In/sight

От автора

«IN/SIGHT»

Психологическая драма о нейроотличности, границах и праве на близость

Insight (англ.) - осмысление.

In/sight, in sight (англ.) - в поле зрения.

Этот роман — не история болезни и не сентиментальный рассказ о том, как «любовь всё исцелила». Это история о двух людях, которые учатся жить со своим прошлым и настоящим. Они никогда не станут здоровыми. Но они перестают быть заложниками своих травм.

Книга содержит сцены курения и большое количество сцен с употреблением алкоголя. Не употребляйте алкоголь и не читайте книгу, если вам нет восемнадцати. А если есть, употребляйте ответственно, в меру и исключительно ради вкуса. Помните, этанол — депрессант, угнетающий ЦНС.

Все персонажи и места выдуманы. Все совпадения случайны.

Добро пожаловать в «Sensorium Taste».

Часть 1. Убежище

Бармен изначально соединяет в себе несколько профессий. Во-первых, он доктор... Во-вторых, он психолог. Вы приходите к нему со своими проблемами, он вас выслушивает, и вам становится легче.

Сальваторе Калабрезе

1

UBEL — «Лидокаин»

Сон приходит не как провал, а как медленное погружение в вату. Звуки теряют остроту, оранжевая полоска под дверью расплывается в тёплое ничто, и Лера плывёт куда-то, где нет ни компульсий на тему замков, ни чужого дешёвого запаха лаванды, ни шрамов.

А потом гул холодильника исчезает.

Это неправильно. Тело знает: ритм должен быть. Двадцать минут работы, семь тишины. Она считала. Она всегда считает. Но сейчас — провал. Пустота. Что-то сбилось.

Лера открывает глаза за секунду до того, как осознаёт, что уже не спит.

Сердце колотится где-то в горле. В комнате темно — оранжевая полоска погасла. Фонарь? Отключили электричество? Она приподнимается на локте, и в этот момент слышит.

Шаги.

Не на лестничной клетке, не у соседей. Здесь. В коридоре. Совсем рядом, за дверью, на которую она смотрела полчаса назад.

Скрип половицы. Один. Второй. Остановка.

Лера не дышит. В висках пульсирует кровь — громко, слишком громко, заглушает всё. Она пытается вслушаться, отделить реальный звук от панического гула в ушах.

Тишина длится вечность. Три удара сердца. Пять. Десять.

А потом — ручка.

Лера видит это в полумраке: металлический язычок дверной ручки медленно, беззвучно наклоняется вниз. Кто-то с той стороны давит. Проверяет.

Она не может пошевелиться. Тело приклеено к кровати, к этому дурацкому лавандовому белью, к холодному поту, который проступил на спине.

Ручка дергается. Резче. Ещё. И замирает.

Тишина становится абсолютной. Такой плотной, что Лере кажется — её можно потрогать. Нащупать пальцами, как тот самый шрам. Она смотрит на дверь и ждёт. Ничего.

Минута. Две. Гул холодильника возвращается — щелчок, ровное гудение. Фонарь за окном загорается снова, и оранжевая полоска ложится на пол.

Лера не двигается. Она лежит и смотрит на ручку. Та на месте. Не шевелится.

Было?

Пальцы сами тянутся к шраму от ожога, но она останавливает их усилием, которое стоит ей всей оставшейся энергии. Не надо. Ты знаешь, что не было.

Она не встанет проверять. Она знает, что дверь заперта. Она проверяла. Три раза.

Но внутри, в том самом месте, где у людей живёт покой, теперь бьётся другое: а если я не заперла?

Чушь. Она помнит щелчок. Помнит, как утапливала язычок, как натягивала цепочку, как считала. Всё было.

Но откуда тогда ручка?

Лера зажмуривается. В темноте век — оранжевые круги. Дыхание не хочет выравниваться, лёгкие работают короткими, рваными затяжками, как заглохший мотор, который пытаются завести.

Допустим. Сосед. Это просто сосед. Перепутал этаж. Пьяный. Растерянный. Он ушёл. Всё хорошо.

Она повторяет это про себя, как мантру. Как заученный протокол. Как инструкцию по выживанию в собственной голове.

Сосед. Перепутал. Ушёл.

Сердце замедляется. Очень медленно, нехотя, будто соглашаясь на компромисс.

Лера переворачивается на спину. Смотрит в потолок. Низкий, давящий, тот же. Она знает, что не уснёт. Что сейчас начнётся самое долгое — ожидание утра. Три часа, которые надо как-то прожить, не сойдя с ума от звона в ушах и желания встать и проверить дверь снова. Рука сама тянется к телефону на тумбочке. Экран загорается, слепит. 4:02.

Новый звук. Снизу. Не шаги. Что-то другое. Ритмичное, глухое, далёкое. Лера вслушивается — и вдруг понимает. Кофемолка.

Там, внизу, под её полом, есть кофейня. «Капля». Она видела вывеску, когда вселялась. Днём там пахло корицей, даже через закрытые окна. Вечером иногда доносилась музыка, приглушённая, не мешающая. Сейчас, в начале пятого, кто-то мелет кофе.

Кто-то там, внизу, уже начал свой день. Готовится к открытию. Настраивает машины, взвешивает зёрна, дышит этим воздухом, который пахнет домом — для кого-то другого.

Лера смотрит в потолок, за которым — чужая жизнь, чужой ритуал, чужая нормальность. Гул холодильника. Ритм кофемолки. Тишина после шагов. Она в центре этой звуковой карты, и все звуки говорят на разных языках.

Рука снова тянется к запястью. Нащупывает шрам. Гладит.

Я сбежала. Но безопасность — не география.

Где-то внизу перестаёт работать кофемолка. Начинает шипеть пар — эспрессо-машина выходит на режим. Лера представляет, как человек внизу, незнакомый, чужой, сейчас смотрит на первые коричневые капли, стекающие в чашку. Как вдыхает запах. Как начинает день, который имеет смысл.

А она лежит здесь, в лавандовом белье, и слушает, как её собственное тело не хочет отключать режим боевой готовности.