Искры на Амальфитанском берегу

1.

Московский дождь стучал по крыше такси не столько каплями, сколько осколками хрусталя — холодно, звонко, беспощадно. Лаура прижала лоб к ледяному стеклу, наблюдая, как городские огни расплываются в слепых, жирных мазках. В руке она сжимала синий кожаный паспорт, а в нем — новенький штамп, который казался не отметкой, а шрамом. «Расторжение брака». Всего два слова, выжженные казенным шрифтом, подводившие черту под тремя годами жизни, которые теперь казались чужим, наивным и нелепым сном.

«Глупая, глупая девочка», — прошептала она беззвучно, глядя на свое отражение в стекле. Ей было двадцать три, но в этот момент она чувствовала себя то ли старухой, у которой отняли все будущее, то ли подростком, которого только что высекли на площади. Харизма, о которой так любили говорить подруги, ушла, словно вода в песок, оставив лишь пустую раковину из макияжа, который она не плакала. «Самостоятельная». Этим словом отец благословил ее на замужество в двадцать. «Ты у нас самостоятельная, все решишь, все наладишь». Наладила. До ручки.

Сергей, ее бывший муж, оказался не тем романтичным архитектором, каким представлялся в институте. Он оказался удобным, предсказуемым и потрясающе скучным человеком, чья главная страсть — это микроклимат в только что отстроенном таунхаусе и бесконечные споры с прорабами. Их брак умер не от скандалов или измен, а от тишины. От завтраков, где единственным звуком было хрустение тоста. От постели, которая стала местом для сна, и только.

Развод был цивилизованным, как деловая сделка. «Мы просто разные люди, Лаур», — сказал Сергей, подписывая бумаги, и в его глазах не было ни злобы, ни сожаления. Лишь легкое раздражение, что придется делить счет в банке. Это и добило. Ее не стошнило от ненависти, ее стошнило от собственной незначительности.

— Лаура, ты уверена? — спрашивала подруга Алина за бокалом слишком слабого мартини накануне отъезда. — Италия? Одна? Может, просто съезди в санаторий? Подлечи нервы.

— Моим нервам нужен не санаторий, а землетрясение, — ответила Лаура, и в ее голосе впервые за месяцы прозвучали знакомые, острые нотки. — Мне нужно, чтобы все тряслось, гремело и горело. Мне нужно забыть, кто я была. Хотя бы на месяц.

Амальфитанское побережье встретило ее ослепительным, наглым солнцем, которое, казалось, смеялось над московской хандрой. Воздух был густым, как сироп, и пах морем, цитрусами и историей. Лаура сняла маленькую виллу в Позитано, белую, как зуб, втиснутую в скалу, с террасой, нависающей над бирюзовой бездной. Первые два дня она просто приходила в себя: спала по двенадцать часов, ела местные лимоны, залитые медом, часами лежала на крошечном частном пляже, позволяя солнцу выжигать из кожи память о холодных прикосновениях.

Она была красива, и она это знала. Высокая, с длинными медными волосами, которые на солнце вспыхивали огнем, с фигурой, которую не испортили ни институтские пельмени, ни тоска замужней жизни. Но ее красота была щитом, доспехами. Сегодня вечером она решила надеть самые легкие доспехи.

Черное платье. Простое, до безумия. Шелк, который обнимал каждый изгиб, каждую линию, заканчиваясь чуть выше колена. Никаких украшений, кроме серег-колец, которые позвякивали при каждом движении. Туфли на шпильке, опасные, как ее настроение. Она смотрела на свое отражение в зеркале: глаза, подведенные смоки-айс, снова горели. Не от счастья. От вызова. Миру, Сергею, самой себе.

«La Sirena» был не просто баром. Это была пещера, вырубленная в скале, куда золотая молодежь со всего побережья приплывала на яхтах, чтобы увидеть и быть увиденными. Музыка — чувственный, пульсирующий электро-лаунж — смешивалась с гулом голосов, звоном бокалов и шепотом Средиземного моря внизу. Воздух был пропитан ароматами дорогого парфюма, соли и запретных желаний.

