Ищу жену или Мама, ты в розыске!

Глава 1

Наталья

Я вдыхаю сырой воздух сосновой кромки и подаю знак: Работаем.
— Всем стоять. Руки за головы. Работает оперативная группа!

Калитка скрипит так, будто сама призналась в соучастии. Мы катим внутрь, по плитке дворика, и все получается ровно — без залихватской киношности и без лишних выкриков.

Охрана у ворот делает шаг назад, хватает за рацию — поздно. Мои уже внутри: Лисин — на левом крыле, Степанов ведет двоих в шляпах к стене, Седых перекрывает проезд, чтобы ни одна машина не сорвалась через газон.

Камеры журналистов мигают за забором, вытягиваются на цыпочки, ловят момент, как будто запах жареного — это их кровь.

— Лицом к стене, ножки на ширину плеч, — пошло дело,— Документы при себе? Отлично. Достанут наши.

Я иду по центру, через распахнутые двери.

Загородный дом в Подмосковье, фасад — дороже, чем совесть этих урожов.

В гостиной — круглый стол, на нем папки, ноуты, два телефона без симок и старомодная записная книжка с корешком, исчерпанным цифрами. Вазы с белыми розами.

У таких белых всегда есть следы табака — кто-то курил здесь недавно. Ковер с восточным узором чуть съехал, под ним — ниша.

Отмечаю взглядом.

Никаких тайн, все на виду, думали никто не доберется. Но не я!

Я всегда до дела докопаюсь.

— Камера, фиксируй вход, — киваю Кате из криминалистики, — Начинаем по протоколу.

Снимаю из папки постановление на обыск и задержание.

Бумага шероховатая, как наждак по нервам.

Судья поставил подпись утром; мы ждали этот резолютив, как хирурги — свет операционной.

Дело тянется четыре года, Москва и область, один и тот же контур: фиктивные фирмы, обнал, конверты с налом, липовые договоры на поставку.

Слишком гладкие счета, слишком ровные суммы.

Когда цифры ровные — люди всегда неровные.

— Звенева, — шепчет в гарнитуру Степанов, — На черном входе двое. Один пытается выйти, без паники, но быстрый.

— Прими, — отвечаю я, — Без подарков на камеру.

Снаружи вспыхивают вспышки, журналисты, как чайки, чувствуют добычу раньше хозяина гавани.

Мы заранее сбросили им «анонс мероприятия» — нечего скрывать.

Не потому что люблю показуху, а потому что на таких делах нужна паутина общественного внимания.

Тогда меньше дергаются те, кто привык дергать других.

— Всем присутствующим, — произношу вслух, четко, чтобы камера сняла рот и слова сошлись, — Ведется следственное действие, обыск по постановлению суда. Прошу сохранять места, не перемещаться без команды. Любые попытки скрыть или уничтожить предметы, документы — дополнительные квалификации…. Права разъяснены.

Мужчина в дорогом жилете делает вид, что не слышит.

Он, наверное, привык слышать вежливое «вы», «позвольте», «мы сами все найдем и уйдем».

Сегодня вежливость в другом: строгость формы — и никакой суеты.

— Катя, сейф ищешь. Лисин, ванная и подсобка — без рывков, все под камеру. Седых — двор, гараж. Отдельно — серверную, если есть.

В кабинетах пахнет кожей и кофе.

На столе — пресс-папье в виде тигра, клыки глянцевые, как новая схема. Из нижнего ящика кто-то торопливо выдернул папку и не закрыл до конца.

Пальцы помнят: такие ребята никогда не держат грязь вверху.

Ищем низ, ищем потай.

— Нашла, — Катя показывает на разрез ковра, — Лоток.

Отодвигаем ковер. Под ним — крышка.

Внутри — две сумки с наличкой, брикеты перемотаны резинками, пачки ровные, как кирпич на стройке.

Рядом — жесткий диск, флешки, заламинированные ксерокопии паспортов на разные имена.

Я смотрю на это и думаю, как часто чужие имена покупают, будто обувь: примерил — пошел, стер по дороге — выбросил.

— Фиксируй. Опись — сюда, — протягиваю Катe лист, сама диктую: — Денежные средства, примерный объем уточним после пересчета. Носители информации — 1 HDD, 5 USB… записные книжки — 2.

Краем глаза ловлю движение.

В проеме — мужчина, лет тридцать пять.

Лицо спокойное, взгляд прямой, без той пустоты, что часто встречается у тех, кого застали врасплох.

Не сутулится, не прячет руки, не показывает агрессию.

Просто стоит и смотрит на меня, как будто мы встретились не в доме под обыск, а у стойки аэропорта, где задержали рейс, и теперь оба думаем, успеем ли на стыковку.

— Вы кто?

Глава 2

Наталья

— Водитель. Меня попросили подать машину на задний въезд, — отвечает и улыбается, словно врет.

А он врет, никакой он не водитель, даже у таких водители такие часики не носят.

Подмечаю их сразу и продолжаю осматривать его с ног до головы.

— Документы.

Он достает кошелек, медленно, без рывков, раскрывает.

Права, страховка, пропуск на территорию. Все чисто. Слишком чисто.

На указательном пальце правой руки — шрам.

Старый, сведенный, как старая история, которую расскажут только если спросить правильно.

— Степанов, — бросаю в гарнитуру. — Проверь задний въезд. И номера на коврике в водиле.

— Принял.

Мужчина не сводит с меня глаз, и я в ответ не отвожу. У таких бывают глаза, которые притягивают — не из романтики, а из воли. Воля — сильнее любого шарма.

Но меня на эту воду не затянешь. Я привыкла отличать лоск от фактуры.

— Снимать часы, ремни, цепочки, — командую задержанным, — шаг назад, руки за голову. Мешать работе — плохая идея.

Седых докладывает: в гараже — два «гелика», под полкой с инструментами — коробка с черными симками, три телефона-«звонилки» и ключ с маркером «Склад 2». На задней лестнице задержан парень с папкой: внутри — договора, печати, накладные. Печати — девственно ровные, в ряд, как на витрине.

— Склад 2 — это то, чему рада бы была прокуратура, — шепчет Катя, — но мы и сами справимся.

— Мы справимся, — киваю. — Только не торопимся.

За окном кто-то орет, что «позорите бизнес».

Камеры щелкают.

Я слышу свои шаги по паркету и понимаю: это не просто «маски-шоу». Это тот момент, когда длинная сетка цифр становится осязаемой.

Когда у схемы появляются стены, вазы, газон, и ты видишь, на что тратили чужие пенсионные, чужие налоги, чужие шансы.

— Звенева, — Степанов снова в ухе, — Задний въезд закрыт. На коврике у водителя следы земли с глины, привезенной не отсюда. Похоже, карьер. И номера — одноразовые, новье. Походу липа все.

— Приняла. — Перевожу взгляд на «водителя». — Значит так. Сейчас вы проходите в комнату досмотра. Дальше по закону: осмотр, опрос, проверка алиби. Попробуете исчезнуть — будет хуже.

Он едва заметно улыбается краем губ — так улыбаются не те, кто виноват, а те, кто играет в длинную.

На мгновение мне кажется, что он — не из этих.

Не из «обнала», не из бумажных тигров. Взгляд другой.

Слишком собранный, слишком знающий дистанцию.

— Фамилия? — фиксирую в блокноте.

— Махин, — отвечает он все еще ухмыляясь, — Юрий.

Имя ложится на бумагу и почему-то царапает.

Не оттого, что звучит громко. Наоборот — тихо, просто.

Как подпись, которой еще не нашли дело.

— Юрий, — отмечаю, — Проходим.

