Исполни моё желание, или Мой папа — Ангел!

Глава 1

Вокруг царит предновогодняя атмосфера. Улица залита холодным декабрьским светом. Словно сказочные декорации, куда ни посмотри: еловые ветви, припорошённые недавним снегом, сверкают, словно осыпанные алмазной крошкой, а разноцветные гирлянды, натянутые между фонарными столбами над головами прохожих, отбрасывают красочные блики на покрытый белым ковром тротуар. В витринах магазинов мерцают новогодние композиции — игрушечные сани с оленями, пушистые ёлочки в серебряных шарах, фигурки Деда Мороза и Снегурочки. Из приоткрытых дверей доносятся обрывки весёлой мелодии и аромат горячего шоколада с цитрусовым наполнителем — местная диковинка.

Покидаю забитый покупателями торговый павильон, загруженная под завязку. Предновогодняя суета — это нечто невообразимое. Пакеты, подарки, суматоха. И вот — возмущённые детские препирательства, долетающие откуда-то справа. Оглядываюсь, обречённо вздыхаю. Один из голосов принадлежит моему пятилетнему сыну, второй — девочке того же возраста, топнувшей ногой в снежную укатку у яркой витрины сувенирного магазинчика.

— Мой папа — Ангел! — возмущённо кричит она.

Виновник инцидента — однозначно мой сынок. Неверие на лице и скептическая ухмылочка, так похожая на мимику сбежавшего за бугор отца, с которым я развелась три года назад, мне очень хорошо знакомы. Эта ухмылочка не сулит ничего хорошего — знаю наверняка.

— Ангелы, — назидательно начинает мой умник, подняв вверх указательный палец, — не существуют, мелкая. Они — плод больного воображения. Тебе надо к этому… — Он слегка хмурится, явно вспоминая забытое слово, подхваченное из заумной передачи, которую смотрит, чтобы казаться взрослее. — Психоте… психо… Психотепевту! — заканчивает он важно, всем видом выражая непреложность произнесённого. И пусть слово исковеркано, главное — этого не знает белокурая девочка в вязаной розовой шапке и голубом пуховике, стоящая напротив.

Знать может и не знает, но оскорбительный подтекст улавливает явственно.

— Ты!.. — она снова топает ногой. — Мой папа — Ангел! — громко выкрикивает, и губы её начинают дрожать — вот-вот хлынут слёзы.

Вздыхаю.

Пора вмешаться.

От моего заумного сыночка и более бойкие начинали рыдать.

— Ангел, говоришь, — произношу миролюбиво, подходя к спорящей парочке. — И у него крылья есть? — изображаю восторженную заинтересованность, опуская к ногам тяжёлые пакеты. Пока разряжу атмосферу, хоть руки отдохнут.

— Есть! — гордо заявляет девочка, быстро смахивая навернувшиеся слёзы. Улыбается несмело, широко разводит руки. — Вот такие. Белые-белые и мягкие-мягкие, — кивает, внимательно следя за моей реакцией. Ей явно важно, чтобы поверили и признали, что её отец особенный.

Какой ребёнок не хочет, чтобы его родителями восхищались?

В голове щёлкает: а ведь я видела этого Ангела! Наверняка тот самый худосочный мужчина в серебристо-белом костюме с имитацией крыльев, что раздаёт детям конфеты у главной ёлки в центральном павильоне. Не то чтобы на мой взрослый взгляд он сиял искренним радушием, но дети мир видят иначе.

— Послушай, — осторожно начинаю я, опускаясь на корточки перед девочкой. — Твой папа сейчас, наверное, работает? Ну, помогает другим детям радоваться?

Она кивает, торжественно заявляя:

— Перед Новым Годом у ангелов очень много дел. Он дарит хорошее настроение.

Вова, до этого молча слушавший, вдруг фыркает:

— Твой папа не Ангел. Он — артист. Просто притворяется.

Девочка вскидывает подбородок:

— Он не артист! Он настоящий ангел, просто… просто сегодня в костюме, чтобы дети не пугались его настоящих крыльев, — важно заявляет она.

