Императрица ищет мужа

Глава 1. Бремя короны и тишина спальни

Императрица Всероссийская Анна Иоанновна, самодержица и повелительница огромной страны, протянувшейся от Польши до Камчатки, сидела у окна Зимнего дворца. За двойными рамами, в свинцовом небе Петербурга, кружился колючий снег, превращая Неву в пустыню, а жизнь — в бесконечную вереницу докладов, аудиенций и подписанных указов.

Анна Иоанновна, грузная, с тяжелым, но еще сохранявшим следы былой красоты лицом, машинально теребила тяжелую золотую серьгу, оттягивавшую мочку уха. Ей было тридцать семь. По меркам века Просвещения — цветущий возраст, но по ощущениям самой императрицы — зловещая тишина перед вечной зимой.

— Ваше величество, — раздался вкрадчивый голос за спиной.

Она не обернулась. Она знала, что это кабинет-секретарь, барон фон Корф, человек, чья преданность измерялась количеством выигранных им дел против ее врагов.

— Говори, — разрешила она, не отрывая взгляда от снега.

— От герцога Курляндского получен ответ, — фон Корф деликатно кашлянул. — Его светлость выражает… глубокую признательность за честь, но здоровье его ныне столь хрупко, что он не смеет обременить вас своим присутствием при дворе.

Анна резко повернулась. Глаза ее, темные и глубоко посаженные, сузились. «Здоровье», — подумала она с горечью. Мордвинов, Салтыков, даже этот интриган Бирон — все они рассыпались в любезностях, находя любые предлоги, чтобы не связывать себя узами брака с женщиной, которая была могущественнее любого из них.

— Отказ, — констатировала она ровным голосом. — Третий за этот месяц.

Барон промолчал. Он знал, что сейчас лучше не усугублять.

— Оставь меня, — приказала Анна.

Когда шаги секретаря затихли за тяжелой дубовой дверью, императрица с усилием поднялась. Кресло, казалось, нехотя отпускало ее тело. Она прошла к трюмо в золоченой раме, стоящему напротив ее огромной, холодной постели. В спальне было натоплено, но Анна поежилась.

В зеркале отражалась не просто женщина, а символ государства. Парчовое платье, усыпанное драгоценностями, делало ее похожей на икону. Но под этим великолепием билось сердце, уставшее от одиночества.

Она вспомнила Митаву, свою молодость. Герцогиня, брошенная, нищая, влачившая жалкое существование в Курляндии, пока дядя, Петр Великий, был жив. Она знала тогда цену унижению, знала, как страшно быть никому не нужной. Теперь у нее была империя, гвардия, казна. Но страх остался. Только теперь он звался иначе: страх умереть на троне, не оставив наследника, раствориться в истории как «та самая Анна», после которой не осталось никого.

— Наследник, — прошептала она, глядя на свое отражение. — Мне нужен не муж. Мне нужен отец для будущего императора.

Но что она могла предложить тому, кто посмел бы стать ее супругом? Трон? Но трон уже принадлежал ей. Власть? Она не собиралась ни с кем делить власть. Русская знать, привыкшая после Петра к интригам, смотрела на нее с опаской. Иностранные принцы, чьи родословные тянулись от древних домов Европы, брезгливо кривились, когда речь заходила о «варварской» стране, даже несмотря на ее богатства.

Анна Иоанновна отодвинула тяжелый стул и, подойдя к письменному столу, открыла потайной ящик. Там лежали три портрета, присланных ей тайными агентами из Вены, Берлина и Парижа.

Первый — принц Брауншвейг-Вольфенбюттельский. Тощий, надменный, с острым кадыком. «Будет читать мне нотации о этикете», — подумала Анна и отложила рисунок.

Второй — маркграф Бранденбург-Байройтский. На лице его застыло выражение испуга, словно он уже сейчас предвидел свою участь безвестного принца-консорта в стране медведей и снегов.

Третий портрет был нарисован на слоновой кости. Герцог Карл Мекленбург-Стрелицкий. Широкоплечий, с живыми, умными глазами, он смотрел с миниатюры с вызовом. О нем говорили, что он упрям, как бык, и беден, как церковная мышь. Но именно этот взгляд заставил Анну задержаться дольше всего.

— Слишком молод, — сказала она сама себе, но портрет в ящик не убрала.

В дверь осторожно постучали. Вошла камер-юнгфера, робко потупив глаза.

— Ваше величество, граф Остерман просит аудиенции. Говорит, дело государственной важности.

— О чем? — спросила Анна, все еще глядя на портрет.

— Граф говорит… о продолжении рода Романовых. О том, что сердце империи требует покоя, а престол — прочного наследника.

