Истинная хозяйка Блекхолда

Глава 1. Ночь Хранителя

Дуглас МакКейни. Хранитель Северных земель

Я не чувствовал, как ледяные иглы метели впиваются в лицо. Ветер, ревевший на стенах моего замка, был частью меня. Я сам был этим воем, этой непроглядной тьмой, что окутала Блекхолд в первую ночь зимы и в первую ночь брака моего мальчика.

Единственное тепло в этом стылом аду исходило от моей правой руки.

Перстень Хранителя, тяжелый, черный, с вырезанной на камне головой волка, стал моим личным клеймом.

Он не просто обжигал он плавил плоть, впиваясь в кость, словно хотел срастись со мной навечно. В тусклом свете единственного факела я видел, как от пальца поднимается тонкая струйка дыма. Запах палёной кожи смешивался с запахом мокрого камня и снега.

Заслуженная кара.

Я предал.

Я опустил взгляд. Там, внизу, в гостевом крыле, горело одно-единственное окно. Спальня новобрачных. Спальня Джереми. Моего мальчика. Я вырастил его, научил держать меч и читать следы. Я заменил ему отца.

И час назад я целовал его жену.

Воспоминание было не туманным, как пьяный бред, а резким, как удар кинжала. Вкус мёда и пряного вина на её губах. Шёлк волос, выбившихся из свадебной причёски. И тот миг доля секунды, когда она замерла под моими руками, не оттолкнув, не вскрикнув, — мгновение, когда весь мир встал на своё место... и тут же раскололся.

А потом я отпустил её. Приказал идти к мужу. Она развернулась и убежала.

Я сжимаю правую руку в кулак и шиплю сквозь зубы.

Перстень.

Проклятый, верный, единственный мой перстень горит.

Не теплом. Не жаром. Раскалённым железом, вдавленным в кость. Три века назад его отлили из руды, добытой в сердце этих гор, мой прадед носил его первым. И с тех пор каждый Хранитель надевал кольцо на палец и принимал клятву: “Я — земля. Земля — я. Пока бьётся сердце”.

Мне было двенадцать, когда перстень лёг на мой палец. Тяжёлый. Тёплый. Живой. Мне сказали: “Ты больше не ребёнок”.

Сейчас металл светится тусклым, злым багрянцем. Как глаз зверя в темноте. Кожа вокруг кольца вздулась, лопнула, почернела. Я знаю, к утру от пальца до запястья протянется полоса ожога. Уродливая. Мокнущая. Я видел такие следы на руках деда, когда был мальчишкой. Спрашивал: “Что это?” Дед молчал. Теперь я знаю, что.

Перстень карает за предательство. Так написал первый Хранитель и его слова выбиты на камне в Большом зале, и я прохожу мимо них каждый день. “Он не знает пощады, ибо земля не знает лжи”.

Земля не знает лжи.

А я солгал. Не словами. Хуже.

Душой.

Приказываю себе не вспоминать. Я — Хранитель. Я — Альфа. Я двадцать лет гнул свою волю, как кузнец гнёт железо раскалённое, сопротивляющееся, но в конце концов подчиняющееся. Я научился не есть, когда голоден. Не спать, когда устал. Не кричать, когда больно. Я могу — не вспоминать.

Я не могу не вспоминать.

“Это никогда не повторится”, — выдохнул я в ревущий ветер. Слова замёрзли на губах. Я стану тем, кем и должен быть. Стеной, что защищает этот замок. Камнем, у которого нет ни чувств, ни желаний. Я буду дядей. Я буду Хранителем. Альфой стаи, чья единственная забота — благополучие клана.

Мой взгляд упал вниз, на то место, где всего несколько часов назад она смеялась, ловя снежинки на ладонь. И сердце пропустило удар.

Из-под сугроба, пробив ледяную корку, торчал зелёный побег. Не просто побег — молодой куст шиповника, усыпанный тугими, готовыми раскрыться бутонами. Живой. Зелёный. Посреди мёртвой зимы.

Насмешка. Издевательство.

