Истинная одержимость медведя

1 Пробуждение

В себя он приходил тяжело. Сознание возвращалось обрывками, каждый из которых был отточенным лезвием. Голова трещала, разрываемая на части невыносимым давлением.

Желудок сжимался в спазмах пустой, вывернутой наизнанку боли. Каждая мышца в теле была похожа на раскаленный прут. Напряженная, горячая, готовая порваться. Боль. Ярость. Они плескались в нем, кипящей лавой готовые выплеснуться наружу и сжечь все вокруг.

Сознание крошилось, не в силах выдержать этот натиск. Но сквозь хаос пробивался единственный якорь. Образ. Светловолосой девушки.

Он знал ее.

Хрупкие запястья, которые, казалось, можно было сломать одним неосторожным прикосновением. Невысокий рост, заставлявший ее запрокидывать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. И эта копна золотых кудрей, переливающихся на солнце, словно жидкий мёд. Глубокие голубые глаза, в которых он тонул.

Образы мелькали, сменяя друг друга, как в разбитом кинопроекторе. Вот она сидит напротив в кафе, сжимает в пальцах чашку с чаем, смотрит на него с легкой робостью и интересом.

А вот она убегает, оставив на его щеке жгучую пощечину. Казалось, это было так давно…

Он не мог поймать ее, не мог сложить пазл. И в следующий миг она уже в его руках, испуганная, дрожащая. Такая его. И такая… чужая. От нее пахло другим. Чужим запахом, который резал ноздри и заставлял внутреннего зверя рычать в глухой, бессильной ярости.

Черт подери, это моя пара!

Смутно, сквозь туман, проступило имя. Мысли мешались, подобно картам на столе, которые раскидывает азартный игрок. Лиза. Он услышал, как сам произносит это имя. Лиза.

— Он не приходит в себя, — прозвучал где-то рядом чужой голос, молодой и напряженный.

— Из него сейчас выйдет вся эта дрянь, и он придет в себя. Подожди немного, Белый Волк, дай ему возможность побороться за свою жизнь и свое сознание. Он слишком долго был в лапах чужой воли, — ответил другой, старческий, полный непоколебимого спокойствия.

— Он выкарабкается, — произнес третий голос, обеспокоенный женский. Но не тот, что был нужен. Нет.

Он анализировал запахи, даже не открывая глаз. Рядом с ним находился мужчина, старая женщина и молодая. Та, что говорила. Никто из присутствующих не обладал даже минимальным отголоском того аромата, который ему был так отчаянно нужен. Аромата солнца и спокойствия. Аромата Лизы.

Его тело пылало на постели, кожу обдавало жаром, словно он плавился в чертовом адском котле. А потом, резко, все схлынуло. Словно гигантская волна, накрывшая его, отхлынула, выбросив на берег. Он открыл глаза.

Над ним склонилась седовласая, морщинистая женщина. Ее глаза, темные и пронзительные, смотрели с безжалостной мудростью.
Знахарка. Лекарка. Старая волчица.

Но главное было не в ней. Главное внутри. Его внутренний зверь, до этого бывший скомканным, испуганным комком, вдруг выпрямился, потянулся и сел, настороженный, но собранный. Бранд наконец-то чувствовал его. Целостность, которой он был лишен, вернулась.

Парень приложил руку к груди и понял, что на нем нет одежды.
— Какого черта здесь происходит? — попытался он рявкнуть, но вместо грозного рыка из его горла вылетел лишь хрип, болезненный и жалкий, словно ему ободрали глотку песком или кислотой.

Мотнул головой, пытаясь рассеять туман в глазах, и увидел Сириуса Бестужева и светловолосую женщину рядом с ним. Селеста Бестужева. Мать этого оборотня. В голове все еще была каша, густая и липкая.

— Вот, возьми, выпей, — женщина протянула ему деревянную чашу с дымящейся жидкостью.

— Я не буду ничего пить из твоих рук! — рявкнул он, уставившись на нее с немой ненавистью.

— Полегче на поворотах, Мори. Тебя только что вытащили с того света, а ты как обычно, зубы скалишь, — тихо, но со сталью в голосе, произнес Бестужев.

— Какого черта ты несешь? — прохрипел Бранд и метнул взгляд на женщину, отшатнувшуюся от него.

— Что последнее ты помнишь? — тихо спросил Бестужев, подтягивая к кровати стул и садясь на него с той грацией, которая была только у него.

А ведь и правда. Что последнее?

И тут его прострелило. Яркой, обжигающей вспышкой. Чертов бой. Он помнил бой. Помнил свист ветра, занесенный кулак, хруст костей.

Почему? Ради чего?

— Почему мы дрались? — прохрипел он, переводя взгляд на Бестужева.

