вот уже 3 года.

— Да, Зара. Снова эта женщина снилась. Но к счастью, сон закончился. Не беспокойся за меня.
— Как же мне не беспокоится, госпожа. Эта женщина мучает Вас вот уже долгие месяцы. Чтобы это значило?

— Я не знаю... Прошу, передай слугам, чтобы подготовили для меня утренний туалет.

— Конечно, я мигом — девушка отошла, оставив Иман в одиночестве. Сердце сжалось от пережитого ужаса во сне.

Иман медленно опустила ноги на прохладный пол. Тело слушалось, было легким и своим. Но что-то внутри давило тяжелым грузом. Она подошла к зеркалу в резной раме.

В отражении на нее смотрела девушка, чья внешность была самой природой задумана как обещание нежности. Мягкие, пышные черные кудри обрамляли лицо, лишенное какой бы то ни было резкости. Большие глаза, широко распахнутые от остаточного ужаса, казались еще больше на фоне бледной кожи. Их цвет, обычно теплый ореховый, сейчас был глубоким черным.

Ее черты были словно вылеплены из фарфора и шелка — округлый подбородок, небольшой нос с едва заметной горбинкой, придававшей лицу трогательное выражение, губы, которые в улыбке делались пухлыми и детскими. Это было лицо, созданное для того, чтобы на него любовались.

Она прикоснулась пальцами к щее, где, ей казалось, должен был остаться след от пальцев Мариссы. Кудри поддались, упругие и шелковистые. Ее волосы, такие же черные, как у той женщины из сна, были полны жизни и мягкости, а не ледяного величия.

Вскоре вернулась Зара с кувшином теплой воды. За ней следом вошли ещё две девушки, они заносили остальные вещи. Она позволила одеть себя, едва замечая, какое платье выбрала Зара. Глядя в зеркало на свое отражение, она думала лишь об одном: "Сколько ещё? Когда эти кошмары оставят её?"

— Селеста уже проснулась? Хочу позавтракать с ней.

— Да, госпожа, я передам слугам, чтобы подали завтрак в комнате прицессы Селесты.

За завтраком её сестра, Селеста, сразу всё поняла. Не по одной бледности — бледность была у Иман частым гостем последние месяцы, — а по тому, как пальцы Иман бесцельно теребили край скатерти

— Опять? — тихо спросила Селеста, отодвигая тарелку. — Хуже, чем обычно?

— Этот сон был самым ярким — прошептала Иман, не отрывая взгляда от солнечного зайчика на столе.

Селеста всегда была голосом разума: "Это просто сны", "Ты слишком впечатлительная", "Не читай на ночь". Но сегодня в её глазах, обычно таких уверенных, промелькнула тревога. Тень от этих снов падала и на неё.

— Это ненормально, Иман, — наконец сказала Селеста, и в её голосе прозвучала решимость. — Ты таешь на глазах. Ты почти не спишь. Мы не можем больше делать вид, что это "просто сны".

Иман молча смотрела на неё, ожидая решения и спасения.

— В нижнем городе, говорят, есть женщина... — Селеста понизила голос, чтобы никто их не услышал. — Она видит то, что скрыто. Разгадывает сны. Может... может, нам стоит к ней сходить? Просто чтобы понять. Чтобы это прекратилось.

Иман почувствовала, как в её душе что-то дрогнуло. Не облегчение, нет. Страх.

— Это не опасно? — простодушно спросила Иман, поддавшись вперед навстречу сестре.

— Нет, что ты, — Селеста улыбнулась самой теплой улыбкой и, отхлебнув из фарфоровой чашки глоток ароматного чая, поставила её со слабым звоном — Ты не слышала последних новостей? — спросила она, с игривым блеском в глазах, уводя разговор в сторону.

Иман покачала головой, с детским любопытством буквально застыв с кусочком пирога на полпути ко рту.