Это была она. Её Дар. Её жизненная сила, которая вошла в резонанс с моей землёй. Земля Блекхолда, суровая, скупая, бесплодная северная земля, которая десять лет спала под моей опекой, вдруг потянулась к ней, как подсолнух к солнцу. Откликнулась на её присутствие этим невозможным, противоестественным цветением.

Я почувствовал это не только глазами. Я почувствовал это всем своим существом Хранителя. Под ногами, сквозь толщу камня и промёрзшего грунта, шёл гул. Глубокий, низкий, как сердцебиение спящего гиганта. Моя земля пела. Она приветствовала свою истинную хозяйку.

Нет.

Я зажмурился, вцепившись свободной рукой в ледяной парапет. Нет. Её хозяйка Элинор. Будет Элинор. Женщина, которую мне сосватал сам император. Женщина на которой я обязан жениться из чувства долга. Холодная, правильная, чужая. Такая, которая не заставит землю цвести посреди зимы. Такая, которая не заставит мой перстень гореть огнём преисподней.

Ветер стих на мгновение, и в наступившей тишине я услышал вой. Одинокий, протяжный, полный тоски. Волк выл где-то в лесу, и его плач был точным отражением того, что творилось в моей душе.

Я должен был радоваться за Джереми. Мой мальчик нашёл своё счастье. Он нашёл женщину, чей Дар исцелит эти земли, сделает их снова сильными и плодородными. Его брак с Катариной — это благословение для Блекхолда. Будущее моего клана обеспечено. Я, как Хранитель, должен был испытывать облегчение.

Но человек внутри меня, тот, которого я годами хоронил под бронёй долга, хотел выть вместе с тем волком. Хотел разнести эти стены голыми руками. Хотел вернуться на тот балкон, снова взять её лицо в ладони и никогда не отпускать.

Глава 2. Жена наследника

Я проснулась от тишины. Метель, бушевавшая всю ночь, стихла, и теперь мир за стенами Блекхолда был укутан белым саваном. Рядом, откинув во сне руку, спал Джереми. Мой муж.

Странное слово. Я прислушалась к себе, ожидая найти страх или отторжение, но нашла лишь тихое, ровное тепло. Он был тёплым. Таким же, как солнце, которое так редко гостило в этих краях. Его тяжёлая рука накрывала мою ладонь. Жест собственнический, защищающий. Даже во сне он оберегал меня.

Я смотрела на его лицо: на расслабленные губы, на чёрные ресницы, дрожавшие в такт дыханию. Благодарность затопила меня мягкой, почти материнской волной. Я была в безопасности. Я была дома. Я была женой Джереми МакКейни.

А потом волна благодарности отхлынула, обнажив холодный камень вины.

Я осторожно коснулась кончиками пальцев своих губ. Они всё ещё горели. Фантомный ожог, оставленный другим мужчиной. Его дядей. Хранителем этих земель. Воспоминание о его поцелуе. Отчаянном, горьком, пахнущем вином и холодом. Выжженным клеймом на моей совести. Он не просто поцеловал. Он прижал меня к ледяной стене балкона. Его рука властно легла на моё плечо, сжимая так, словно он хотел оставить на мне свою метку. И я...

Я не оттолкнула. Целую вечность я просто стояла, вдыхая его запах, чувствуя его боль, отвечая на его отчаяние своим собственным.

Я закрыла глаза, но это лишь сделало воспоминание ярче. Я не могла перестать чувствовать его губы на своих.

Сейчас, лёжа рядом со спящим мужем, я снова коснулась губ. Предательских губ. Губ, которые ответили на чужой поцелуй в собственную брачную ночь.

Что, если кто-то видел?

Мысль пронзила меня ледяной иглой. Балкон был тёмным, но не укрытым. Любой мог выйти из зала. Любой мог заглянуть в окно. Слуга, несущий вино. Гость, ищущий уборную. Мачеха...

Изольда.

Я похолодела. Мачеха весь вечер следила за мной. Я чувствовала её взгляд, липкий, оценивающий. Она не простила мне побега. Не простила, что я ускользнула из её рук, от брака с лордом Кребом, который заплатил бы ей щедро за мой Дар. Если она видела... Если она знает...

Нет. Я не могла об этом думать. Не сейчас.