Я едва сдерживаю улыбку. Вот оно что — детская логика находит объяснение любому несоответствию. Наивный ребёнок не чета моему прагматичному заумному сыночку.

Со стеклянной витрины ближайшего магазинчика ветер игриво срывает и подхватывает искусственную снежинку, кружит в воздухе и опускает прямо в поднятые руки девочки. И это наивное чудо в розовой шапке заворожённо разглядывает узорчатый бумажный кристалл, наверняка видя в нём нечто волшебное и сказочное. Иногда я жалею, что давно растеряла подобную наивность и светлую веру в красоту мира.

— Знаешь… — говорю я мягко. — Ангелы, правда, встречаются среди людей. Они творят волшебство для других. Твой папа, наверное, очень хороший человек, да?

Оторвавшись от созерцания снежинки, она вся светится, когда кивает:

— Папа самый добрый!

Вова встревает, но уже без прежнего сарказма:

— Ну ладно, допустим. Но настоящих крыльев-то у него всё равно нет.

— А они и не нужны, — говорю я, заметив, как снова напрягается защитница своего любимого родителя. Моё не по годам умное дитятко не знает, когда надо остановиться. Приходится пресечь дальнейшее развитие темы. — Видишь ли, — поворачиваюсь я к сыну, всё также сидя на корточках, — настоящие крылья бывают не за спиной, а здесь. — Я легко касаюсь его ладонью в тёплой синей перчатке в районе груди. — Это когда сердце большое-пребольшое и тебе хочется сделать для кого-то что-то доброе. Вот тогда человек и становится ангелом. Пусть даже ненадолго.

Вова задумчиво смотрит на меня, пока пытается проанализировать новую информацию, найти в ней логику или изъян.

— Как Супермен? — наконец выдаёт он. — То есть, сила внутри?

— Вроде того, — улыбаюсь я.

Поднимаюсь на ноги. Почти выпрямившись, вдруг поскальзываюсь на снежном накате, и начинаю заваливаться назад. И, судя по направлению падания, капец купленным яйцам и свежим сочным помидорам, находящимся в стоящем на тротуаре красочном новогоднем пакете. А ведь я их с таким трудом урвала из-под носа одной не в меру жадной покупательницы, почти выгребшей весь лоток, словно другим ничего не надо.

Глава 2

Меня ловят сильные руки и помогают устоять. Оборачиваюсь. Позади оказывается образчик спортивных достижений: тело — мечта, с хорошо развитыми тренировками мышцами. На мужчине идеально сидит тёплый пуловер, а за спиной возвышаются огромные и пушистые белые крылья. Ветер треплет стройные ряды пёрышек, завораживая прохожих. Одни заинтересованно оборачиваются, другие улыбаются, проходя мимо.

— Папа! — восторженно выкрикивает девочка.

Могу точно сказать, в павильоне был не он. Как‑то не вяжется тот худосочный блондин с этим образчиком идеальных форм. Не каждый атлет такими похвастает. Знаю, так как долгое время крутилась в среде спортсменов.

Отлипнув взглядом от красивой гармоничной мужской фигуры, сглотнув, бросаю «спасибо» и отворачиваюсь. Продолжать пялиться просто неприлично на совершенно незнакомого человека. Но поражает, честное слово. Этакий крутой мачо с обворожительными ангельскими крыльями за спиной.

Уж не стриптизёр он, случаем?

Воображение — враг мой!

Нервно кашляю.

«Куда тебя несёт, Оля…» — пеняю, недовольная собой.

Отринув взрослые глупости, подхватываю пакеты с покупками и киваю сыну, что нам пора. Смотрю на девочку, уже прилипшую к своему отцу. Тот глядит на меня — пристально, хмуро и, могу поклясться, с подозрением.

Оглядываюсь.

Проходная улица, много свидетелей.

Должен понять, что с его дочерью общалась не со злым умыслом.

Открываю рот, чтобы объясниться, и передумываю. Вернее, от неловкости: его шикарный противоречивый образ красивого и элегантного мачо-ангела да моя неожиданно слишком острая реакция — сводит голосовые связки.