Лаура вошла, чувствуя на себе десятки взглядов. Она прошла к бару, не опуская головы.
— Просекко, — сказала она бармену, и ее русский акцент, мягкий и певучий, прозвучал как обещание.

Она пригубила игристое вино, обводя взглядом зал. Здесь были все: загорелые красавцы с беспечными улыбками, шикарные женщины в нарядах от кутюр, пожилые патроны с внимательными, как у ястребов, глазами. И тут ее взгляд наткнулся на него.

Он сидел в углубленной VIP-зоне, полускрытый тенью, но его невозможно было не заметить. Высокий, даже сидя он доминировал над пространством. Темные волосы, зачесанные назад, открывали строгий, невероятно красивый профиль: высокий лоб, прямой нос, решительный подбородок с едва заметной ямочкой. Он был одет в идеально сидящий темно-серый костюм без галстука, белая рубашка расстегнута на две пуговицы. В его руке был не бокал, а стакан с темной жидкостью, вероятно, виски. Он не смотрел по сторонам. Он изучал экран телефона, и даже в этой простой позе в нем чувствовалась сконцентрированная, опасная энергия. Энергия власти. Энергия человека, который привык, что мир вращается по его правилам.

Именно в этот момент он поднял глаза.

Его взгляд, темный и пронзительный, как ночное море, встретился с ее. Не скользнул, не оценил — встретился, будто ждал именно этого. Лаура почувствовала, как по спине пробежал электрический разряд. Она не отвела глаз. Ее внутренняя «безбашенность», та самая, что заставляла ее в юности танцевать на столе в студенческом общежитии, проснулась. Она медленно, нарочито томно, провела языком по верхней губе, смахивая капельку просекко, и отвела взгляд первой, сделав вид, что рассматривает яхты на рейде. Но кожей спины она чувствовала его взгляд на себе. Жгучий, как итальянское солнце в полдень.

---

Матео Росси с силой поставил стакан на столик, едва не разбив хрустальное дно. День был отвратительным. Переговоры с упрямыми неаполитанскими поставщиками сорвались, новый проект в Милане требовал его срочного присутствия, а под конец, как вишенка на ядовитом торте, в его дом ворвалась мать.

Клара Росси, даже в свои пятьдесят пять, была женщиной, чья красота напоминала лезвие бритвы — острая, холодная и готовая поранить. Она явилась без предупреждения, как всегда, с одной целью — напомнить сыну о его «долге».

2.

Утро проникло в каюту не через иллюминаторы — их шторы были плотно задёрнуты — а через щель под дверью, тонкой золотой нитью, разрезавшей бархатную темноту. Лаура проснулась от ощущения. Не от звука или света, а от тепла другого тела вдоль своей спины, от тяжелой мужской руки, лежащей на её талии, от ровного, глубокого дыхания, которое шевелило волосы у её виска.

Память нахлынула, как прилив: бар, его взгляд, звон бокалов, поцелуй на палубе, ярость и нежность их тел под звёздами. Всё это казалось сном, ярким и нереальным, пока она не почувствовала лёгкую боль в мышцах бёдер и нежный синяк на губе от его щетины. Она была здесь. На яхте у незнакомца. Матео Росси.

Она осторожно попыталась приподняться, но его рука непроизвольно сжалась, притягивая её обратно к себе.
— Куда? — его голос, хриплый от сна, прозвучал прямо у её уха, и мурашки пробежали по всей коже.

— Никуда, — прошептала она, замирая.
— Врёшь, — он перевернул её на спину, оказавшись сверху, не давая опомниться. Полумгла скрывала детали его лица, но она видела только его глаза — тёмные, сонные, но уже сосредоточенные на ней. — Утро ещё не началось.