Я выскользнула из-под одеяла, стараясь не разбудить Джереми, и накинула халат. В комнате было прохладно, но живой огонь в камине уже весело потрескивал. Кто-то из слуг позаботился об этом на рассвете.

Замок давно принял меня. Это чувствовалось во всём.

Я подошла к окну и приоткрыла ставень. Мир снаружи был ослепительно белым. Снег укрыл двор, крыши, стены. И там, внизу, у северной башни, я увидела тёмную фигуру.

Дуглас.

Он стоял неподвижно, глядя на горы. Даже с такого расстояния я видела, как он держит правую руку прижатой к груди, словно раненую. Перстень. Его перстень Хранителя. Вчера на пиру я заметила, как он потирает палец бессознательным жестом.

Что-то сжалось в моей груди. Что-то, чему не было названия. Не любовь. Я не могла любить его, я знала его всего три месяца, он был суров, молчалив, почти груб. Не желание. Хотя моё тело помнило его прикосновение с пугающей отчётливостью.

Что-то другое. Что-то, что откликалось на него, как струна на камертон.

Он словно почувствовал мой взгляд. Поднял голову. Наши глаза встретились сквозь снежную пелену, сквозь расстояние, сквозь стекло.

Я отпрянула от окна так резко, что едва не опрокинула подсвечник.

— Катарина?

Сонный, хриплый, полный нежности голос Джереми ударил меня под дых.

— Всё хорошо, — я повернулась к нему с улыбкой, которая, надеюсь, не выглядела фальшивой. — Просто смотрела на снег. Метель улеглась.

Он улыбнулся и откинул одеяло.

— Иди сюда. Холодно же.

Я вернулась в постель. Позволила ему обнять себя, уткнуться носом в мои волосы. Его дыхание было тёплым, ровным. Он снова засыпал, мой добрый, доверчивый муж.

А я лежала с открытыми глазами и думала о тёмной фигуре у башни. О том, как он стоял там, на морозе, сжимая раненую руку. О том, что будет, если правда выйдет наружу.

Кто видел нас на том балконе?

Кто знает?

Когда я спустилась по винтовой лестнице на кухню, меня встретили улыбками.

— С добрым утром, хозяйка! — крикнула Нелл, молоденькая служанка, натиравшая до блеска медный котёл.

— Доброе, — улыбнулась я в ответ.

Миссис Фэйрфакс, суровая экономка, которая поначалу смотрела на меня как на досадное недоразумение, лишь кивнула, но в её взгляде больше не было льда.

— Оставила вам завтрак у очага, миледи. Чтобы не остыл.

Блекхолд знал свою хозяйку. Мой Дар, моя тихая магия, просочилась в его стены, в его людей, и они ответили мне доверием.

Но заслуживала ли я этого доверия?

Я села у очага и взяла миску с овсянкой. Есть не хотелось, но я заставила себя проглотить несколько ложек. Мне нужны были силы. Мне нужно было выглядеть нормальной.

Глава 3. Сон

Наша спальня была залита тёплым светом. Кто-то из слуг позаботился обо всём: в камине жарко пылал огонь, на столике у кровати стоял кувшин с подогретым вином, постель была застелена свежим бельём, пахнущим лавандой и вереском. Всё было продумано, всё было правильно. Идеальная брачная ночь. Вторая брачная ночь.

Первую я провела, целуя другого мужчину.

— Катарина.

Джереми стоял у двери, которую только что закрыл за собой. Смотрел на меня — и в его взгляде было что-то, чего я раньше не замечала. Не просто желание. Нежность. Почти благоговение.

— Ты такая красивая, — сказал он тихо. — Иногда я смотрю на тебя и не верю, что ты моя.

Твоя. Я твоя.

Слова застряли в горле. Я хотела сказать что-то правильное, что-то, чего он заслуживал. Но вместо этого просто шагнула к нему и обняла.

Он крепко обнял меня в ответ. От него пахло дымом, вином и чем-то ещё, чем-то тёплым и живым. Его сердце билось под моей щекой, ровное и сильное.

Я могла бы любить его. Я должна была любить его.

Почему же моё сердце молчало?