Императрица усмехнулась. Андрей Иванович Остерман, этот хитрый царедворец, дипломат до мозга костей, учуял ее слабость. Он знал, что она ищет мужа, и пришел торговать.

— Зови, — приказала Анна, захлопывая ящик стола с такой силой, что золотые чернильницы на поверхности жалобно звякнули.

Она снова взглянула на себя в зеркало, поправила тяжелое колье. Если Остерман пришел говорить о женихах, значит, слухи уже расползлись по дворцу, по Петербургу, а завтра поползут по всей Европе. Императрица ищет мужа. Это была не просто личная драма. Это была слабость, которую можно было использовать. Или, если правильно повернуть дело, — оружие.

Анна выпрямила спину, принимая ту величественную осанку, которая заставляла самых храбрых вельмож запинаться на полуслове. Сейчас она была не женщиной в поиске счастья. Она была самодержицей, которая решала вопрос династии, и горе тому, кто посмеет предложить ей неподходящую партию.

— Пусть войдет, — сказала она, и в ее голосе прозвучал тот металл, который так хорошо знали в Петербурге.

Снег за окном пошел гуще, залепляя стекла, и Зимний дворец на время стал похож на огромную заснеженную крепость, где на самом верху, в золотой клетке, одна женщина вела свою собственную, скрытую от посторонних глаз войну. Войну за право не только править, но и продолжить свой род, не потеряв при этом ни короны, ни головы.

Глава 2. Дипломатия крови

Граф Андрей Иванович Остерман вошел в кабинет с той особой, текучей плавностью движений, которая делала его похожим на огромного кота. Поджарый, с вечно полуприкрытыми глазами, он умел выглядеть то незаметным, то внушительным — в зависимости от того, что требовалось в данный момент. Сейчас требовалось внушать.

— Ваше величество, — Остерман склонился в изящном поклоне, коснувшись губами кончиков ее пальцев. — Осмелюсь обеспокоить вас в столь поздний час.

— Ты и так обеспокоил, Андрей Иванович, — Анна указала ему на кресло напротив своего письменного стола. — Говори прямо. Остерман не любил прямых путей, но сейчас позволил себе роскошь отказаться от обычных дипломатических петель.

— Дело, о котором я хочу говорить, не терпит отлагательств, — начал он, устраиваясь в кресле с таким видом, словно собрался читать лекцию в академии, которую он, к слову, и основал. — Европа кипит. Испания и Англия ссорятся из-за Гибралтара. Франция подбирается к польским землям. Турция затаилась, как змея в норе. И в этом водовороте интересов судьба нашей династии становится… предметом торга.

— Я уже получила три отказа, — перебила Анна сухо. — Если ты пришел сообщить о четвертом, можешь не тратить слов.

Остерман позволил себе легкую улыбку — такую тонкую, что заметить ее мог только тот, кто знал его двадцать лет.

— Отказы, ваше величество, — это не поражение. Это фильтр. Те, кто отказался, не достойны даже смотреть в сторону русского трона. Настоящий муж для императрицы — не тот, кто приходит с поклоном. Тот, до кого нужно дотянуться.

Анна откинулась в кресле. В камине треснуло полено, выпустив сноп искр.

— Ты нашел такого?

— Я нашел нескольких, — осторожно сказал Остерман. — Но прежде чем говорить о кандидатах, я должен спросить вас, ваше величество, как императрицу. Что вы ищете? Союзника? Украшение? Или…

Он замолчал, давая ей возможность закончить фразу. Анна поняла. Или отца наследника.

— Все сразу, — ответила она, и в этом ответе была вся сложность ее положения.

Остерман кивнул, словно ожидал именно такого ответа. Он вынул из внутреннего кармана камзола сложенный лист бумаги, исписанный его мелким, аккуратным почерком. Развернул на столе, прижав края тяжелым пресс-папье в виде двуглавого орла.

— Первый, — начал он, водя пальцем по строчке. — Принц Фридрих Генрих Евгений Вюртембергский. Тридцать пять лет. Вдовец. Известен храбростью на поле боя, участвовал в кампании против турок. Имеет два поместья в Швабии, но более чем скромный доход. Характер: вспыльчив, упрям, но прямолинеен. К интригам не склонен.

— Вспыльчив и упрям, — повторила Анна. — Второй муж? — спросила она с иронией.

— Второй, — невозмутимо продолжил Остерман. — Герцог Карл Мекленбург-Стрелицкий. Двадцать восемь лет. Холост. Беден, как церковная мышь, если позволите такое сравнение. Зато из древнего рода, не запятнанного скандалами. Умен, образован. Но, по слухам, своенравен.

При упоминании этого имени Анна невольно задержала дыхание. Тот самый портрет на слоновой кости, который все еще лежал в потайном ящике. Она не сказала Остерману, что уже рассматривала его. Не сказала, что этот дерзкий взгляд с миниатюры не выходил у нее из головы.