Он проходит мимо, и на долю секунды наши плечи оказываются слишком близко.

Запах — не техно и не сигара; что-то чистое, цитрус.

Непривычно для водителя «гелика» с черными симками в гараже.

Еще одна несостыковка в копилку.

— Катя, опечатывай сейф и нишу. Лисин, ведешь колонну в микроавтобус. Степанов, сообщи пресс-службе: комментарии — после завершения процессуальных, без фамилий.

Я поднимаю постановление еще раз, пробегаю глазами, ставлю время начала. На дворе — серая подмосковная погода, но внутри у меня все ясно: мы зашли чисто. А дальше — только факты.

— Работаем дальше, — говорю в гарнитуру, — И не забываем: дом любит прятать вторые этажи. Проверить чердак и прачечную.

Я захлопываю папку и иду к лестнице.

Внизу щелкают камеры.

Вверху ждут комнаты, где деньги пахнут духами, а правда — пылью. Сегодня мы ее сдуем.

Но вот только мой поток мыслей тоже сдуло.

Этот таинственный водитель решил меня доканать.

— Ты всегда так врываешься в чужие дома, мисс Звенева, или сегодня у меня просто удача? — он наклоняется чуть ближе, голос низкий, улыбка в уголке рта.

Вот это дерзость, тыкать? Нормально придумал парниша с подставными номерами и документами.

— Вы вообще-то задержаны, — осаживаю я, показывая папку с постановлением, но не отступаю, — Руки за голову, шаг назад.

Он встал как вкопанный, не делает шага.

Пальцы легко опираются на спинку стула, словно это бар в полкухни.

— О, ролевые игры — мое слабое место. Люблю, когда люди ведут себя по сценарию.

Я ставлю на стол руку и неспешно выворачиваю пальцы — на безымянном блестит кольцо.

— Видите это? — говорю я тихо, но так, чтобы он услышал. — Это не игровая роль. Это — ключ к семейным делам. Вы стоите на чужой территории.

Он смеется — коротко, без злобы.

— Идите к стене, Юрий. — Я не даю себя отвлечь, — В отделе с вами разберемся. Никто не любит сюрпризы, когда их ловят с поличным.

Он наклоняется так близко, что чувствую запах цитруса на воротнике его пиджака.

— А вы не пробовали оставаться на минуту без приказов и постановлений? — шепчет он томно, — Представьте: я — просто человек, уставший после дороги, вы — женщина, которая умеет читать людей. Мы могли бы... поговорить в более интимной обстановке.

Я смеюсь, коротко. Он псих.

— Поговорить? — повторяю я,— Поговорите сначала с протоколом. А потом, если останется время и ваше чувство юмора, мы обсудим сценарии. Сейчас вы под стражей — не роман на ночь.

Его улыбка делает шаг назад, но глаза не отпускают меня.

— Вы жесткая, Наталья. Мне это нравится.

— Мне не нужно, чтобы вам что-то нравилось, — говорю я и уже отдаю команду напарнику. — Придержите мистера Махина. И без фокусов.

Он сдавленно вздыхает, поднимает руки.

— Жду встречи один на один.

И снова лыба. Точно псих.

— Улыбайтесь, — отвечаю я сухо и аккуратно надеваю наручники,— ролевые игры кончаются, когда кто-то начинает писать протокол.

– Хорошо детка, я уяснил.

Глава 3

Наталья

Вечер. Коридор отдела пахнет старым линолеумом, кофе и бумагой, которые слишком долго пролежали в сейфах.

Я притулилась к стене, каблук сбит, ногу натерла — сама виновата, с утра решила, что выглядеть надо «как начальство», а не как человек, который будет штурмовать загородный дом.

Теперь каждая ступенька вверх — то еще испытание, черт его дери.

Голова трещит: обыск вышел тяжелым.

Но коридор гудит еще громче, как улей: кто-то смеется у автомата с кофе, где-то хлопают двери, в соседнем кабинете ругается Климов, начальник мой.

А я стою, прижавшись к стене, и думаю, что, если не вдохну сейчас поглубже, просто свалюсь прямо здесь.

И вот в этот момент мимо кабинета проводят его. Водитель.
Он поворачивает голову, цепляет меня взглядом и, не торопясь, шикает:

— Жду тет-а-тет.

Я поднимаю глаза, хмурюсь.

Больной, что ли?

С таким видом, будто это не я веду дело, а он мое.

— Идите, идите, — бросаю сквозь зубы, — Разберемся.

Он усмехается, а меня будто еще сильнее прошибает от его наглости.

Мамочки… день.

Слишком много всего.

Слишком много людей, документов, слишком много вопросов.

А впереди еще — эти ваши Юры.

Дверь в кабинет открывается с глухим щелчком замка.

Я вваливаюсь внутрь и первым делом скидываю папки из коробки прямо на стол.

Сбрасываю пиджак на спинку кресла, подхватываю кружку с края стола и почти механически включаю чайник.

Кнопка щелкает, загудело.

Я присаживаюсь и сразу протягиваю ноги вперед.

Ахнуть хочется, честное слово.

Передо мной горка папок. Все это нужно раскладывать, фиксировать, переписывать, проверять.

Я начинаю тянуть по одной: ставлю слева стопку «проверим позже», справа — «на пересчет и опись», в центр — «срочно».

Ощущение, что у меня перед глазами не документы, а бесконечные одинаковые лица.

Коробка пустеет медленно, но я все равно делаю это, потому что порядок хоть как-то держит голову на плаву.

Тяжелые диски кладу ближе к краю — пусть айтишники завтра с ними мучаются. Смотрю на них и думаю: «Есть ли там что-то? Или опять пустые болванки, чтобы мы убили еще неделю на экспертизу?»

Я облокачиваюсь о столешницу, зарываю лицо в ладони и выпускаю второй вздох — такой же долгий, как первый. Голова гудит, плечи сводит, глаза режет.

Телефон в кармане вибрирует едва заметно — такой сигнал, который обычно глушит всякую важность.

Сообщение короткое:

«Вас зовут Наталья? Я - Яна. Любовница вашего мужа».

Пять слов, а внутри будто выдернули штырь, и все разъехалось.

Сначала реакции как будто и нет: мозг делит информацию по папкам — спам, розыгрыш, кто-то тупо решил подшутить, ошибся номером.

Я откидываюсь в кресле.

Пустота в груди и тупая боль под ребрами.

В кабинете полумрак. Воздуха мало.

На стекле окна отражается мое лицо — усталое, с потекшей тушью у внешнего уголка.

Я моргаю и машинально поправляю кольцо.

Оно холодное, тонкая полоска металла, которую я когда-то носила как заветное “навсегда счастливы”.

Любовница…

Любовница…

Мда.

Больше омерзения от самой себя, нежели от нее.

Мда снова.

Просто нет слов.

Я ведь уже проходила это.

Первый раз — как падение с лестницы, на каждом пролете — «как ты мог», на следующем — «он же сказал, что любит меня», внизу — тишина и стеклянный взгляд в потолок.

Я простила.

Сына тогда уложила спать в комнату и сидела на кухне до рассвета, слушала, как капает вода из неисправного смесителя, и повторяла себе: семья — это выбор.

Я ведь его выбрала.

Я ведь его любила..

Мужа…

Он тогда пришел под утро, сел напротив, держал меня за руки и шептал, что понимает, что виноват, что это не повторится.

Он когда-то принял меня с сыном, я держалась за это как за круг, и потому решила, что еще одна попытка — не слабость, а сила.

Как там говорят? Женская мудрость?

Только вот мудрость ли или тупость чистой воды? Вопрос уже не открытый.

Так я себя переубедила.

