Иней в долге крови

Глава 1.

«Первая истина Белой Пустоши: весна не наступит».

4 октября 22хх года
«Сегодня по новостям передавали о скором глобальном изменении климата. Пф, кого это волнует, в 2012 году, по рассказам предков, тоже обещали конец света, и ничего — все живы. Я уверена, всё обойдется.»

6 октября 22хх года
«Не обойдётся… прямо сейчас на наш город надвигается «сверхбуря», так сказали по новостям. Мне страшно.»

9 октября 22хх года
15:24
«В нашем городе появился бункер. Сейчас идёт борьба за место в нём. Как хорошо, что у моих родителей есть золотой билет туда. Стоп. А у меня?»

9 октября 22хх года
20:49
«Мы стоим у входа в бункер. Меня не хотят впускать.»

10 октября 22хх года
08:13
«Меня всё-таки впустили. Для этого пришлось доказывать мои знания в области биологии и показать пару приёмов самообороны.»

12 октября 22хх года
Нана сделала очередную запись в дневник и устало выдохнула. Сегодня в бункер завели девочку примерно её возраста. Вся в слезах. Одна. Выбросив мысль о ней из головы, Нана принялась собирать свои чёрные, пушистые волосы с тёмно-синим отливом. Они красиво переливались на солнце, жаль, что в бункере почти нет света. Экономят. «Сверхбуря», как сказали по телеку, должна настичь их города сегодня-завтра.
Девушка не выходила на улицу уже 2 дня. Не хватало тёплого осеннего солнца, какое часто бывает в её части города. В других местах оно ощущается… по-другому. Хотелось подышать свежим воздухом, но тех, кто входил в бункер, больше не выпускали. Особенно детей. Особенно тринадцатилетних.

***

На следующее утро, едва открыв глаза, Нана вспомнила ту девочку. Она была воплощением хрупкой, почти фарфоровой миловидности, которая в условиях бункера казалась жестокой шуткой. Её волосы были необычайно красивого розового цвета. И не просто розовые, а словно сахарная вата на забытом празднике, или как самые нежные лепестки сакуры, по которым она так скучала. Длинные и гладкие, словно две шелковые нити, и собранные в низкие хвостики, которые струились по плечам. Но больше всего Нану заворожили глаза. Потому что ей, украдкой взглянувшей, показалось чудо: один глаз сверкал чистым, как весенняя трава, изумрудом, а другой… другой, правый, был тёплым, как горячий шоколад, глубоким карим. По телосложению она была совсем крошечной, настоящей маленькой принцессой с тоненькой шейкой и худенькими плечиками. Глядя на неё, Нана невольно потрогала свои собственные, досадно пухлые щёки — те самые, которые дома то и дело тискали взрослые, приговаривая: «Ах, какая милашка!».
Рядом с этой воздушной, почти невесомой принцессой она чувствовала себя неуклюжим медвежонком. В этой детской зависти не было злобы — лишь смутное понимание, что бывает иная, почти неземная красота. И эта красота теперь была здесь, в их сером, холодном мире, как живой укор унылому однообразию.

13 октября 22хх года
15:38
«Сегодня я заговорила с принцессой! Вроде мы подружились, правда она была не особо разговорчивой.»
«P.S. в качестве бонуса она отдала мне часть еды, потому что наелась»

Часом ранее

Получив свою порцию, Нана села за один стол с родителями. Внимательно осмотрев помещение, она принялась глазами искать розоволосую принцессу. Найдя её в углу зала, девочка встала из-за стола и сказала родителям, что пойдёт к ней. Чуть ли не бегом обогнув столовую, Нана плюхнулась напротив девочки.
— Привет! Я Нана, а тебя как зовут?
— Эцуко, — едва слышно проговорила малышка.
— Очень красивое имя, ты тоже японка? А сколько тебе лет? — задорно спросила черноволосая, попутно отправляя макароны с тушёнкой к себе в рот.
— Японка… наполовину. Тринадцать.
— Тринадцать? Мне тоже, ты такая маленькая, я думала, ты младше. А это твой натуральный цвет волос? А глаза? Очень красивые. Ты похожа на принцессу. — Слова лились из уст Наны рекой, ей было интересно узнать всё. Откуда она и почему одна. Такая красавица не должна быть одинокой.
— Волосы… мама покрасила. Глаза мои. И вовсе я не принцесса. У принцесс глаза нормальные. Как у тебя, — Эцуко всхлипнула и, будто нехотя, положила небольшой кусок мяса себе в рот.
Глаза Наны были совершенно обычными. Серые, ничем не примечательные. Она задумалась, но не стала продолжать тему.
Вдруг Эцуко поднялась, но поднос с едой оставила. Помедлив, она переложила еду со своего на поднос Наны и пожелала ей приятного аппетита, а после развернулась на пятках и ушла. Хоть рост её и был невысоким, шла она уверено и быстро, перебирая ножками. Черноволосая провожала принцессу взглядом и заметила, что после того, как Эцуко отнесла грязную посуду на кухню, она направилась на пост охраны. Не придав этому большого значения, девочка вернулась обратно к родителям.