Тот смотрел на него в упор, не мигая.
— Ты посмел протянуть руку к моей паре, — медленно, вкладывая все свое презрение в каждое слово, произнес Сириус.

— Да нахер мне она сдалась, твоя девка! — взревел Бранд, и в этот миг, когда он был ослеплен яростью, Селеста поймала момент и с силой влила ему в рот горькую, травяную жидкость.

Он захлебнулся, попытался выплюнуть, но было поздно. Жидкость обожгла горло, а затем… затем произошло чудо. По-другому Бранд это назвать не мог.

В его голове словно тумблер защелкнулся.

Воспоминания хлынули рекой. Не обрывочные картинки, а связный, жестокий фильм. Он видел себя. Он шатался по улицам, заходил в бары, пил… Он пил! С отвращением и изумлением Бранд уставился в стену, мысленно наблюдая за этим жалким существом. Он творил плохие вещи. Был жесток со своей парой. Это все творил он?

Неужели он скатился до того, что напивался до потери сознания каждый чертов вечер? И в этом состоянии творил какую-то хуйню — по-другому это было не назвать. Он действительно творил что-то странное, неподвластное логике. Вот незадача. Он же ненавидел алкоголь и раньше никогда не пил. Никогда, блядь, не пил!

Осознание всего, что происходило с ним годами, обрушилось на него с весом гири. Он сглотнул ком в горле и произнес тихо, но с железной необходимостью получить ответ:
— Где Лиза? Где моя пара?

— А я откуда знаю? — пожал плечами Бестужев.

И Бранд почувствовал. Не умом. Нутром. Зверем. Он почувствовал, как на секунду сердце Сириуса сбилось с ритма. Слабый, почти неуловимый признак, но для его обострившихся чувств — крик.
Этот ушлепок врет. Он знал. Он знал, где она.

2. Встреча

— Мое солнышко, давай свою ручку.

Я бережно попыталась взять его маленькую, теплую ладошку, но сын перехватил мой палец и сжал с неестественной для младенца силой.

Свят смотрел на меня широко раскрытыми изумрудными глазами. Он замер от удивления, когда мне, наконец, удалось натянуть на его ручку зеленую варежку.

Пальчики исчезли.

Свят на секунду задумался, а потом, как делают все младенцы, потянул текстильное творение в рот, чтобы оценить на вкус. Мгновенно сморщил носик и выплюнул.

— Не вкусно, — тихо сказала я. — Мир состоит не только из того, что можно съесть, мой хороший. Тебе еще предстоит это узнать.

Рядом, словно безмолвная тень, замерла медсестра. Не дожидаясь моей просьбы, она ловко и привычно подхватила малыша и перенесла его в коляску, стоявшую в углу. Женщина знала — мои швы заживают плохо, и поднять ребенка мне не по силам. Пусть я и не нравлюсь им. Я ведь родила от оборотня. Но им приходится оказывать мне услуги наравне со всеми.

Я уже сняла с коляски все защитные пленки, и теперь она была готова к нашему путешествию домой. Новая, дорогая, не по моему карману. Это был подарок Бестужева. За помощь его паре.

Принимать не хотела. Упиралась изо всех сил. Но он настоял. И, черт возьми, оказался прав. Я могла сгорать от стыда, но умом понимала, что пока накоплю на коляску, потребность в ней уже отпадет. Денег у меня было в обрез.

Я, конечно, сказала ему, что помогала не ради благодарности. Он тогда удивленно поднял брови и ответил: «Я знаю. Я об этом даже не думал».

Кроватки у меня тоже не было. Но я все решила. Первое время буду укладывать его на диван, обложив подушками, а сама пристроюсь с краю. Ничего. Справимся. Мы же не одни.

С легкой грустной теплотой я подумала об Агате. Она стала моей единственной подругой, сестрой — если учесть, сколько мы вместе пережили. И Бестужев, пусть с натяжкой, тоже входил в этот близкий круг. Я научусь ему доверять. Со временем.

Перед больницей я подала документы на выплаты, и недавно пришел одобрительный ответ. Сумма была небольшой, но если подрабатывать удаленно, пока сын спит… Тогда выжить можно. Не шикарно, но можно.

Отогнала от себя невеселые мысли. Взяла с подоконника папку с нашими документами. Его свежее свидетельство о рождении с прочерком в графе отцовства и мой паспорт с записью. Ветров Святослав Егорович и Ветрова Лиза Егоровна. Я горько усмехнулась. Какая Ветрова? Какая Егоровна? Безродная девка. Детдомовка брошенная отказником в роддоме.

Матери одиночки всегда на свою фамилию и отчество детей записывают. А у меня из своего только имя. Все остальное заслуга тех, кто придумал дать фамилию и отчество безотцовщине. Мне.