Мы снова смотрели кино по вечерам, я варила ему супы, он выносил мусор и приносил по дороге домой печенье, которое сын любил макать в молоко.

Я почти поверила, что трещины затянулись, и только изредка по ночам вздрагивала от вибрации телефона — его или моего, уже не важно.

И вот — снова. Не крик, не сцена.

Просто сообщение из ниоткуда, в несколько слов.

«Яна. Любовница вашего мужа».

Мозг автоматом раскладывает версии: провокация, попытка надавить через меня на дело, чей-то глупый розыгрыш…

Но сердце не идет в ногу с логикой.

Сердце помнит, как это — когда под языком привкус металла.

Я кладу руки на стол, ладони распластаны, пальцы дрожат.

Вдох — обжигающий. Выдох — как скрип старого шкафа.

Губы сами шепчут:
— Любовница… снова…

Комок поднимается к горлу.

Разреветься я не имею права.

Не здесь и не сейчас.

В отделе стены тонкие, жизнь громкая, а слабость — роскошь.

Я стираю тыльной стороной ладони мокрое пятно под глазом, собираю волосы в хвост, чтобы не лезли в лицо.

Экран телефона тухнет. Тишина.

Только часы на стене шлепают секундной стрелкой.

Бесит.

Я вытаскиваю ящик стола, кладу туда телефон и… снимаю кольцо, чтобы хоть как-то выключить боль на пару минут.

Прячу лицо в ладонях и дышу.

Вдох.

Выдох.

Еще раз.

Слова всплывают сами, шепотом, почти беззвучно:
— Снова любовница…

Стук в дверь и знакомый голос выбил из мыслей.
— Наташа, на допрос пошли. Тебя водила ждет.

– Иду.

А про себя думаю.

“ Еще этого больного сейчас не хватало.”

Глава 4

Наталья

Ну вот и время допроса.

Я ставлю камеру на штатив, проверяю угол, нажимаю запись. Щелчок фиксации, красная точка мигает на экране.

Передо мной — стол, протокол, диктофон.

Всё как всегда.

Только внутри все шумит, неистово.

Он уже сидит — руки в наручниках, спина откинута на спинку стула, ноги вытянуты под стол.

Юрий Махин.

Мой сегодняшний «водитель». Глаза наглые, уверенные.

Вид у него не как у задержанного, а как у зрителя, пришедшего на шоу, где он сам — звезда.

Полупокер.

— Ну что, майор, — он улыбается, смотрит в упор,— Будь я лет на пять моложе — ой, заарканил бы тебя.

Я поднимаю взгляд от бумаг на него.

Точно полупокер.

— Будь ты не нарушителем закона, может, у тебя и был бы шанс, — отвечаю сухо, улыбочки моей ему точно не заслужить.

Он смеется.

Сколько, блин, можно, жизнь себе продлевать? Юрка-хохотун. Спасибо, что не пердун.

Бесит блин.

— Нарушитель, не нарушитель — кто ж теперь разберет. У вас такие глаза… будто сами арестовывают. Манят меня в тиски.

— Здесь не свидание, Махин, — я осекаю его, чтобы не попутал мужчина совсем, — Вы на допросе. И ведите себя соответственно.

— А вы так уверенно командуете… — он наклоняется ближе, голос понижается, — Прямо чувствуешь, что вам бы не только расследования вести.

Я вздыхаю. Серьезно?

Даже в наручниках умудряется сыпать сальными намеками.

— Ещё одно слово в подобном тоне — позову коллег. Посмотрим, как вам понравится уже с аудиторией.

Он хмыкает, откидывается обратно. В уголках губ игра, глаза блестят.

— Коллег не надо. Я и с вами не против. Только вы то уже... — взгляд опускается на мои руки, потом задерживается чуть ниже, — без кольца.

Я замираю на долю секунды, сжимаю ручку, но лицо держу.

— Что? — спрашиваю вроде бы спокойно, хотя внутри все напряглось.

Внимательный Юрий. Внимательный… так бы был к своему нахальству бдителен.

— Ну, кольцо. Было утром, — стучит пальцем по столу, — Муж уже пропал? Или что-то случилось?

И вот тут я не выдерживаю.

В груди вспыхивает раздражение, за ним — боль.

Слишком свежее, чтобы прятать. Слова вырываются сами:

— Рубашка в жопу засучилась, вот что случилось, — бросаю резко и, осознав, что сказала, прикусываю язык.

Черт.

Тишина.

Даже камера щелкает громче.

Он улыбается.

Козел.

— Острый язык. Нравится, — произносит полушепотом и брови хмурит, — Женщина с характером. Таких мало.

Ага, мало. Пруд пруди.

Я наклоняюсь вперед, ближе к столу, чтоб он видел, что шутки закончились.

— Таких, как ты, много. Слишком много. Думают, что если ухмыльнуться и сказать пару слов, все женщины потеряют голову.

— Не все, — отвечает он, глядя прямо в глаза, — Только те, у кого под кожей искра. А у вас она есть, Наталья Сергеевна. Не прячьте.

Точно бесит. Сильно уже. Зачем я его для допроса выбрала? Нахал и в африке нахал.

Я сама обучала молодых оперативников распознавать такие взгляды.

Но черт побери… в этом что-то есть.

Что-то, что раздражает, но и заставляет внимательно слушать следующую порцию дешевых комплиментов.

Я откидываюсь в кресле, делаю вид, что проверяю записи в протоколе.

Пишу строчку: «Подозреваемый Махин допускает провокационные реплики». Это должно остудить.

Но нет.

С каждой секундой его самоуверенность лезет под кожу.

— Запомни, Махин, — говорю ровно, подчеркивая каждое слово, — если ты думаешь, что можешь вести себя как мудак, ты ошибаешься. Здесь командую я.

— И это, черт возьми, звучит красиво, — шепчет он, чуть наклоняясь, — Женщина, которая командует… уже представил тебя в чулках.

Я чувствую, как по спине проходит горячая волна.

Дурацкая физиология.

Мозг холодный, а тело реагирует на тон, на взгляд, на наглость.

Будь не в наручниках… — пролетает мысль, и я тут же отгоняю её.

Леща бы ему…

Как только таких земля носит?

Откуда эта уверенность, этот нахрап?

Водитель.

Да какой к черту водитель? Сам преступник, прикинулся просто. За дуру держит меня.

Я заставляю себя перевести взгляд на бумаги, листаю протокол, нахожу нужный пункт, чтобы скрыться за формальностью.

— Фамилия, имя, отчество подтверждаете?

— Подтверждаю.

— Адрес регистрации?

— Где скажете, там и зарегистрируюсь, — отвечает, и я слышу улыбку в голосе.

— Хватит, — отрезаю, чуть громче, чем хотела.

Он снова смотрит, глаза чуть прищурены, губы в ухмылке.

— А вы красивая, когда злитесь. Даже страшно. Вот если б я не был в наручниках…

Я поднимаю голову.

— Если бы да кабы, Махин, в лесу выросли грибы.

Он отвечает медленно, будто смакуя:

– Так растут же.

Секунда тишины.

Я кладу ручку, выдыхаю и, стараясь вернуть себе контроль, произношу:

— Не умничай уже.

Он снова улыбается. Мда.

Пусть.

Только вот проходит еще минут десять, я продолжаю писать — фиксирую каждую мелочь: дата, время, показания.

Дон жуан на минималках - сидит напротив, наручники звенят о край стола.

Он всё так же спокоен, будто не допрос, а встреча старых знакомых.

Я проверяю записи, задаю вопросы.

— Кого вы ожидали у заднего въезда?

— Никого. Мне просто сказали подать машину.

— Кто сказал?

— Не знаю, девушка из офиса. Имя не запомнил.