Мило улыбнувшись, махаю на прощание его дочери. Быстро ретируюсь с поклажей и, о чудо, послушным сыном к машине, оставленной в квартале от основных магазинов. Пока иду, сердце бьётся, как сумасшедшее, и исподволь тянет обернуться и ещё разок полюбоваться «добрым отцом‑ангелом», столь любимым его же дочерью, но вовремя себя одёргиваю, раздражённо мотнув головой. Признаю, поражена контрастом, но неуместно взрослой женщине вести себя, как восторженный ребёнок. Не поймут, осудят, и вообще…

— Мама, — врывается в хаос мыслей голос сына.

Закинув пакеты на заднее сидение, оборачиваюсь к нему.

— Что такое, дорогой? — улыбаюсь.

Вова глядит привычно оценивающе, но неожиданно озадачено.

— Ты заболела?

— Заболела? — переспрашиваю.

Он встаёт на носочки, тянется и ладошками обхватывает моё лицо.

— Лицо красное, — кивает. Взгляд слишком серьёзный для ребёнка его‑то лет.

Присаживаюсь на корточки и обнимаю его крепко‑крепко.

— Ветрено, вот и покраснела, — легко улыбаюсь, скрывая истинную причину, и целую его в прохладную щёчку. — Какой холодненький. Замёрз? — продолжаю игриво, чтобы избавить родное чудо от тревог.

После того, как его отец ушёл из семьи, Вова каждый раз очень переживает, если я простужаюсь. Сильно беспокоится, даже когда просто голова болит или устало падаю в кресло, вернувшись с работы. Спасибо телевидению, просвещающему подрастающее поколение о всякого рода ужасах от малейшего чиха. Сын у меня впечатлительный и слишком серьёзный для своих почти шести лет: быстро схватывает, а переубедить в обратном порой очень сложно. Слишком плотная губка, чтобы легко отжать, что впитывается.

— Ладно, мой хороший, садись в машину, — отстраняюсь, и подталкиваю сына на задние сидение. Когда залазит и размещается, пристёгиваю ремнём безопасности.

Захлопнув дверцу, открываю свою и сажусь на место водителя. Достаю ключи. Завожу мотор. Трогаюсь и выруливаю с автостоянки. Сосредотачиваюсь на дороге, выкинув всё лишнее из головы. До пробки у светофора, где…

— Мам, а тот дядя… Он актёр, да? — Вова смотрит на меня через зеркало заднего вида. В его глазах вижу озадаченность и сомнения. Кажется, не только меня потряс сногсшибательный образ данного мужчины. Даже мой прагматичный сынок, смотрите, полон сомнений.

— Наверное, — осторожно отвечаю я, поворачивая на проспект, когда пробка чуть рассасывается. — Необычно он выглядит, согласен? — добавляю интригующе.

Ум в ребёнке — хорошо, конечно, но всем сердцем хочу, чтобы он, пока мал, наслаждался детством, верил в чудеса и волшебство. Я уже не верю. А жаль…

Вова задумчиво хмурится.

— А если он настоящий Ангел? — неожиданно спрашивает. Чуть подаётся вперёд, кладёт ладони на валик пассажирского сидения. — Ангелы исполняют желания, да? — уточняет, чуть сведя брови.

У меня сжимается сердце и перехватывает дыхание.

Мой малыш…

Сильнее сжимаю руль, натягиваю на лицо улыбку.

— И что ты хочешь загадать? — спрашиваю заинтересовано.

Вова отводит взгляд и странно улыбается. Откидывается обратно на спинку сидения. Теребит ремень безопасности. Глядит в окно и молчит, чем усиливает мою тревожность. Мой милый прагматичный сынок никогда ничего не просит, если вдруг ненароком оброню, сто денег мало, а до зарплаты далеко. Сразу замыкается и становится слишком «взрослым». Нам всегда на всё хватает — не шикуем, но и не бедствуем, но он…

Про себя вздыхаю.

Значит, всё-таки желает что-то. Давно хочу узнать, чтобы не прогадать с подарком на Новый Год. Спрашиваю — Вова молчит, как партизан. Материнское сердце от этого болит. Но что я могу поделать? Упрямый у меня парнишка. Очень упрямый и развитый не по годам. Сладу с ним нет, и управы на него нет — мужской, авторитетной. Но что поделаю, раз с отцом не повезло? После развода хоть бы раз появился!