***

13 октября 22хх года
18:31
«Бункер сильно трясёт. Это буря? Или землетрясение? Или что похуже? Тут нет связи с внешним миром, не знаю, что произошло снаружи за время нашего пребывания здесь».

Успев спрятать дневник под тонкий матрас, Нана успела найти взглядом родителей, как мир взревел с новой, чудовищной силой. Сначала — глухой, животный гул, идущий из самых недр. Потом бетонный пол дёрнулся. Грохот, всесокрушающий и глухой, обрушился сверху. С потолка посыпалась штукатурка, взметая удушливые облака известковой пыли. Тусклый свет замигал, отбрасывая на стены прыгающие, чудовищные тени. Вселенная сжалась до размеров грохочущей, трясущейся коробки. Нана, сердце которой тут же сорвалось в бешеный галоп, инстинктивно рванулась туда, где только что видела мать и отца. Её пальцы впились в отцовскую куртку, мамина рука обхватила её плечи — якоря в бушующем море паники. Крики, лязг падающего железа, детский плач слились в оглушительный хаос.
И тогда, сквозь этот хаос, сквозь пыльную завесу и мельтешение теней, она появилась.
Маленькая фигурка стояла посреди этого хаоса. Её сбивали, несколько раз на неё чуть не упали неподъёмные коробки с запасами провизии. Эцуко потерянно озиралась по сторонам, и тогда её взгляд зацепился за семью Наны. Луч надежды среди этой неразберихи. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза. Прекрасные разноцветные глаза на этот раз были бездонно пустыми, непрошеные слёзы застилали обзор. Снова толчок. Эцуко пришла в себя и сорвалась с места.
— Нана! — Её крик прорезал грохот землетрясения, как лезвие. Она врезалась в их сбившуюся в кучу семью, схватив Нану за руку так, что та почувствовала боль в костях.
— Они там! — показывая трясущимся пальчиком в сторону огромной двери, выдохнула она, и её голос был хриплым, сорванным. — Снаружи! Мама с папой… Они… Я их больше никогда не увижу! — Она выкрикнула это, и в её словах не было вопроса, не было надежды. Это был приговор, вынесенный прямо посреди апокалипсиса.
Земля продолжала сотрясаться, с полок падали последние банки, кто-то кричал что-то о трещине в стене, но для Эцуко всё это уже не имело значения. Теперь она стояла в эпицентре собственной катастрофы, одна, абсолютно одна, даже в этой толпе. Нана, всё ещё прижатая к родителям, смотрела на неё, и её собственный, только что обретённый якорь внезапно показался чудовищной несправедливостью. Она отпустила отца и, не раздумывая, обвила руками трясущиеся плечи Эцуко, пытаясь укрыть её не только от падающей пыли, но и от этого всепоглощающего одиночества. В её объятиях маленькая девочка не плакала. Она замкнулась в тишине окончательной, бесповоротной потери.

Глава 2

«Мы посеяли первые семена. И теперь с ужасом и надеждой ждём, что взойдёт: хлеб — или новые проблемы».

3 июля 22хх года

«Мы обживаемся в деревне. Снег утрамбовали в тропы, бревенчатые стены нарастили колючей проволокой, а в наших теплицах, под моим чутким руководством, зеленеют первые побеги картофеля. Вылазки стали реже, но опаснее — белые твари теперь обходили деревню стороной, словно выжидали. Жизнь из цепочки панических рывков превратилась в рутину скудного быта, где у каждого была роль: часовой, строитель, санитар, земледелец. И у всех — своя тихая война с призраками прошлого, которые в этой относительной тишине зазвучали особенно громко.»

***

Отложив потрёпанный дневник в сторону, Нана погрузилась в монотонное море отчётов: сводки по остаткам провизии, заметки об улучшении условий хранения и десяток других тем, от которых в висках начинало ныть. Бумаги были спасением и проклятием — они создавали иллюзию порядка в мире, где царил хаос.

Внезапно скрипнула тяжёлая дверь её самодельного кабинета. На пороге, окутанная облачком холодного пара с улицы, стояла Наоми. Новая знакомая, а теперь, пожалуй, и друг. Она прибыла с одной из последних групп, найденных Кэмероном во время рискованной вылазки. С каждой такой находкой их маленькая колония в деревне обретала не только новые руки для работы, но и призрачную, хрупкую надежду — противовес вечной зиме.