Каждый ответ — чистый. Ни дрожи в голосе, ни попытки выдумать.

Я пристально наблюдаю.

Реакции — ноль.

Лицо как гранит.

Взгляд прямой.

Если это актерская игра — то уровень высшего пилотажа.

Щёлкает ручка, строчка за строчкой ложится в протокол, но внутри у меня нарастает раздражение.

Что-то не сходится.

Либо он действительно ни при чём, либо мастер держать маску.

А может… подстава?

Глава 5

Наталья

Коридор гудит, как улей. Кто-то смеётся, хлопают двери, раздаются шаги, голоса, смех.

Всё сливается в одну сплошную серую какофонию, и только я стою у двери как вкопанная.

Шевцов идёт впереди, хлопает Махина по плечу и хохочет:

— Ну, подполковник, ты нам цирк устроил! Наталья думала, тебя в «Матросскую Тишину» отправлять, а ты, оказывается, свой!

— Бывает, — безмятежно отвечает он, будто речь идёт о запоздалом кофе, а не о допросе с наручниками.

Они обнимаются, пожимают друг другу руки, разговаривают вполголоса, переглядываются, как старые сослуживцы, — мне всё это кажется сюрреализмом.

Правда бред.

Я иду чуть позади, чувствуя, как внутри всё кипит.

Под прикрытием… Чёрт.

Вот уж действительно: «водитель».

Да за такое орден дают, а я его чуть под статью не отправила.

И тут откуда-то из-за угла — звонкий детский голосок:

— Папа! Пааапа!

Мы все одновременно оборачиваемся.

Из канцелярии выбегает маленькая девочка — лет пяти, не больше. Светловолосая, кудрявая, в розовом пуховике, на ногах — смешные сапожки с бантиками. Щеки румяные, глаза сияют.

Бежит к нему, к Махину.

Прямо по коридору, смешно стуча каблучками.

За ней выходит мужчина в форме — рослый, в фуражке, с детской шапкой в руках.

— Юр, — кричит он, — я же говорил, она не усидит, вырвется!

А девочка уже успела подбежать, обнять его за ногу и затараторить так, что даже стены замерли:

— Папа! Дядя сказал, что ты на задании, а я тебя ждала! Ты обещал гитару! Пап, я помню! Ты только не думай, что можешь не сдержать обещание, ладно?

Юрий, тот самый «водитель», медленно опускается на корточки и смотрит на неё с такой теплотой, что у меня перехватывает дыхание. Неожиданно радушный взгляд, без ухмылки, без подвоха — совсем другой человек.

Он поднимает девочку на руки, прижимает к себе и целует в макушку.

— Завтра поедем и заберем, — заверяет он убедительным тоном, — Я тебя не обманывал.

— Правда, правда? — уточняет она, нахмурив бровки, — потому что я всё помню, пап.

Он улыбается, а у меня словно что-то сжимается в груди.

Вот тебе и «нарушитель».

Вот тебе и подполковник.

Он здоровается с майором, они обмениваются парой коротких фраз, смеются, потом снова что-то быстро обсуждают с Шевцовым. Мужчины переглядываются, хлопают друг друга по плечам — всё просто, по-свойски.

А я стою в трёх шагах, и ноги меня не слушаются.

Неужели правда так бывает?

ФСБшник под прикрытием, ребёнок, задание, вся эта игра в двойную жизнь — а я ведь и правда поверила, что он преступник. Водила недоделанный.

— Ну ни фига себе… — шепчу себе под нос. — Под прикрытием, блин.

Он замечает мой взгляд и слегка поворачивает голову.

Наши глаза встречаются.

Ни тени насмешки — просто невозмутимая уверенность, как будто он заранее знал, что всё так и закончится.

Я отвожу взгляд.

И вдруг чувствую, как в груди тает остатки злости.

Ну да, «водитель».

С такой дочкой — неудивительно, что у него железная выдержка.

А девочка тем временем вертит головой, сидя у него на плече, поправляет резинку в хвостике и вдруг замечает меня.

Смотрит внимательно, серьёзно, как будто оценивает.

Потом смешно щурится и говорит тоненьким голоском, старательно выговаривая слова:

— Здрасьте, гражданка полицай!

Я не выдерживаю и впервые за день улыбаюсь. От души.

Она кивает мне важно, как взрослая. Даже руку поднимает, будто отдаёт честь.

— Очень приятно, я Маша, — добавляет после паузы, — а вы, наверное, та тетя, которая всех ловит, да?

— Бывает, — киваю я, хотя голос почему-то слегка дрожит от удивления. — Иногда ловлю.

— Пап, она добрая, — заключает девочка с видом эксперта, — только глаза усталые. Ей тоже нужна гитара.

Махин смеётся.

— Слышали, Наталья Сергеевна? Рекомендация от специалиста, — бросает он, глядя мне прямо в глаза.

— Слышала, — отвечаю, стараясь не улыбаться слишком широко при свидетелях.

Я машу девочке рукой.

Она машет в ответ обеими ладошками, чуть не падает у него на руках, а потом снова цепляется за шею отца.

Майор берет их сумку, Шевцов продолжает что-то говорить. Мужчины обсуждают рабочие вопросы, смеются, переговариваются, а я стою как вкопанная.

В голове — звон, легкий, еле уловимый, как будто все звуки вокруг вдруг стали доноситься издалека.

Я смотрю, как он уходит по коридору с дочкой на руках. Как она щебечет ему на ухо, что теперь уж точно нужно купить гитару «розовую, с наклейками».

Смотрю, как мужчины пожимают друг другу руки, хлопают по плечам.

И не двигаюсь с места.

Неужели правда так бывает?

Вот так — за один день: допрос, наручники, слёзы, и вдруг… отец с ребёнком, подполковник, прикрытие, доверие.

Всё перемешалось, всё неправдоподобно.

Девочка, стоящая у него за спиной, снова оборачивается, чуть высовывается из-за плеча, поправляет хвостик и важно произносит:

— До свидания, гражданка полицай! Будьте осторожны, здесь ходят преступники!

Я не выдерживаю и смеюсь.

— Буду, — неловко отвечаю.

Она серьёзно кивает, как будто я перед ней отчитываюсь.

И только когда за ними закрывается дверь, я наконец двигаюсь с места.

Открываю дверь кабинета, захожу внутрь, опираюсь на стол и долго стою, глядя в пустоту.

Перед глазами — голубые глаза девочки и усталое лицо мужчины, которого я только что считала преступником.

Выдыхаю.

— Ох… ну и денек, — произношу вслух и усмехаюсь.

Сажусь за стол и выключаю камеру.

На экране телефона мигает сообщение — «Муж».

Я смотрю на это слово и чувствую, как что-то в груди медленно опускается вниз.

Ещё недавно я вела допрос, а теперь снова та же реальность: не преступники, не маски, а мой дом, моя жизнь, где всё тоже под прикрытием.

Глава 6

Юра

Дом встречает меня подозрительной тишиной, в которой слышен только скрип моих ботинок по полу и возня на кухне.

Там уже хозяйничает Машка — мой личный ураган в миниатюре. Куртка на ней застегнута криво, волосы растрепаны, глаза сияют — весь день на одном дыхании, как будто это не ребёнок, а зайчик дюрасел на тоненьких ножках.

— Пап, а эта тётя мне понравилась, — говорит она, поднимая на меня взгляд. — Глаза умные у нее. Может замуж ее нам взять, а?

Я усмехаюсь, снимаю куртку и бросаю её на спинку стула.
— Так нельзя, Маша. У тёти, может быть, есть муж. И вообще, не замуж, а жениться.