— Говорят, он беден настолько, что сам чистит свои сапоги, — добавил Остерман, делая вид, что не замечает ее заминки.

— Это говорит о его бережливости, — заметила Анна. — Или о гордости.

— И то и другое, — согласился канцлер. — Таких людей сложно сломать. Но если они преданы, то до конца.

— Третий, — поторопила Анна, чувствуя, что Остерман намеренно растягивает удовольствие.

— Третий, — Остерман перевел палец ниже. — Маркграф Людвиг Гессен-Гомбургский. Тридцать три года. Младший сын, без надежды на наследство. Служил в австрийской армии фельдмаршалом. Жесток, честолюбив. Жаждет власти.

Анна нахмурилась.

— Жаждет власти? Ты приносишь мне имя человека, который хочет править вместо меня?

— Я приношу вам все имена, которые есть, — твердо сказал Остерман. — Ваше величество, я служу России двадцать пять лет. Я помню, как умирал Петр Великий, как возводили на престол Екатерину, как… — он запнулся, не решаясь говорить о недавних смутах. — Моя задача — показать вам карту. Ваша — выбрать путь.

Он отодвинул лист и посмотрел на Анну в упор — редкость для человека, который всегда смотрел чуть в сторону.

— Но есть еще одно имя. Которого нет в этом списке.

— Какое?

Остерман помедлил. В кабинете стало тихо так, что слышно было, как в углу мерно тикали английские напольные часы с кукушкой — подарок британского посла.

— Принц Антон Ульрих Брауншвейг-Вольфенбюттельский. Ему сейчас всего восемнадцать. Сын герцога Фердинанда Альбрехта. Род связан со многими европейскими домами. Молод, неопытен, но податлив.

— Восемнадцать? — Анна подняла бровь. — Он годится мне в сыновья.

— Именно поэтому, — тихо сказал Остерман, — его легче будет направить. Вырастить нужного вам мужа. Он не принесет с собой ни амбиций, ни привычек, ни старых связей. Он будет вашим творением.

В словах Остермана был расчетливый цинизм, но была и правда. Анна знала это. Муж, которого можно воспитать, — это муж, которым можно управлять. Но в душе шевельнулось что-то, похожее на отвращение. Неужели она дошла до того, что должна лепить себе супруга из воска и глины, как горшечник?

— А что говорят об этом… юнце его родственники? — спросила она, чтобы скрыть смятение.

— Герцог Фердинанд ищет выгоды. У него шесть сыновей, и каждый нуждается в пристройстве. Россия — это не просто богатая партия. Россия — это армия, флот и влияние. Для маленького герцогства Вольфенбюттель такая связь — головокружительный взлет.

— Значит, они будут продавать мне своего мальчика, — усмехнулась Анна. — Как лошадь на ярмарке.

— Все европейские дворцы сейчас — это ярмарки, ваше величество, — спокойно ответил Остерман. — Разница лишь в цене.

Он начал сворачивать лист, но Анна остановила его жестом.

Глава 3. Мекленбургский гость

Письмо из Петербурга шло до Мекленбург-Стрелица девятнадцать дней. Девятнадцать дней, пока курьер менял лошадей на почтовых станциях, пересекая границы империй, герцогств и вольных городов. Девятнадцать дней, за которые Анна Иоанновна успела семь раз передумать, трижды поругаться с Остерманом и однажды — наедине, в глубокой ночи — сжечь портрет Карла в камине, чтобы наутро велеть своему ювелиру сделать точную копию по памяти.

Ответ пришел на двадцатый день.

Бирон принес его утром, когда императрица еще пила кофе в своей опочивальне, накинув поверх ночной рубашки тяжелую шаль, подаренную персидским шахом. Она не стала ждать, пока камер-юнгфера закончит укладывать волосы. Вырвала пакет из рук Бирона с такой поспешностью, что тот едва скрыл удивление.

Письмо было написано по-немецки, размашистым, нетерпеливым почерком. Анна пробежала глазами первые строки, где герцог рассыпался в благодарностях за честь, затем перечитала медленно, вникая в каждое слово.

«Ваше Императорское Величество, — писал Карл Мекленбург-Стрелицкий. — Ваше приглашение застало меня в минуту, когда я собирался на охоту. Простите, что отвечаю не в самых чистых перчатках, но я полагаю, что искренность важнее этикета, особенно между людьми, чьи судьбы, быть может, призваны соединиться. Я беден, Ваше Величество. Вы это знаете. Я упрям и не слишком искусен в придворных любезностях. Но я умею держать слово, владеть шпагой и отличать правду от лжи. Если Вам нужен мужчина, который будет стоять рядом с Вами, а не прятаться за Вашей спиной — я приеду. Если Вам нужна игрушка для скуки — оставьте меня в моем лесу, здесь хотя бы волки честнее людей. С глубоким почтением, Карл, герцог Мекленбург-Стрелицкий».