«Всё, Оль, не заводись, — останавливаю себя. — Вова заметит, опять будет волноваться…»

Вот мы и дома.

В старой двушке на кухне разгружаю покупки, готовлю ужин, перед сном читаю сыну детскую науку — пробовала сказки, не оценил.

В процессе просветительского повествования, сама постоянно мысленно возвращаюсь к встрече с элегантным атлетическим Ангелом. И эти его крылья… Боже, эти белые пушистые крылья — заставка в моей голове! Отмахиваюсь, а они снова на передовой вместе со своим хозяином. Сладу нет, уже начинаю злиться.

Глава 3

День проходит, за ним второй. Морок не отпускает. Занимаюсь делами, а нет-нет — и всплывает та ситуация у сувенирного магазина или приснившийся сон. Где он на детской площадке во всём своём ангельском великолепии. Сын у меня впечатлительный, я — нет. Только в данной ситуации что-то идёт не так. В мыслеформах какой-то кошмар из брутальности, эстетичности и небесного предзнаменования.

Иду с сыном гулять, надеясь проветриться.

И что думаете?

Встречаю Его!

Вот если бы не тот случай у сувенирного магазинчика…

Не сразу признаю в увиденном мужчине шикарного и атлетически сложенного Ангела. Этот… Ну, как бы лучше выразиться? Одет отвратительно безлико: серые шерстяные штаны, серая дутая куртка, шапка-облипочка — тоже серая и явно старая. Ботинки потёртые, грязные и не один год ношенные. Просто с небес о землю — падение, не иначе.

Что жизнь с людьми делает, Боже! Такую эстетическую красоту обратить в полное фиаско — надо постараться.

Мотнув головой, избавляюсь от жалости к ближнему. Своих забот по горло, чтобы печься о чужих проблемах. Только вот мой вездесущий сыночек, завидев знакомых, решает не церемониться.

— Дядя Ангел! — вопит на весь двор, усиленно махая руками.

И где его тактичность, когда она так нужна? Бедствие моё развивающееся! И хаос целеустремлённый, взявший курс к паре случайных знакомых-незнакомцев — ни имени девочки, ни отца до сих пор не знаем.

И стоит ли знать?

Веду плечами и мотаю головой. Два дня невменяемости — всё, хватит!

Мужчина оборачивается, его дочка тоже. Завидев нас, мелкая выдёргивает руку из широкой отцовской ладони и бежит навстречу Вове. Родитель в сером вынужденно плетётся следом. И вот уже наш квартет топчется у потёртой скамейки, а детишки, ещё недавно готовые спорить до посинения, кто правее правых, ведут себя как лучшие друзья — взявшись за руки, убегают к горке.

Завидую их непосредственности.

Гляжу на горе-ангела. Лицо осунувшееся, в глазах усталость.

После стандартных приветствий двух незнакомцев повисает неловкая пауза. Мужчина внимательно меня изучает своими голубыми глазами. Ни улыбки, ни расположения, но и раздражения нет, что вынужден стоять в моей компании.

Что за странная неловкость, ну правда!

Я просто не знаю, о чём говорить, он же, видимо, не собирается продолжать случайное знакомство, не начавшееся у сувенирного магазинчика.

Всё к лучшему…

— Вы здесь живёте? — он неожиданно пространно кивает на дома, стоящие буквой «П».

— Да, — указываю на соседний дом наискось. Начинаю злиться на непонятную скованность рядом с этим мужчиной. Я не болтушка, но разговор поддержать всегда удаётся. Чего сейчас, словно немая? Ответить ответила — и горло свело. Кашляю, якобы першит, и выдавливаю: — Вы тоже местные? Раньше не видела.

— Переехали больше месяца назад, — отвечает.

И снова этот пристальный изучающий взгляд, суть которого не понимаю. Паровое облачко вылетает изо рта при дыхании. Морозно. Неуютно. А на сердце тепло становится. Также, как пару дней назад при встрече у сувенирного магазина. И неважно, что сейчас мужчина выглядит абсолютно непривлекательно. Безлик настолько — взгляд не цепляется. Но кажется, мне и смотреть не надо, чтобы чувствовать его присутствие.

