Искупление

Тени и полумрак. Отблески тусклой лампочки под потолком, падающие бликами на сколотую серую плитку. Клубящаяся в углах комнаты тьма. Чтобы еле можно было рассмотреть свои пальцы на расстоянии вытянутой руки. Только так он мог еще хоть как-то глядеть на свое отражение, дабы не тянуло блевать. Только в этой пульсирующей и дышащей мгле, ставшей продолжением его разбитой на осколки души, ему не хотелось лупить кулаками по зеркалу до тех пор, пока расползающаяся сеть мелких трещин и брызг крови из сбитых костяшек не скроет от его взора собственное лицо.

Вдох. Еще один. Глубоко, до боли в грудине. Чтобы закружилась голова от гипервентиляции. И только тогда можно поднять глаза и встретиться ими с такими же янтарными по ту сторону стеклянной глади.

Ненависть. Вот что осталось в них. В этих почти мертвых и тусклых радужках. Ненависть. И желание всадить себе пулю в висок, чтобы не видеть больше того, чем он стал. И не помнить того, что он сделал с ней.

С той, что сидела сейчас внизу в мягком кресле, укрытая пледом, опустив овальное личико, обрамленное длинными темными прядями волос, к страницам у себя на коленях. И внимательно читала очередную книгу, которую откопала в его библиотеке. Саймон мог бы поспорить на что угодно, что это Желязны. Или Толкин. Она любила фантастику. И он, по какой-то странной, непонятной даже ему причине, приносил из города потрепанные томики, что время от времени находил в старой букинистической лавке на окраине, и рассовывал их между трудами Фитцджеральда и Байрона. Идиотские действия. Сам не знал, почему делал это, но каждые две недели, когда выезжал пополнить запас продуктов, неизменно возвращался с новым изданием.

Глупо. Как будто это могло исправить хоть что-то между ними. Он вообще не понимал, почему она все еще оставалась рядом. Эмилия. Ее имя было нежным и мягким. Как согревающие солнечные лучи, играющие золотом на зеленой листве. Такой же свеже изумрудной и яркой, как и ее глаза. Но, в противовес имени, она была сплетена из стали и твердости. Пронизана искристыми кристаллами силы. Или ей пришлось стать такой после того, как он убил каждого из ее друзей на той чертовой вражеской базе в самом сердце Аппалачи. Он и ее почти убил тогда.

Саймон помнил, как стекала алая кровь меж его пальцев, пропитывая ткань перчаток, когда он присел перед ее изломанным маленьким телом, чтобы проверить пульс. Она сражалась, как настоящий боец. Слабее остальных солдат, но во сто крат храбрее. Боролась, пока он отточенными движениями убивал ее, молчала и не просила пощады. И он почувствовал тогда, впервые наверное за все время бесконечной чреды боев и смертей, уважение. Уважение к врагу, которому удалось проиграть достойно.

Ее кровь согревала его руки. Сочилась из раны на животе. Он всадил туда нож, и она упала растоптанной брошенной марионеткой, которой внезапно обрезал нити жестокий кукловод. Он знал, что должен сделать дальше. Провернуть лезвие в ране, кромсая внутренности. Достать и провести им по хрупкому горлу, забирая жалкие остатки жизни, все еще теплящиеся в ней. Она это тоже знала. И просто смотрела на него, улыбаясь. Она, блять, улыбалась и смотрела в его глаза своими. И он считал каждый ее хриплый мучительный вдох, ожидая, что любой из них станет последним. А она цеплялась за жизнь. И продолжала дышать. И улыбаться.

Эта улыбка выжгла шрамы на его душе. Саймон знал, что каждую ночь теперь будет видеть ее в своих кошмарах. Знал это, когда поднимал почти невесомое тело на руки и нес, утопая по колено в снегу, к вертолету у дальнего края базы, безжизненной теперь и окрашенной алым. Как и его руки, которыми он прижимал свою жертву крепче к себе.

Она осталась с ним. На пустынном берегу озера в графстве Кент, где он выкупил старый дом у обрюзгшего доктора с залысинами, который переезжал жить поближе к детям в Эдинбург. Все дни напролет Саймон пытался починить что-то в этом уютном и теплом, но разваливающемся по частям мирке. То перекосившиеся кухонные ящики. То расшатанные скрипучие ступени. То трубы, завывающие по ночам похлеще заправских призраков. Эмилия же ковырялась в саду.

Как только оправилась после травм, сразу же вышла во двор. Он смотрел из окна, как она вырывала сорняки, позволяя душистым травам и настурциям с ромашками расправится на солнце. И тогда он понял, что ненавидит себя. Увидев ее фигурку, склонившуюся над грядкой с шалфеем, в широкой – не по размеру – клетчатой рубашке и закатанных до колена штанах. С прилипшими к изящной шее локонами шелковистых каштановых волос, сияющих золотом в лучах света. К шее, которую он должен был перерезать тогда, но не смог. Именно в тот момент Саймон осознал, что с готовностью свернул бы свою собственную. И сломал бы каждую гребанную кость в своем теле, лишь бы уменьшить ее боль. Не понял он только одного. И не мог понять до сих пор. Почему она осталась с ним.

Они не разговаривали. Вообще. Когда она открыла глаза, придя в себя после длительного сна, вызванного медикаментами, она не произнесла ни слова. Он не смог заставить себя оставить ее в госпитале – да никто и не должен был узнать, что она осталась жива. Если бы командование выяснило об этом, устранили бы уже их обоих. Благо базовые медицинские знания позволяли ему самому заботиться о ней. Забрал ее сразу же, как только стабилизировалось состояние. Подал в отставку и отвез в этот древний дом, где подготовил все необходимое. Самостоятельно обрабатывал раны, ухаживал за ней, помогал принимать ванну и кормил. Все это молча. Он мог бы вообще подумать, что разучился говорить, если бы не приходилось время от времени выезжать в город и общаться с продавцами и случайными прохожими. Она же, кажется, и вовсе не тяготилась молчанием.

На следующий день после того, как Эмилия спустилась в сад, Саймон поехал и купил ей в торговом центре семян и растений. Это было не его обычное время для закупок, и он не знал, почему вообще сел в чертову машину и повернул ключи в замке зажигания, но когда увидел, как она вечером перекладывает и сортирует бумажные пакетики, он понял – это того стоило. И стал ненавидеть себя еще больше. Каждый свой вздох, каждое движение, каждое биение сердца он презирал, и если бы она попросила пистолет, дабы выпустить в него всю обойму, он бы отдал ей не задумываясь.