Исцеление

Пролог

6 месяцев назад – пол года ‘падения’
Нью-Йорк

Последнее, что запечатлела моя память в тот роковой вечер — его пальцы, грубо намотавшие на кулак прядь черных волос. В душном полумраке комнаты лицо Дуэйна казалось чужим, искаженным животным желанием. А под ним, извиваясь змеей, стонала та, кого я еще утром называла лучшей подругой.

Мир вокруг подернулся серой дымкой, реальность отступила, оставив лишь звон в ушах. Я не помню, как в моих руках оказалась его спортивная сумка. Не помню, как замахнулась. Тяжесть коньков с глухим, костоломным звуком обрушилась на спину Мэг.

Ее крик разрезал тишину, и на мгновение вспышка дикого, первобытного удовольствия заглушила мою собственную боль. Мэг сползла на пол, съежившись в комок и захлебываясь рыданиями. Глядя на нее, я почувствовала лишь холодное оцепенение: неужели я ее покалечила?

Дуэйн выглядел жалко. Его руки судорожно возились с ширинкой джинсов, а взгляд метался от меня к своей новой подстилке. В ту секунду я искренне пожалела, что эти коньки не прилетели ему прямо в висок.

— Рэйчел, ты с ума сошла?! Черт возьми!

Надо же, именно сегодня этот педант забыл надеть чехлы на лезвия. Идеальный Дуэйн. Образец для подражания, любимчик учителей и гордость родителей. Парень, который обожал порядок и жил по линейке, только что собственноручно перечеркнул всё наше «долго и счастливо».

На его ладонях блеснуло что-то темное и вязкое. Кровь Мэг. Ее было немного — всего лишь глубокая царапина, — но для меня эта жижа стала клеймом.

Я смотрела на них и поражалась собственной черствости. Мэг была частью моей жизни со средней школы. Мы делили секреты, семейные ужины и пикники по выходным. Я держала ее за руку, когда она хоронила бабушку, и собирала по частям, когда ее бросил первый парень. Может, это моя избыточная доброта превратила её в ту суку, которой она стала?

Пока Дуэйн — какое же уродливое имя, как я раньше этого не замечала? — пытался успокоить Мэг, я методично собирала свои вещи. Внутри кипело желание разбить ему лицо, но еще сильнее хотелось оказаться как можно дальше отсюда. Слушать, как он воркует над ней, пока его законная девушка стоит в двух шагах, было выше моих сил.

— Как вы вообще могли?.. — голос подвел меня, сорвавшись на шепот.

Меня растоптали самые близкие люди. Разве я не заслужила хотя бы жалкой попытки объясниться?
Дуэйн вскинул голову и вдруг расхохотался. Этот зловещий, сухой смех прошил меня насквозь. Слезы жгли глаза, но я сжала челюсти так, что зубы заскрипели. Я не доставлю ему удовольствия видеть мое унижение. Только не сегодня.

— Черт, Рэйчел, ты серьезно не понимаешь? — он поднялся, и в его глазах не было ни капли раскаяния. — Ты строишь из себя святую, но на деле не стоишь и цента. Скажи мне, сколько парней отымели тебя до меня? Только не прикидывайся невинной овечкой, я ждал тебя целый год. Мое терпение не вечно.

Светильник, подвернувшийся под руку, полетел в него первым. Следом отправилось всё, что лежало на столе: книги, косметика, обломки моей прежней жизни. Я никогда не была истеричкой, но в ту секунду во мне что-то с корнем вырвалось на свободу. Рассудок отключился, осталась только ярость.

— Пошел к черту, Сандерс! И ты, и твоя подстилка! Если хочешь знать, кто из нас шлюха, просто посчитай, скольких она обслужила до тебя. Счастливо оставаться в этом дерьме!

Я выскочила за дверь, прижимая к груди охапку вещей: ровно столько, сколько успела схватить. Мне было плевать на оставленные платья и туфли. Единственное, чего я хотела — не дышать с ними одним воздухом ни секундой дольше.

Рыдания душили, вырываясь из груди рваными всхлипами. Из-за пелены слез мир превратился в размытое пятно. Я не заметила выступающий камень, нога подкосилась, и в следующее мгновение я на полном ходу врезалась в мокрый, шершавый асфальт. Над бровью вспыхнуло острое жжение.

Когда по щеке потекла теплая струйка, я даже не вздрогнула. Кровь была честнее моих слез.

Я лежала на земле, и желание просто замереть, врасти в этот холодный бетон было сильнее, чем необходимость встать. Дуэйн был моей первой любовью. Моим центром тяжести. Теперь всё это осталось в прошлом, а от меня самой не уцелело ни единой частички, которую стоило бы спасать. Именно тогда, размазывая грязь и кровь по лицу, я сформулировала свое главное правило: никогда не влюбляться.

За первые две недели я превратилась в тень, потеряв несколько фунтов. Родители пытались деликатно стучать в мою дверь, чувствуя неладное. Я сухо сообщила им, что мы с Дуэйном расстались, не вдаваясь в грязные подробности.

Мэг не пошла в полицию, видимо, остатки совести или страх огласки перевесили боль от удара коньками. Меня это не радовало. Воспоминания о том вечере продолжали терзать меня, как открытая рана, которая отказывалась заживать.

Остаток лета и половина одиннадцатого класса превратились в затяжное падение. Оценки летели в пропасть, меня с позором вышвырнули из группы поддержки, где я еще недавно была капитаном. Учителя били тревогу, глядя, как одна из лучших учениц школы катится ко всем чертям, но мне было плевать.

Финальным ударом стало известие о том, что Дуэйн и Мэг теперь «официально вместе». Я перестала выходить из дома, ссылаясь на бесконечные болезни. Мама отчаянно пыталась достучаться до меня, но я заперлась в собственном аду. Стало ясно: Нью-Йорк меня душит.

Родители так и не вытянули из меня правду. Видя, как я медленно гасну, они приняли единственное решение, которое казалось им верным: вырвать меня из этого города и увезти в «тихое и спокойное место». Я не сопротивлялась. Какая-то часть меня еще цеплялась за иллюзию, что смена декораций поможет унять боль.

Но горькая правда заключалась в том, что от себя не убежишь. Чем быстрее я пыталась скрыться от прошлого, тем яростнее оно настигало меня, впиваясь когтями в спину.

Так начиналась история моего падения.

И теперь, среди тишины, которой я так боялась, я начинаю свой долгий путь к исцелению.