Пора с этим…

— Алиса обычно плохо сходится с другими детьми, — слышу вдруг. Отец девочки смотрит на играющих детей, и взгляд его смягчается. Черты напряжённого лица тоже разглаживаются.

У меня заходится сердце!

Мысленно выругавшись, отворачиваюсь, чтобы скрыть вспыхнувшее лицо.

— Вова тоже не особо контактный, — слышу собственный голос, будто издалека. А внутри — вихрь.

Почему его слова так задевают? Почему простое наблюдение за тем, как дети смеются и катаются с горки, вдруг превращается в нечто большее? Я ловлю себя на том, что украдкой разглядываю его профиль, линии скул, чуть опущенные плечи. В этом человеке есть что‑то… неуловимое. Что‑то, что заставляет моё дыхание сбиваться, а мысли — путаться.

Дети тем временем затевают новую игру — строят «крепость» из снега. Вова с энтузиазмом тащит охапку рыхлых комьев, Алиса деловито распределяет задачи. Их звонкий смех разносится по двору, и на мгновение мир становится проще, яснее.

— У вас сын очень живой, — прерывает молчание мужчина. Голос у него низкий, с лёгкой хрипотцой. — Сразу видно характер.

— Да, — улыбаюсь невольно. — Иногда даже чересчур.

Он кивает, будто соглашаясь с невысказанным. Между нами снова повисает тишина, но теперь она уже не кажется такой тягостной.

— А вы? — решаюсь спросить. — Чем занимаетесь?

Он чуть вздрагивает, словно не ожидал вопроса.

— Работаю в автосервисе. Руки всегда нужны, а я с детства с техникой лажу.

В его словах нет ни гордости, ни сожаления — только спокойная констатация факта. И от этой простоты мне вдруг становится легче.

Солнце клонится к горизонту, окрашивая снег в розоватые тона. Дети, раскрасневшиеся от игр, подбегают к нам:

— Мама, можно ещё чуть‑чуть? — спрашивает Вова.

— Папа, мы почти достроили! — настаивает его новая подруга.

Смотрю на мужчину, он смотрит на меня. В его глазах — тот же немой вопрос. И я неожиданно для себя киваю:

— Конечно. Ещё немного.

Мужчина улыбается. Впервые за весь разговор. И эта улыбка — как луч света сквозь тучи. Простая и искренняя, как у Ангела. Но именно она вдруг делает его по‑настоящему красивым. Даже серость одежд перестаёт давить, когда протягивает мне руку.

— Меня зовут Инграм, — представляется.

— Оля, — отвечаю рукопожатием.

Его большая сухая и тёплая ладонь.

Моё сбившееся дыхание и отлучившийся здравый смысл. Хорошо на мгновение.

Вновь улыбнувшись, отступаю на шаг. Сосредотачиваюсь на детях, радостно достраивающих свою змеевидную крепость. Жизнь матери-одиночки лишает многого, в том числе мужского внимания. И я не собираюсь это менять. Моё солнышко — сын. Этого достаточно. А странное притяжение к новому знакомому? Просто малодушие. С кем не бывает? Рано или поздно — пройдёт!

Глава 4

Неделя пролетает незаметно, в вихре привычной предновогодней суеты. Я погружаюсь с головой в рабочие отчёты и бесконечные списки подарков, пытаясь параллельно выведать у Вовы его самое заветное желание. Всё, как всегда, год за годом.

Вот только фоном, назойливым и ярким, в сознании стоит тот самый вечер во дворе. Его улыбка, озарившая зимние сумерки. Тёплые, шероховатые пальцы, сжимавшие мою руку так крепко, будто боялись отпустить.

«Инграм…»

Это имя, словно настойчивый мячик, отскакивает от стен моей такой тщательно выстроенной, упорядоченной жизни. Я мысленно отмахиваюсь. Глупости. Обычный гормональный всплеск у уставшей одинокой женщины, не более того.