Анна дочитала и некоторое время сидела неподвижно, глядя в одну точку на персидском ковре. Бирон замер у двери, не смея нарушить молчание.

— Наглец, — наконец вымолвила она, но в голосе ее не было гнева. Было что-то другое. То, чего Бирон не слышал в ней уже много лет. Живое. Острое. Похожее на азарт.

— Прикажете составить вежливый отказ? — осторожно спросил он.

— Нет, — Анна поднялась, и шаль соскользнула с плеч, открыв тяжелую, но все еще прекрасную шею. — Прикажи готовить комнаты в Зимнем. И напиши в Мекленбург, что я жду его светлость к началу февраля. Скажи… — она запнулась, подбирая слова. — Скажи, что волков в России тоже хватает, но здесь их принято не бояться, а охотиться на них.

Бирон поклонился и вышел, унося с собой странное чувство, что сегодня он присутствовал при чем-то, что может изменить ход русской истории.

***

Герцог Карл прибыл в Петербург десятого февраля, когда невский лед уже начал темнеть, предвещая скорый вскрытие реки, но зима еще держалась мертвой хваткой. Он путешествовал налегке — с двумя слугами, тремя сундуками и старым охотничьим соколом в клетке, которого вез через всю Европу, несмотря на насмешки прусских таможенников.

Его не встречали пушечным салютом. Анна распорядилась, чтобы прием был «скромным, но достойным». Это означало, что на пристани его ждала императорская карета, запряженная шестеркой белых лошадей, но без обычного в таких случаях эскорта гвардейцев. Императрица хотела увидеть его сначала сама. Без свидетелей. Без протокола. Без возможности отступить под давлением чужого мнения.

Она смотрела на него из окна своих личных покоев, когда карета въезжала во дворец. Карл вышел первым, не дожидаясь, пока лакей откроет дверцу. Высокий, широкоплечий, в простом дорожном плаще, покрытом инеем. Он откинул капюшон, и Анна увидела те самые живые глаза — на портрете художник не сумел передать их цвета. Серо-голубые, с искрой, они смотрели на Зимний дворец без подобострастия, скорее с любопытством человека, который привык оценивать местность перед охотой.

— Ну что ж, — сказала она негромко, обращаясь то ли к себе, то ли к невидимому собеседнику, который жил в ее сознании последние недели. — Посмотрим, чего ты стоишь, мой мекленбургский волк.

Она приняла его в Малой янтарной гостиной — комнате, которую сама ненавидела за излишнюю вычурность, но которая лучше всего подходила для первого свидания с иностранным гостем. Все здесь кричало о могуществе: янтарные панели, привезенные из Пруссии, хрустальные люстры, тяжелое золото на рамах. Анна восседала в кресле, похожем на трон, в платье из серебряной парчи, расшитом жемчугом, и чувствовала себя рыбой, выставленной на прилавок.

Когда двойные двери распахнулись и герцог Карл переступил порог, первое, что она отметила — он не поклонился низко. Поклон был почтительным, но коротким, как у равного перед равной. Второе — он не смотрел на ее драгоценности. Он смотрел ей в лицо.

— Ваше Императорское Величество, — произнес он, и голос его оказался ниже и глубже, чем ей представлялось. — Я проделал долгий путь, чтобы увидеть женщину, чье письмо заставило меня бросить моих волков и оленей. Теперь я вижу, что зверье может подождать.

Анна подняла бровь. Она ожидала многого — смущения, высокомерия, подобострастия, наконец. Но не этой спокойной уверенности, которая не была ни наглостью, ни напускной бравадой.

— Вы смелы, герцог, — сказала она, подавая ему руку для поцелуя, как того требовал этикет. — Смелость при дворе часто принимают за дерзость.

Карл приблизился, взял ее руку, но, к ее удивлению, не поцеловал, а задержал на мгновение, словно оценивая вес.

— Дерзость, Ваше Величество, — это когда смелости больше, чем ума. Я надеюсь, что моя смелость не переходит эту границу.

Он поднес ее руку к губам, коснулся легким поцелуем и отпустил. В этом движении не было ни тени той фальшивой галантности, к которой привыкла Анна. Было что-то настоящее, почти интимное, и от этого у нее перехватило дыхание.

— Садитесь, — сказала она, указывая на кресло напротив. — Вы, должно быть, устали с дороги.

— Дорога была долгой, но я не устал, — он сел, но не откинулся на спинку, держась прямо, как солдат. — Я ехал и думал. О многом. О нас. О том, зачем вы меня позвали.