Наоми не обладала ослепительной, ледяной красотой Иви или хрупкой, сказочной необычностью Эцуко. Её прелесть была скромной и тёплой: русые волосы, собранные в две небрежные, низкие косы; круглое, открытое лицо, усыпанное блёклой, почти угасшей от нехватки солнца россыпью веснушек. Казалось, она пребывала в состоянии тихой, неутомимой улыбки — не наигранной, а естественной, как дыхание. Эта её способность светиться была почти волшебством в их сумрачном мире; скучающего собеседника рядом с Наоми можно было увидеть разве что по собственной глупости. Правда, её лучистость меркла при виде Эцуко или Иви — к обеим она питала тихую, тщательно скрываемую неприязнь, чувствуя в них холодную стену, которую не брало её душевное тепло.

Что касается Наны… Она оставила попытки достучаться до Эцуко около двух месяцев назад, с горечью осознав простую истину: некоторые стены не штурмуют — их признают фактом ландшафта. Изредка она всё ещё ловила на себе её быстрый, непроницаемый взгляд и… первая отводила глаза. Боль от этого была уже притуплённой, знакомой — словно от старой раны, которая ноет к непогоде. Возможно, это и называлось «двигаться дальше».

— Кэм вызывает нас к себе, встретила Иви по дороге, — сообщила Наоми, на мгновение скривив губы, будто съела что-то кислое. Но тут же её лицо вновь озарила привычная улыбка. — Она попросила передать и прийти вместе. Подробностей не знаю.

— Я как раз закончила, — Нана отложила карандаш, сбросила с плеч тёплый, поношенный плед и накинула простеганную куртку. — Пошли.

Наоми кивнула и шагнула назад, пропуская её в узкий коридор. Дверь захлопнулась за ними, оставив в кабинете тишину, пахнущую старыми чернилами, пылью и нерешёнными вопросами.

***

Зайдя в просторную, пропахшую дымом и старым деревом горницу генерала — место, служившее одновременно штабом, судилищем и пристанищем для горстки избранных, в числе которых были Эцуко и пара парней, с которыми у Наны так и не сложилось ничего, кроме вежливого кивка, — девушки первым делом увидели Кэмерона.

Он стоял у грубо сколоченного стола, но его фигура не заслоняла того, кто прятался в тени за его широкой спиной. Парень. На пару сантиметров ниже генерала, он казался тоньше, острее. На лицо спадали пряди тёмно-русых, явно крашеных волос — у корней уже проступал упрямый, тёмно-коричневый цвет настоящего. Но больше всего поражали глаза. Серо-зелёные, как мох на северном камне, они не скользили по поверхностям, а впивались. Впитывали детали, считывали пространство, людей. И в этой пронзительной ясности, под тонким слоем льда, угадывалась глубокая, старательно задавленная трещина — тень страха, ещё не растерявшего своей остроты.

— Нана, Наоми, — голос Кэмерона, обычно громовой, на этот раз звучал приглушённо, почти доверительно. Он обернулся и положил тяжелую, шрамоватую ладонь на плечо новичка, почти по-отцовски, как бы представляя его миру. — Нашли в пяти километрах к востоку, в руинах радиостанции. Он японец. Английский — ноль. Но выжил в одиночку дольше, чем иные группы. — Генерал вопросительно посмотрел на девушек, и в его взгляде читалась не просьба, а констатация факта. — Разберётесь?

Повисла секундная, густая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием полена в печи. Нана и Наоми переглянулись — в этом молчаливом диалоге мелькнуло и недоумение, и готовность взять на себя ещё одну загадку. Нана уже сделала глубокий вдох, собираясь сформулировать осторожное «попробуем», как воздух в горнице сдвинулся.

В проёме двери, словно материализовавшись из полумрака коридора, стояла Эцуко. Она не вошла — она возникла, став частью сцены. Её взгляд, холодный и отточенный, прошёл мимо девушек, скользнул по генералу и намертво зацепился за японца.

— Я разберусь. — фраза прозвучала не как предложение, а как приговор. Твёрдо, ровно, без капли сомнения.

Кэмерон, слегка приподняв бровь, без лишних слов повторил ей суть. Эцуко лишь коротко кивнула, не отводя глаз от новичка. Спустя пару мгновений с её губ сорвались странные, певучие, режущие слух звуки. Японская речь. Она прозвучала негромко, но с абсолютной, шокирующей уверенностью. Ни просьбы, ни объяснения — лишь короткая, чёткая команда.