После той истории с отцом Вовы я дала себе железный обет — никаких рисков. Никаких иллюзий, никаких «а вдруг получится». Мой мир хрупок, но обманчиво устойчив, как дорогой новогодний шар: одно неловкое движение — и потом годами собирать по полу острые, режущие душу осколки.

Мотнув головой, будто отгоняя назойливую муху, я прогоняю и этот навязчивый образ. Пора кое-что подкупить в центральном павильоне. Куда я и еду уже битый час — низкий поклон столичным пробкам — и, наконец, с облегчением сворачиваю на залитую зимним солнцем автостоянку. Заглушив двигатель, вынимаю ключ из замка зажигания, ощущая холод металла, и убираю его в карман голубого пуховика.

Выйдя на улицу, я окунаюсь в хрустально-ясный зимний день. Морозный воздух щиплет щёки, и я на мгновение зажмуриваюсь, подставляя лицо солнечному теплу. Мгновение нирваны — и прямым курсом к цели, за покупками.

Проходя мимо знакомого сувенирного магазинчика, у которого когда-то спорили дети, через его витрину невольно заглядываюсь на пышный хвойный венок, украшенный шишками и алыми лентами.

Ба-бах!

Отдача в плечо, несильная, но неожиданная.

Нога скользит по невидимому накату.

И вот я уже падаю прямиком в объятия шикарного Ангела. Удивлённо моргаю, вглядываясь в близкое скуластое лицо. В эти внимательные, светлые, как зимнее небо, глаза. Перевожу взгляд на крупные волны светло-каштановых волос, ниспадающие ему на плечи. Дыхание сбивается, перехватывает горло. Я даже подумать не могла, что под обычной шерстяной шапкой скрывается такое… великолепие. И как ему это идёт — словами не передать.

— Снова неустойчивы, — замечает он, и в уголках его глаз еле заметные лучики морщинок.

Стушевавшись, я отстраняюсь, бормоча дежурное:

— Спасибо! — Опускаю взгляд на вычищенный до асфальта тротуар, пытаясь сообразить, на чём же я поехала. Ага! Виновата маленькая, почти невидимая ледяная кочка, выросшая от капель с водостока. Задрав голову, смотрю на крышу. Снова на это опасное явление. — Непорядок, — бросаю себе под нос, скорее констатируя факт, чем к кому-то обращаясь.

Но Инграм слышит.

— Я как раз собирался эту штуку убрать, — он кивает на длинный, чуть изогнутый ломик в своей левой руке.

Шикарный, атлетически сложенный мужчина в светлых, прямого кроя, брюках и элегантной бежевой водолазке, с красивыми белыми крыльями за спиной и с грубым металлическим ломиком в руке. Уголки моих губ предательски дёргаются. Стараюсь сдержаться, сжать губы в тугую ниточку. Но не выходит. И я смеюсь в голос, заливисто и безудержно, от этого дикого несоответствия. А вспомнив нашу встречу на детской площадке, когда его красота тонула в том серо-безликом образе, я уже хватаюсь за живот и опускаюсь на корточки, не в силах остановиться.

— Ну, правда, — бормочу сквозь смех, — для вас что, шаблон не прописан?

Инграм, не спеша, тоже присаживается на корточки передо мной, и его белые крылья, опустившись, касаются земли нижними крупными перьями, ложась на серый, холодный асфальт. От него веет такой спокойной внимательностью и лёгкой заинтересованностью, что мой смех тут же затихает.

Редкие прохожие обходят нас полукругом, бросая любопытные взгляды.

Мир обтекает нас холодным ветром, гудит чужими голосами и шумом машин.

Вся абсурдность момента — и я здесь, в его центре, словно на ладони. Сердце колотится в груди, в горле стоит комок. Это чувство — вечность, спрессованная в одно мгновение: замедленность жизни, движения людей, машин, полёт стаи голубей в небе — я отмечаю краем сознания, но словно не вижу. Всё моё внимание, безраздельно и полностью, направлено на Него — на этого красивого, немногословного мужчину с искусственными ангельскими крыльями за спиной. Он — не Ангел. Я это знаю. Но почему же тогда, пока смотрю на него, душа оживает и снова хочет взлететь?