— Ну зачем придираться, пап, замуж или жениться — какая разница — обижается она и поджимает губки. — А муж — не стена, подвинем его. И если у тети глазки умные, нужно ей подарить цветы.

Я вздыхаю и провожу ладонью по лицу.
— Подарим, — говорю я. — Раз ты так сказала, значит, так и будет, принцесска моя.

Она довольно кивает и убегает заваривать чай, а я остаюсь один в коридоре и прислоняюсь к стене.

Наталья Сергеевна.

Да, глаза у неё... действительно умные. Не просто умные — они словно видят всё сразу.

И тебя, и ложь, и то, что ты ещё сам не успел осознать. Сильная, резкая, прямолинейная.

Не из тех, кто прячется за улыбкой. Смотрит прямо в душу.

И меня, идиота, это зацепило.

Хотя задание было простым — внедриться, подслушать, собрать материал, передать своим.
Но как только она вошла в комнату, весь план полетел к чертям.
Я не ожидал, что один взгляд может сбить меня с курса сильнее, чем автоматная очередь.

Я сажусь на стул на кухне и смотрю, как Маша роется в шкафах, достаёт чай, расставляет кружки.
Моя самостоятельная.

Маленькая женщина с характером не меньшим, чем у той, что сегодня допрашивала меня.

Глядя на дочку, я думаю: вот кому достался мой темперамент. И с кем бы я потом не познакомился, ни у кого не будет ни единого шанса — эта крошка сразу вынесет вердикт.

Смотрю варианты букетов и показываю ей.

— Пап, ты меня не слушаешь! — машет руками. — Я же говорю, цветы должны быть большими! Не эти скучные синие, а яркие! Чтобы сразу было видно, что человек хороший!

— А если не хороший? — спрашиваю с притворной серьезностью.
— Тогда всё равно, — отвечает она и делает паузу. — Цветы помогут стать хорошим.

Ну вот, новая теория детской дипломатии.

И ведь иногда в этом больше смысла, чем во всех наших служебных инструкциях.

Она ставит чайник, а я продолжаю ворошить в голове мысли.
Дело с поставками буксует уже вторую неделю.

Фирмы-прокладки исчезают, счета зачищаются, концы уходят на частные склады под видом стройматериалов. Вся схема как туман — вроде есть, а ухватиться не за что.
А я вместо того, чтобы додавить их, мысленно кручусь вокруг этой Натальи.

Вот черт.

Сильная баба. Неподкупная, жёсткая.

На допросе стояла передо мной как стальная, собранная, без доли фальши.

И в этот момент я понял, что таких женщин боятся не потому, что они громкие, а потому, что они тихие, когда нужно.

Она не теряется, не мямлит. Не делает реверансов.

И если уж она что-то решила — лучше не вставать у нее на пути.

Маша снова говорит, что-то про мультфильм и шоколадку.

Я машинально киваю, а сам мысленно возвращаюсь в амбар.

Надо будет туда съездить. Там, возможно, есть ниточка к поставкам — по документам проходит как «деревянная тара». А на деле? Может, совсем другое.

Главное — никого не спугнуть, пока не увижу всё своими глазами.

Не убежусь.

Я не люблю передавать информацию в сыром виде. Сначала проверю, потом доложу.

И тогда можно будет закрыть это дело и, может быть, взять отпуск.

Давно себе обещал: один день без переговоров, без прослушки, без беготни.

Просто по-человечески.

Вино, музыка и рядом — женщина, которая не задает вопросов.

Или задает, но с улыбкой и по делу.

Перед глазами вдруг снова возникает Наталья.
Ее строгий профиль, волосы, заправленные за уши.

Как она посмотрела на меня, когда я сказал: «Люблю ролевые игры».
Взгляд такой — будто хлестнула словом.

И всё равно — интересно.
Чёрт.

Кажется, она засела у меня в голове крепче, чем любая операция.

— Пап, а когда у нас отпуск? — спрашивает Маша, ставя передо мной чашку.
— Скоро, — отвечаю я, улыбаясь. — Совсем скоро.

— Тогда мы с тобой поедем на море? Или к бабушке?

Я смотрю на неё и понимаю: вот ради кого всё это.

Ради неё я каждый раз возвращаюсь живым.

Ради неё я беру себя в руки, даже когда не хочется.

Я беру чашку и делаю глоток.
Чай крепкий, сладкий.
Маша болтает и бросает на меня хитрый, внимательный взгляд.
А я улыбаюсь.

— Что смотришь? — спрашиваю с ехидным взглядом в ее сторону.
— Думаю, ты влюбился, — заявляет он с той уверенностью, с какой только дети говорят правду.

Я чуть не подавился чаем.
— С чего ты взяла?
— Ну, у тебя взгляд стал добрее, — хихикает она. — И ты сегодня дважды перепутал сахар с солью. Тоже показатель, пап. Меня то не обмануть, сам знаешь.

Смеюсь, качаю головой.
— Принцесса ты моя. С кем я только живу? Кто у меня тут главный детектив?

— Йййааа! — гордо проговаривает она.

Машка приносит тарелку с печеньем и садится рядом, как взрослая.
— Пап, ешь, — командует она, — я всё приготовила. И вообще, ужинать нужно нормально, а не на бегу.

Я улыбаюсь и беру одно. Печенье пересушено, но я съедаю его без комментариев — ведь старалась.
— Спасибо, мой повар.

Она довольно кивает и тут же начинает болтать:
— А в садике сегодня Петя снова рисовал динозавра, и я сказала, что у него короткий хвост, а он обиделся. А потом мы пели песенку про мишку, и я пела лучше всех, и воспитательница сказала, что у меня слух!

Глава 7

Наталья

Захожу на кухню.

Тут пахнет сгоревшей яичницей.

А я пахну усталостью и каким-то бессилием.

Начинаю что-то суматошно перекладывать из миски в миску, смахиваю крошки со стола, включаю чайник.

Все машинально, бездумно, одно движение за другим.

Муж вносит с виноватым видом эти гребаные помидоры.

Хватаю их, мою под струей ледяной воды, достаю с верхней полки разделочную доску и беру нож.

Он скользит по кожуре, сок брызжет во все стороны, шинкую их и кидаю в тарелку.

А в голове — пустота.

Ни злости, ни слёз, просто фоновый, но раздражающий гул.

Муж подключается, пытается влиться в происходящее, суетится у плиты, наливает чай.

Ставит передо мной чашку, старается улыбаться, как будто ничего не произошло.

— На, горячий, — говорит, — попей, немного остынешь.

Я не поднимаю головы.

— Ага, спасибо, — нервно кидаю я и коротко вздыхаю.

Уже остыла.

Он садится напротив.

Несколько секунд молчит, потом осторожно произносит:

— Наташа… давай без этого.

Я кладу нож на место, чтобы не дай Бог не швырнуть им прямо в него, вытираю руки полотенцем и наконец смотрю в его глаза.

— Будем разводиться через суд или по-хорошему?

Он моргает, словно не понимает.

— Зачем разводиться? Ну… я же люблю тебя.

Боже, какой же дешевый спектакль.

И тут меня прорывает.

Не крик — просто внутри щёлкает что-то, что слишком долго молчало.

— Любишь ты то, что у тебя между ног, — произношу на одном дыхании, почти без интонаций. — И себя. Всегда только себя. Про меня здесь речи даже быть не может.

Он морщится, хочет что-то вставить, но я поднимаю руку — не перебивай.

— Знаешь, я всё это время жила как будто не я. Жила по сценарию — правильная жена, терпеливая, всё понимаю, всё прощаю. Я старалась вести хозяйство, сглаживать углы, быть рядом, когда тебе нужно. А когда нужно было мне — тебя никогда не было. Всегда были дела, встречи, друзья, да все что угодно, только не я. Ну а теперь что? Теперь — она.