Его поцелуй был не таким, как ночью. Ночью был бурей, атакой. Сейчас это было медленное, влажное, глубокое исследование. Она ответила, запустив пальцы в его волосы, сбившиеся и мягкие. Он пах сном, дорогим мылом, морем и собой. Этим густым, пьянящим, чисто мужским запахом, который уже въелся ей в кожу.

Он оторвался, его губы скользнули по её подбородку, шее, остановились у ключицы.
— Ты здесь, — произнёс он, как будто убеждаясь, и это «ты здесь» прозвучало странно интимно, почти уязвимо.

— Пока что, — выдохнула она, когда его рот нашёл её грудь.

Утренний секс был другим. Неспешным, почти ленивым, но от этого не менее интенсивным. Он не торопился, будто изучал карту её тела заново: каждую родинку на боку, изгиб рёбер, тонкую кожу на внутренней стороне бёдер. Его прикосновения зажигали не пожар, а тлеющие угли, разгорающиеся медленно и верно. Когда он наконец вошёл в неё, они оба замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза. В его взгляде была не просто похоть. Было что-то вроде… изумления. Как будто он не ожидал, что это чувство — эта плотная, горячая связь — будет таким острым даже сейчас.

Он начал двигаться, и Лаура издала стон, глухой и сдавленный, артикуляция потерялась где-то между желанием и невероятной нежностью, которой она в себе не ожидала. Она обвила его ногами, притягивая глубже, встречая каждый его толчок. Это был немой диалог, где вопросы и ответы были написаны нарастающим ритмом дыхания, сжатием пальцев на коже, прикушенными губами.

— Матео… — вырвалось у неё, когда волна наката стала слишком сильной, чтобы её молча терпеть.
— Смотри на меня, — приказал он хрипло, и она открыла глаза, которые сама не заметила, как закрыла. — Смотри.

И она смотрела. В его глаза, расширенные от страсти, в которых отражалось её собственное, потерянное лицо. Он донял её до пика медленно, мучительно медленно, продлевая каждую секунду, пока всё её тело не сжалось в судороге бесшумного крика. Только тогда он позволил себе сорваться, уткнувшись лицом в её шею с низким, диким стоном, который, казалось, вырвался из самой глубины его груди.

Тишина после была густой, как мёд. Они лежали, сплетённые, слушая, как бьются сердца — сначала бешено, потом всё медленнее, синхронизируясь. Он всё ещё был внутри неё.

— Чёрт, — наконец выдохнул он прямо ей в волосы. Не как ругательство, а как констатацию факта. Как «ничего себе».

— Да, — просто согласилась она, не зная, что ещё сказать.

Он осторожно вышел из неё и откатился на спину, проведя рукой по лицу. Лаура внезапно почувствовала холод и уязвимость. Она приподнялась, оглядываясь. Её чёрное платье лежало на полу, словно сброшенная кожа прошлой жизни. Его рубашка и брюки были рядом.

Раздался осторожный, но настойчивый стук в дверь.
— Signore Rossi? — голос за дверью был почтительным, но не терпел отлагательств. — È l'ora. La chiamata da Milano è in arrivo tra venti minuti. E l'elicottero è pronto.

Матео вздохнул, и всё его тело напряглось, снова собираясь в того собранного, опасного человека, каким она увидела его в баре.
— Bene. Cinque minuti, — бросил он в сторону двери.

Он повернулся к Лауре. Его лицо было непроницаемым, но в глазах ещё плавала тень только что пережитой близости.
— Мне нужно ехать.

Она кивнула, стараясь сохранить такое же безразличное выражение. Внутри всё сжалось в комок.
— Конечно. Дела.

Она встала с кровати, чувствуя его взгляд на своей обнажённой спине. Подняла платье, скользнула в него. Шёлк, пахнущий теперь им обоими, прилип к коже. Она нашла свои туфли.

— Мои люди отвезут тебя куда угодно, — сказал он, тоже поднимаясь. Он был голым, и вид его тела — мощного, с чёткими мышцами и тёмными штрихами татуировок на предплечье — снова заставил её сердце ёкнуть. — Назови адрес. Они будут немы как рыбы.