Джереми отстранился и посмотрел мне в глаза. Его ладони легли на моё лицо. Мягко, бережно. Совсем не так, как руки Дугласа. Те были жёсткими, требовательными, отчаянными.

Нет. Не думать о нём. Не сейчас.

— Я буду нежным, — прошептал Джереми. — Обещаю.

И он был.

Он целовал меня медленно, осторожно, словно боялся сломать. Его руки скользили по моему телу, изучая, запоминая. Он шептал мне на ухо слова, от которых должно было замирать сердце: какая я красивая, какая желанная, как он мечтал об этом.

Я отвечала на его поцелуи. Обнимала его. Выгибалась навстречу его рукам. Делала всё, что должна была делать жена в брачную ночь.

И ненавидела себя за то, что моё тело оставалось холодным.

Не мёртвым, просто холодным. Джереми был умелым, внимательным. Я чувствовала удовольствие, но далёкое, приглушённое, как звук сквозь толщу воды.

Огня не было. Того огня, который вспыхнул от одного прикосновения Дугласа. Того безумия, которое охватило меня на балконе.

Когда всё закончилось, Джереми лежал рядом, обнимая меня, и его дыхание постепенно выравнивалось. Он был счастлив. Я видела это по его улыбке, по тому, как он гладил мои волосы, по тому, как крепко прижимал меня к себе.

— Я люблю тебя, — прошептал он, уже засыпая. — Моя Катарина.

Я не ответила. Притворилась, что тоже засыпаю.

А потом лежала в темноте, слушая его ровное дыхание, и чувствовала, как слёзы беззвучно текут по вискам.

Я была худшей женой на свете. Худшей женщиной. Мой муж только что любил меня, а я думала о другом. Сравнивала его поцелуи с чужими. Искала в его объятиях то, чего в них не было и не могло быть.

Что со мной не так?

Почему я не могу просто любить его? Он добрый, нежный, красивый. Он спас меня. Он дал мне дом, имя, защиту. Любая женщина была бы счастлива на моём месте.

Любая, кроме меня.

Потому что моё тело помнило другие руки. Мои губы горели от другого поцелуя. И где-то в глубине души, в том месте, где жил мой Дар, что-то тянулось не к Джереми, а к тому, кто был далеко. К тому, кто уехал, чтобы не видеть меня.

Я закрыла глаза и попыталась заснуть.

Сон пришёл не сразу.

Сначала была темнота. Густая, плотная, как мокрая шерсть. Потом темнота расступилась, и я оказалась в лесу.

Зимний лес. Чёрные стволы деревьев, припорошённые снегом. Луна, огромная и жёлтая, висела над верхушками сосен. Тишина была такой полной, что я слышала стук собственного сердца.

Я стояла босиком на снегу, но не чувствовала холода. На мне была только ночная рубашка, тонкая, белая. Волосы рассы́пались по плечам.

Впереди на поляне, лежал волк. Тот самый волк из моих снов.

Огромный. Матёрый. Чёрный. Его шкура серебрилась в лунном свете, а глаза... его глаза были тёмными, почти чёрными. Человеческими.

Глазами Дугласа.

Я сделала шаг к нему и увидела, что из его бока рос куст шиповника.

Не рядом с ним. Не под ним. Из него. Корни уходили в тело волка, прорастая сквозь рёбра, оплетая хребет. Я видела, как они пульсируют, как вытягивают из него жизнь. Ветви, усыпанные шипами, тянулись к небу. И на каждой ветви цвели цветы. Алые, яркие, живые. Цвета крови.

Волк не скулил. Не выл. Он просто лежал на снегу и смотрел на меня. В его глазах не было боли, только усталость. Древняя, бездонная усталость.

Я упала на колени рядом с ним. Снег обжёг кожу, но я не обратила внимания. Протянула руку к ближайшей ветке шиповника и схватилась за неё.

Шипы впились в ладонь. Боль была острой, яркой. Моя кровь потекла по пальцам, смешиваясь с алым соком растения.

Я потянула.

Волк вздрогнул всем телом. Из его пасти вырвался не рык, не вой. Стон. Человеческий стон, полный агонии.