Он опускает глаза и трет пальцами переносицу.

— Наташа, ну хватит, ты просто устала.

— Устала? — усмехаюсь я, не поднимая бровей. — Устала — это когда легла поспать и всё сняло как рукой. А у меня — все. Точка. Ноль. Я батарейка, энергию которой опустошили донельзя. Ничего не осталось — ни как у человека, ни как у женщины, ни как у жены.

Я делаю глоток чая — обжигает, но вкуса не чувствую.

— Знаешь, я даже благодарна тебе. За то, что ты изменил. Может быть, только это и помогло мне понять, в каком болоте я жила. Я ведь пыталась — боролась, доказывала, что мы можем быть другими. Что у нас еще есть шанс. А ты просто не видел. Или не хотел. Потому что тебе это и не надо все, Валер.

Он тихо:

— Наташа, я не хотел тебе зла…

— Зла? — я откидываюсь на спинку скрипучего стула, который миллиард раз просила его починить. — Да ты просто жил так, как тебе было удобно. Я была твоим фоном. Тенью. И удобством. Чтобы был ужин, чтобы кто-то слушал твои жалобы, гладил рубашки и чтобы можно было сказать друзьям: «У меня всё в порядке». А у меня не было ничего. Ни тебя, ни себя. Ничего. Понимаешь ты, в конце концов, или нет?!

В ответ молчание.

Только чайник на плите потрескивает, показывая, что вода остывает.

Вода остывает и мне пора.

Я чувствую, как все внутри меня гудит — не от долгого дня, не от бессонных ночей, а от усталости, копившейся годами.

Спина ломит, в глазах рябит.

Но внутри — лёгкость.

Будто я наконец-то освободилась, высказав ему все это.

— Уходи, Валер — хладнокровно протягиваю я.

— Куда уходить то, Наташ? — с недоумением спрашивает он, смотря округлившимися глазами.

— Куда хочешь — туда и уходи. К любовнице своей, например. Пусть теперь каждый день смотрит на тебя и думает, как она несчастна. Пусть узнает, каково это — жить рядом с человеком, который всё время говорит «я люблю», а на деле не любит никого, кроме себя.

Он опять молчит.

Смотрит на меня, приоткрыв губы, но слов нет.

Да и что ему говорить то?

И самое странное, что мне даже не больно.

Просто странное спокойствие.

Я поднимаюсь, беру чашку и ставлю её в раковину.

— Между нами всё, — подвожу я. — Правда, всё. Не потому, что я злюсь. Просто всё закончилось. Я закончилась. Для тебя.

Он делает шаг, хочет прикоснуться ко мне, но я отстраняюсь.

— Наташа… я…

— Все, Валер, все, — обрываю я его. — Ничего не говори.

Стою, уперевшись ладонями в край стола.

Воздух гнетущий, пропитанный моими откровениями.

За окном темнеет, где-то далеко гудит город.

А я остаюсь на своей кухне.

В окружении нарезанных помидоров на столешнице и его недопитого чая.

Так заканчивается брак — не громом, не скандалом, а догоревшей усталостью.

Той, от которой уже не спастись.

Ту, которую уже не переболеть и не пережить.

Он медленно уходит в коридор и растворяется за шкафом в прихожей.

Я слышу, как он берет куртку, как открывается и захлопывается дверь.

С грохотом.

И после этого грохота в доме вновь воцаряется гробовая тишина.

Я присаживаюсь на стул и кладу руки на голову.

Ноги дрожат, плечи сводит, но все это лишь от моего эмоционального монолога.

А на душе — безмятежность.

Опустошение присутствует, но оно больше не угнетает меня.

Вот и все, Наташа.

Вот и все.

Дорогие читатели! Время скидок!

Моя завершенная книга Алиев. Его девочка впервые вышла в прокат!

А это значит на нее действует скидка 50%!!!!

Успейте приобрести!

Ссылка:https://litnet.com/ru/book/aliev-ego-devochka-b508123

У КНИГИ ЕСТЬ БЕСПЛАТНАЯ ПРЕДЫСТОРИЯ!

Ссылка на 1 часть. https://litnet.com/shrt/ey7q

Глава 8

Наталья

Утро начинается не с кофе, а с тяжести в теле и голове. Просыпаюсь, будто и не спала вовсе. Как подушкой били.

В голове шум, как от старого телевизора.

Глаза открываются с трудом — за окном серо и промозгло.

Воздух напряжен.

Спину ломит, ноги гудят, будто я всю ночь куда-то шла, а не лежала.

Сажусь на край кровати, упираюсь локтями в колени.

Хочется остаться здесь, в этой тишине, где не нужно ни говорить, ни притворяться.

Но привычка сильнее — включаю автоматический режим: умываюсь, собираю волосы, надеваю пиджак.

И тапочки. Мягкие, серые.

Сегодня я беру их с собой.

Пусть смеются.

Пусть говорят, что заместитель начальника не должен ходить по кабинету в домашних тапочках.

Мне всё равно.

Ноги ноют, каблуки убивают.

А я устала бороться даже с мелочами.

Хочу тишины.

Хочу просто прожить день и дожить до вечера.

Пока я еду в машине, город словно смотрит на меня в ответ — равнодушно и отстраненно.

Светофоры мигают, люди спешат, лица взволнованы.

У всех свои трагедии, своя усталость.

И я среди них — одна из многих. Отличают меня только погоны, только должность и зона ответственности.

Но внутри я такая же — разбитая, выжатая, опустошенная до изнеможения.

На парковке я выдыхаю и достаю из сумки тапочки. Смешно. Я — женщина, которая вчера сказала мужу: «всё, точка», а сегодня думает о банальном удобстве, пряча сменную обувь под пиджаком, как школьница.

Вот такие у меня приоритеты.

Вот такая сегодня у меня суть.

Пока поднимаюсь по лестнице, думаю: почему каблуки беспокоят меня больше, чем измена мужа или этот Махин, этот подозреваемый под прикрытием, который ворвался в мою жизнь, как буря?

Наверное, потому что каблуки проще снять.

А вот мысли — нет.

От них так просто не спрятаться, не скрыться.

Поднимаюсь, лестница кажется бесконечной.

Металлический поручень холодный, руки мёрзнут.

Вываливаюсь в коридор, где как всегда царит запах дешёвого кофе и чернил от ксерокса.

Все здороваются, кивают.

— Доброе утро, Наталья Сергеевна!

— Утро как утро, — отвечаю, улыбаясь для приличия.

Ничего доброго не вижу.

Дежурный шутит:

— Что, сегодня без эксцессов, надеюсь?

— Только не сегодня, — парирую я.

Ну вот, началось — думаю про себя.

Он смеётся, не замечая, что за шуткой скрывается моя усталость, словно черное пятно внутри.

И это пятно неумолимо разрастается.

Открываю решетку ключом-магнитом.

Звон замка отдаётся в голове.

Прохожу в узкий коридор, пахнущий старой краской и сигаретным дымом.

Мой кабинет в конце.

На двери табличка — «Заместитель начальника отдела. Звенева Н. С.»

Останавливаюсь.

Смотрю на фамилию.

Сегодня она звучит уже дюже странно. Как чужая.

Звенева…

Скоро, наверное, от этой фамилии в моей жизни ничего не останется. Ее смоет без следа после развода.

И вроде сама сказала, что готова, что устала, что больше не могу — а сейчас внутри холодно, будто что-то отмирает.

Глубоко вздыхаю.

Поворачиваю ключ в замке.

Щелк. Громкий щелчок.