«Это всё. Протокол для «ночных гость», — подумала она с горькой иронией.
— Спасибо, — сказала она вслух, голос звучал ровно, к её собственному удивлению. — Моя вилла в Позитано. Они знают причал.

Он кивнул, уже натягивая брюки. Он одевался быстро, эффективно, каждое движение выверенное. Бизнесмен. Владелец яхты. Незнакомец, в чьей постели она только что была.

Он подошёл к двери, затем остановился и обернулся. Взгляд его скользнул по ней с ног до головы, будто делая мысленную пометку.
— Лаура, — произнёс он её имя так, будто пробовал на вкус. — Это было… незабываемо.

В его тоне не было фальшивой слащавости. Была холодная констатация, которая, тем не менее, зажгла в ней крошечную искру.
— Для меня тоже, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Прощай, Матео.

Он задержал взгляд на секунду дольше, чем нужно, потом резко кивнул и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив её одну в каюте, пропитанной их запахами и воспоминаниями.

3.

Три дня. Семьдесят два часа.

Лаура отсчитывала время не намеренно, это происходило само собой. Каждый раз, когда солнце, отражаясь от белоснежной стены виллы, било ей прямо в глаза, она вспоминала, как оно играло на полированном дереве палубы «Фульмине». Каждый раз, когда она пила эспрессо в крошечной баре на набережной, её язык искал на губах привкус его коньяка. Каждый раз, ложась в постель, она ворочалась, чувствуя призрачную тяжесть его руки на талии.

Но она не сломалась. Наоборот. Та самая «безбашенная» решимость, что заставила её уехать от мужа и прилететь сюда, теперь трансформировалась в упрямое, почти яростное желание жить. Не бежать от воспоминаний, а построить вокруг них новую реальность. Чтобы они стали просто фоном, а не всей картиной.

Она гуляла. Не как турист с картой, а как исследователь. Забиралась в узкие переулки Позитано, где не было магазинов для приезжих, а были мастерские, где старики чинили сети, и лавчонки с сыром и оливками. Она вдыхала запах жареных сардин и влажного камня, пытаясь впитать в себя этот мир, чтобы он стал её щитом.

Именно в одной из таких лавок, где продавали потрясающую керамику ручной работы — тарелки с ярко-синими и жёлтыми узорами, — она и познакомилась с Марианной. Девушка лет двадцати пяти, с тёмными, живыми глазами и улыбкой до ушей, болтала по-итальянски с пожилой хозяйкой, а увидев Лауру, перешла на ломаный, но бойкий английский.
— Вы смотрите, но не покупаете. Это хорошо. Значит, вы видите не просто тарелку, — сказала она, подмигнув.
— Я вижу историю. И немного завидую, — честно ответила Лаура. — У вас тут всё настоящее.
— А у вас где ненастоящее? — Марианна рассмеялась.
— В Москве. В моей прошлой жизни. Там всё было… из пластика. Даже чувства.

Разговор завязался. Марианна оказалась не продавцом, а племянницей хозяйки, помогавшей на летних каникулах от своей основной работы учительницы младших классов в Сорренто. Они выпили кофе за углом, и Лаура, к собственному удивлению, рассказала о разводе. О пустоте. Не о Матео — ни слова. Это была её тайная рана, слишком свежая и болезненная, чтобы выставлять напоказ.

— И что теперь? — спросила Марианна, сочувственно хмуря брови.
— А теперь… — Лаура посмотрела на море, синее и бесконечное. — Теперь я хочу остаться. Хочу не отдыхать, а жить. Хочу работать, учить язык, просыпаться и знать, что этот день принадлежит только мне.