Открываю дверь.

И вдруг…

На пороге — Махин.

Стоит явление Христа народа. С букетом в руках.

Цветы — алые, свежие, их запах сразу бьет в нос, словно специально выводя меня из оцепенения.

На секунду я теряю равновесие.

Мозг не успевает перестроиться: ещё мгновение назад я думала о фамилии, о разводе, о тапочках, а теперь — о Махин и розы.

Каламбур.

Его взгляд радушен и светел. Еще и эти цветы в руках.

Слегка теряюсь.

Он стоит в этих дверях, как будто продолжает вчерашний разговор, только теперь без наручников и с цветами.

— Здравствуйте, Наталья Сергеевна, — протягивает букет, и изучающе смотрит на меня, я бы даже сказала вызывающе, как будто это его кабинет, а не мой, — Меня впустили. А это вам. Держите.

Я машинально беру букет.

Пальцы скользят по шипам, вот бы уколоться — может, проснусь.

Что за сюр?

Я даже не сразу реагирую. Мозг отказывается включаться, будто завис.

Стоит такой гусем, оглядывает мои выглядывающие тапочки, которые торчат из сумки.

— Мало я тебя в наручниках продержала? — спрашиваю, чтобы хоть как-то удержаться в реальности.

Он усмехается и слегка наклоняет голову.

— Да я человек незлопамятный. Даже подумал, что теперь должен ответить чем-то приятным.

— Да вы головой ударились? — спрашиваю я и сама понимаю, что мой голос звучит устало, а не сердито, как мне хотелось бы.

Он стоит и посмеивается, с хрипотцой.

Смеется так, будто знает, что меня это раздражает, и именно этого добивается.

Боже мой… этот мужчина второй день подряд пытается вскружить мне голову.

Я смотрю на букет и не знаю, куда его поставить.

На подоконнике лежат папки, в шкафу — пыль, на столе и так бардак. Хоть в мусорное ведро ставь. Серьёзно. Ведро — лучший вариант.

— Что вам нужно? — наконец спрашиваю я, опускаясь в кресло.

Розы тяжёлые, скользят в руках, я прижимаю их к себе, словно боясь, что они упадут.

И чувствую, как они пахнут.

Господи…

Мне ведь никто никогда не дарил таких цветов.

Ни просто так, ни даже по случаю.

Всегда — дежурно, по привычке, на восьмое марта, букет из ближайшего супермаркета, перевязанный ленточкой.

А ведь я люблю цветы. Живые.

Он что-то говорит. Я особо не слушаю.

Мямлит, перескакивает с темы на тему — про документы, про что-то в деле.

А у меня в голове шум.

Как будто включили радио на другой волне.

В голове туман.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не зажмуриться и не вздохнуть слишком громко.

Подкатывают слезы.

Непроизвольно.

Не вздумай плакать. Только не сейчас. Не перед ним. Твержу про себя.

Глава 9

Наталья

Папка тяжёлая, плотная, до отказа забитая листами, пахнет типографской краской и пылью — этот запах я знаю наизусть. Улики, отчёты, распечатки — моя стихия. Но сегодня, когда я открываю её, рука слегка дрожит.

— Аккуратнее, — говорит Махин, присаживаясь напротив, — там внутри кое-что важное.

Я поднимаю глаза.

Он всё такой же — самоуверенный, пылкий, но сегодня в нём меньше бравады. Или мне кажется?

— Знаете, Наталья Сергеевна, — продолжает он, слегка откинувшись на спинку стула, — я ведь не первый день у них работаю. И не первую неделю. И… честно говоря, не первый месяц.

Я морщу лоб, переворачивая страницу.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно. — Он усмехается и проводит рукой по затылку. — Я так задолбался работать под прикрытием, что уже забыл, как это — нормально говорить, без шифровок. Без кодовых фраз, без этого всякого, понимаете?

Я невольно улыбаюсь.

Он делает паузу и переводит взгляд на букет.

— Вы, кстати, цветочки забыли пристроить. Поставьте их куда-нибудь. В водичку бы. А то жалко же, завянут ведь.

Я опускаю взгляд на эти розы.

Они лежат, как сироты, на краю стола, между стопкой бумаг и кружкой с облупившейся от времени ручкой.

Смешно: я до сих пор не придумала, куда их поставить.

Махин кивает на ведро.

— Ну, если совсем некуда, ставь туда. Вода то хоть есть у вас?

— Вода в раковине. Будьте так любезны — наберите. — не растерявшись отвечаю ему. — И вообще! Это мусорное ведро, но если вы так переживаете за свои цветы…

— Ну, импровизация — важная часть следствия, — отвечает он с самым серьёзным видом.

— Ага, — бурчу я, — и жизни.

— Именно.

Мамочки, что же он со мной делает? Второй день подряд то злюсь, то нервно смеюсь.

— Хотите, я их туда поставлю?

— Делайте, как знаете! — на автомате отрезаю.

Он снова посмеивается,смотрит на ведро, потом на меня, потом снова на ведро.

— А вы что? Еще не переобулись?

— Что? В смысле? — не сразу понимаю я.

— Тапочки ваши, — он указывает пальцем на мою сумку. — Переобувайтесь пока. А я воды налью.

И прежде чем я успеваю что-то сказать, он поднимает ведро и уходит в коридор.

Я стою, провожая его взглядом, и чувствую, как внутри у меня всё сжимается. Мне и смешно, и неловко, и… тепло.

Боже, ну и утро.

Кто его вообще пустил?

Начальник? Наверняка. Шевцов, конечно, только рад — пусть разведка и следствие дружат.

А я тут сижу, как студентка на практике, с цветами и мусорным ведром. Еще и осмеянная за тапочки. Великолепно просто.

Поворачиваюсь к папке.

Раскрываю.

Фотографии, распечатки переписки, подписи. Всё по факту, чётко, без лишней воды.

Да, видно, что он поработал на славу.

Не лоботрясничал.

И фотографии такие, что без контекста можно многое подумать: люди, коробки, склады, какие-то непонятные фургоны. Но я вижу суть: он был там, он всё это добыл сам.

А смелый он все-таки.

Рисковал, чёрт возьми.

— Не побоялся же он работать под прикрытием, — шепчу я себе под нос, листая документы.

Он возвращается минут через пять, осторожно, как хрустальную вазу, держа это гребаное мусорное ведро с водой.

— Так. Воды немного, но она чистая. Уже неплохо, правда?

Снова смеется под нос, ставит ведро на стол, забирает у меня букет.

Я, как дура, не сопротивляюсь.

Он снимает резинку, расправляет стебли и опускает их в ведро.

Вода зашуршала, лепестки чуть дрогнули.

И, чёрт возьми, стало… красиво.

Несмотря на “вазу”.

— Вот, теперь все как надо! — говорит он довольный. — И не зря вы их не выбросили и не кинули мне в лицо.

Ну выкинула бы — оказались в том же ведре, что и сейчас, думаю про себя.

Пытаюсь сопротивляться этой милоте.

Отгоняю ее от себя.

Но не особо то и выходит.

Что-то внутри меня тихо отпускает.

Эта нелепая сцена — мужчина с ведром и розами, кабинет, стопка уголовных дел, мои тапочки в сумке — всё это почему-то выглядит мило.

Даже романтично, черт его дери.

— Спасибо, — тихо говорю я.

— За воду? — в меня летит его взгляд, вызывающий и застенчивый одновременно.

— За то, что напомнили, что день может начинаться не только с отчётов и протокольной суеты.

Он улыбается, но сдержанно.

И я ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы он уходил.

Да, не хочу. И хоть ты тресни.

— Ладно, — я откашливаюсь, беря себя в руки. — Лучше расскажите, что вы нашли.