На пятый день решение созрело окончательно. Она позвонила домой, родителям.
— Мам, я не возвращаюсь. Нет, не навсегда. Но… на неопределённое время. Хочу попробовать.
В трубке повисло долгое молчание.
— Доченька… А деньги? Работа? Ты одна там…
— Я всё продумаю, — сказала Лаура с уверенностью, которой не чувствовала. — У меня есть сбережения. Найду работу. Хотя бы официанткой, барменом. Английский знаю. А итальянский выучу.
— А Сергей? — осторожно спросила мать.
— Сергей — это прошлое, мама. Сгоревшее прошлое. Здесь… здесь я чувствую, что могу начать всё с чистого листа.

Она позвонила Алине.
— Ты что, совсем с ума сошла? — взвизгнула подруга. Но в её голосе слышалось не осуждение, а зависть и восхищение. — Ладно, чёрт с тобой, сумасшедшая! Ты знаешь, что я тебе завидую белой завистью? Сидишь на море, трахаешься с богом Аполлоном на яхте, а теперь ещё и в эмиграцию собралась!
— Не эмиграцию, — засмеялась Лаура. — Авантюру.
— Одним словом — ты. Обещаю, как выкрою время и деньги, прилечу тебя проведать. Смотри только, чтобы к моему приезду твой итальянец не оказался лысым, пузатым и с мафиозными замашками.
— Он не «мой», — слишком быстро парировала Лаура, и в голосе прозвучала фальшь.

Она повесила трубку и уставилась в стену. «Он не мой». Конечно, нет. Он был миражом. Взрывом. Случайностью. Но почему же тогда каждый вечер, закрывая глаза, она видела не лицо Сергея, а его, Матео? Его глаза, в которых тонула вся её воля. Его руки — большие, с чёткими сухожилиями и дорогими часами на запястье, — которые держали её так, будто боялись разбить и в то же время готовы были сломать. Его тело, твёрдое и горячее, покрытое тонкой сетью шрамов и татуировок, о происхождении которых она даже не спросила.

Она вставала, включала свет, брала в руки учебник итальянского. «Io sono. Tu sei. Lui, lei è». Я есть. Ты есть. Он, она есть. Он был. А сейчас? Кто он для неё сейчас? Призрак. Соблазнительный, опасный призрак, который мешал ей сосредоточиться на глаголах.

---

Тем временем, в двухстах километрах к северу, в холодном, дождливом Милане, Матео Росси пытался загнать тот же призрак обратно в бутылку. И у него ничего не получалось.

Дела шли, как всегда, блестяще и напряжённо. Переговоры, контракты, интриги. Он скупал одну небольшую винодельню в Пьемонте, отжимал долю у упрямого партнёра в римском отеле, улаживал конфликт с профсоюзами на верфи в Генуе. Он метался на своём вертолёте между городами, как курьер, только с пакетами, стоившими миллионы. Его мозг работал на пределе, железная воля контролировала каждую деталь.

Но в минуты затишья — в лифте, между встречами, за стаканом виски глубокой ночью в пустом кабинете — контроль давал сбой. Перед глазами вставало не цифровое табло биржи, а её спина, изогнутая в лунном свете. Он слышал не доклад финансового директора, а её смех, немного хриплый, надрывный. Он чувствовал не запах кожи своего кресла, а её запах — свежий, как цитрус, и тёплый, как специя.

Раздражение копилось. Он был не из тех, кто терпит неподконтрольные элементы в своей жизни. Особенно в собственной голове.

В Турине, после изматывающих переговоров, местный партнёр устроил ужин в закрытом клубе. Там была девушка. Блондинка, шведская модель, высокая, холодно-прекрасная, как ледяная скульптура. Она смотрела на него с немым вопросом и готовностью. Всё было правильно: она знала, кто он, в её взгляде читался расчёт и восхищение. Идеальный кандидат для того, чтобы стереть память.

Он подошёл. Обменялись парой фраз. Её английский был безупречным, бесцветным. Он пригласил её в свой номер в отеле «Grand Site». Всё было по протоколу. Дорогие напитки, вид на ночной город, мягкий свет.