Он кивает и снова садится напротив.

Говорит, обстоятельно разжевывая: где, что, кто, как.

Я слушаю, делаю пометки.

Но часть меня — где-то совсем в другом месте.

Край моего взора всё ещё смотрит на эти розы в ведре и чувствует, как впервые за долгое время поднимается настроение.

Пусть нелепо, пусть странно, но первое утро за долгое время, когда я улыбаюсь.

Без повода. Без причины.

Просто потому, что хочется.

Дорогие читатели, сегодня у нас новая книга нашего литмоба от Юлии Мелиховой и Харли Напьер

Ссылка: https://litnet.com/shrt/B-0R

Аннотация: – Тебе срочно нужна жена... Иначе ребенка у тебя заберут.

– Так давай! Завтра и поженимся!

Михаил спасатель. Он бесстрашно бросается в огонь и справляется с любыми катастрофами. Но его спокойная холостяцкая жизнь превращается в зону бедствия, когда в нее врывается трехлетняя племянница, оставшаяся без опеки.

Гора немытой посуды, хаос в квартире и полная беспомощность перед детскими слезами — это тот пожар, который он не в силах потушить.

Кто ж знал, что первой на помощь ему придет чудаковатая соседка, с вагоном своих проблем…

Глава 10

Наталья

Он не унимается.

Сидит напротив, чуть наклоняется вперёд, на лице — сосредоточенность, будто он снова в операции, а не в моём кабинете возле мусорного ведра с розами.

Листает папку, вытаскивает одну из фотографий, пододвигается ближе ко мне.

— Вот этот объект, — говорит, проводя пальцем по снимку. — Сюда нечасто ездили. Иногда встречались с каким-то мужиком… точно не знаю, как его зовут, но появлялся почти на каждой встрече.

Я киваю, стараясь не морщиться от запаха пыли, исходящего от бумаг.

Он говорит быстро, четко, голос чуть хрипловатый, уверяющий.

Всё это похоже на отчет, но в его подаче есть что-то другое — неподдельная заинтересованность что ли.

Он горит своим делом, это ярко читается в его манере подачи информации.

— Таким образом, — продолжает он, — чтобы было понятно, то, что у меня там было, нигде не светилось, кроме как в этом амбаре. Там нет камер, вообще ничего. Только поле.

Он берет со стола карандаш и чертит на карте круг, прижимая лист к столешнице рукой.

— Вот здесь, — показывает он, — подъезд один, дорога грунтовая, старые склады. Сюда добираются редко, максимум пару раз в месяц. Место идеальное: всё видно издалека. В любой момент можно было бы вызвать снайпера.

Я хмурюсь.

— Снайпера?

Он пожимает плечами, как будто это обычное дело.

— Ну а что, если бы кто-то захотел кого-то прижать, — делает паузу, — они бы сделали это сами. Открыто. Потому что дальность — нулевая. Снайпер бы просто не попал. Там же поле на два километра. Ничего. Ровное, чистое, как на ладони.

Я слушаю и понимаю, что мне становится на удивление спокойно на душе.

Его голос настолько расслаблен, будто он рассказывает не о криминальной схеме, а о чём-то уже повседневном как домашняя рутина.

И всё же меня не отпускает мысль: зачем он это делает?

Он мог бы просто передать документы и уйти.

Но он сидит здесь, объясняет, рисует, вспоминает детали. Смотрит внимательно, будто ему важно, чтобы я поняла все, каждую деталь.

— Это я так, — добавляет он вдруг более загадочным тоном. — Наталья Сергеевна, может, вы туда съездите? Посмотрите. Что там найдёте — не знаю. Но место того стоит.

Я закрываю папку.

Щёлк.

Между нами повисает тишина.

Смотрю на него.

Просто смотрю, долго.

— Зачем ты это делаешь, Махин? — спрашиваю я. Голос подрагивает. — Зачем всё это? Ты же не должен.

Он секунду молчит.

Потом улыбается.

Не ухмыляется, а по-настоящему улыбается.

— У вас добрые глаза, — говорит он.

Я моргаю.

— Простите?

— У вас добрые глаза, — заверительно повторяет он. — А людям с добрыми глазами нужно помогать.

От удивления мне стало нечего сказать.

Смешно.

За последние годы меня называли «жёсткой», «умной», «незаменимой», «железной бабой». Но никак не «доброй». Ни разу.

— У меня обычные глаза, Махин, — констатирую я. — Просто усталые.

— Нет, — отвечает он и встает. — Усталые — это другое. А у вас они именно добрые. И это видно.

Весь рабочий день он не покидал моего кабинета.

Весь день мы с Махиным сидим бок о бок: документы, карты, схемы, его заметки, мои правки, звонки, отчёты.

Сначала я держалась отстраненно, отвечала сухо, делала вид, что он просто информатор, временный элемент в моём порядке. Но чем дальше, тем сложнее сохранять этот ледяной тон.

Он говорит размеренно, вроде по делу, но с каким-то мягким юмором, который проскальзывает между фразами.

Иногда бросает на меня взгляды — не навязчивые, просто внимательные. И я, к собственному удивлению, не раздражаюсь. Наоборот.

Я даже не замечаю, как перестаю следить за собой: снимаю туфли на каблуках, надеваю тапочки и, сама не осознавая этого, выхожу в коридор прямо в них, с папкой подмышкой.

— Наташ, — вдруг слышу позади себя.

Оборачиваюсь.

Махин стоит, облокотившись о дверной косяк, и смотрит с легкой усмешкой.

— Тапочки сильные конечно, — и продолжает. — Может, кофейку выпьем?

Я машинально киваю.

— Хочу.

И если честно — правда хочу.

Ибо мне уже всё равно.

Возвращаться домой не хочется.

Там пустота, лишь отголоски вчерашнего разговора.

А еще запах его духов, его вещи, все, что напоминает о нем.

Не хочу.

Просто не хочу и все.

— Я только сделаю пару звонков, — говорю я, возвращаясь обратно в кабинет и садясь за стол.

Он кивает, не торопит.

Пока я заканчиваю дела — звоню в лабораторию, пишу отчет начальнику, сверяя показания свидетелей, — он молча что-то чертит в блокноте.

Иногда постукивает пальцем по столу, словно отбивает ритм и собирает картинки в своей голове.

Время летит незаметно.

Когда я наконец закрываю ноутбук, часы показывают почти восемь.

В отделе остаются только дежурные и кто-то из ночной смены.

Свет в коридоре тусклый, шаги стихают.

Я переобуваюсь обратно в туфли на каблуке, застегиваю пальто.

Он ждёт у выхода, придерживая дверь.

— Поехали? — спрашивает он, но как-будто просто констатируя факт.

Я улыбаюсь краешком губ.

— А у меня вообще есть выбор?

— Нет, — отвечает. — Зато есть кофе.

Машина у него чёрная, не новая, но чистенькая и ухоженная. В салоне пахнет кожей и чем-то едва уловимо знакомым — может ароматизатором.

Сажусь на переднее сиденье, пристегиваюсь.

Он заводит мотор.

Тихо играет музыка — старый джаз.

— Заберем Машу от няни, ты не против? — спрашивает он, глядя на дорогу.

— Конечно, нет, — сразу же отвечаю я. — Даже наоборот.

Он довольно кивает.

Я ловлю себя на мысли, что и правда хочу увидеть эту девочку.

Её живость, непосредственность — как глоток свежего воздуха. Да и в целом… рядом с ним спокойно. Удивительно даже. Для меня это — редкость.

Сейчас, сидя с ним в машине, я не думаю о работе, о бумагах, о том, что будет завтра.