Я часто думала о том, что неужели я бы так сильно мешала своей маме и она решила оставить меня в роддоме. Думала ли она хоть раз обо мне? Вспоминала дочь?

Я не могла себе представить, как я оставлю своего малыша одного. Наедине с враждебным миром что всегда готов разинуть пасть и поглотить тебя. Вдруг его обидят? Не покормят? Никогда. Я бы никогда не оставила свою крошку. Плевать на его отца и его мерзкое отношение. Свят у меня будет самым лучшим. Он уже самый прекрасный ребенок на свете.

Сын, устроившись в коляске, с огромным интересом разглядывал все, что попадалось на пути: мигающую лампочку на стене, холодный отблеск света на кафеле, чей-то промелькнувший белый халат. Он ведь еще не был на улице. Весь его мир до сих пор был размером с больничную палату.

Дверь распахнул дежурный охранник, любезно помог спустить коляску с высокого порога. Поблагодарив его кивком, я наклонилась, чтобы поправить сбившийся шарфик на малыше, и вздрогнула от резкого, скрежещущего звука. Прямо за моей спиной кто-то отчаянно затормозил.

Сын с интересом повернул головку на шум, но, не увидев ничего примечательного, уставился на кружащиеся хлопья снега. Мои руки похолодели. Я накинула на коляску верхний тент, пытаясь укрыть его, создать хоть какую-то преграду, спрятать.

Разогнувшись, я увидела Его.

Автомобиль. Черный. Хищный. Полностью тонированный, он стоял вплотную к тротуару, словно пантера, пригнувшись перед прыжком.

По спине пробежал ледяной холодок, смутное, но безошибочно узнаваемое беспокойство. Оно разгоняло кровь, заставляя сердце биться чаще и глубже. Колотится в висках.

Инстинкт кричал: «Беги!». Я резко повернула коляску и, почти бегом, двинулась к другому выходу с территории больницы.

Но не успела сделать и трех шагов, как дверь железного монстра бесшумно отъехала в сторону.

И я увидела его.

Бранд Мори.

Это был он. Я не перепутала бы его никогда. Он мой истинный, и он отец моего ребенка.

Но в этот миг что-то было не так. Глубина его темно-зеленых глаз казалась бездонной, мрачной, почти колдовской.

В них не было ничего знакомого — ни высокомерия, ни привычной холодной усмешки. Только тяжелая, неумолимая концентрация. На секунду я даже усомнилась, тот ли это Бранд Мори, которого я знала.

Он вышел из машины. Высокий, собранный, застывший в ожидании. Он стал еще массивнее, шире в плечах. Его темная одежда, дорогое пальто, черный свитер. Делала его более мрачным. Как черное пятно.

Он смотрел на меня.

Не просто смотрел — впитывал, сканировал, пронизывал. Взгляд был хищным, мрачным, лишенным всякой теплоты. От него веяло ледяной энергией, которая пробирала каждую клеточку моего тела, парализуя волю.

Его ноздри чуть раздулись. Он медленно втянул воздух, как зверь, выслеживающий добычу. Улавливая запах. Запах моего страха.

И тогда в уголках его губ заплясала усмешка. Порочная, исполненная темного торжества.

Словно он нашел именно то, что искал. Но что-то в нем изменилось. Но что…?

Тот же разрез глаз, тот же властный изгиб губ, но за ними сквозила иная, пугающая глубина. Это был он, и не он одновременно. Более сосредоточенный. Более… опасный.

Я отвела взгляд, чувствуя, как паника, черная и липкая, поднимается по горлу. Ладони вспотели, ноги стали ватными. Нет. Только не сейчас. Не здесь.

3. Ловушка

Машина была другой. Она была молчаливым свидетельством того, как он изменился. До неузнаваемости.

Прежний автомобиль был продолжением его натуры. Яркой, агрессивной. Злой. Кроваво-красный монстр. Ревущий, наглый. В его салоне витал дурманящий аромат дорогого парфюма, табака, мужской силы и безграничной власти. Он всегда оглушал, опьянял, подавлял.

Эта же машина была другая. Она отличалась. Глухой, матовый черный цвет, поглощающий свет. Ни единой бликующей детали, ни намека на тщеславие.

Внутри царила стерильная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом двигателя. Пахло холодной кожей и воздухом, пропущенным через фильтры. Чистым, безжизненным, как в операционной.

Я поняла это, оказавшись в ловушке на переднем сиденье. Каждый вдох был ледяным и безвкусным, будто меня лишили не только свободы, но и самого права дышать полной грудью.

Бранд вел машину с пугающей, механической аккуратностью. Соблюдал дистанцию, не превышал скорость, поворачивал плавно, будто вез хрустальный гроб. Выбивая меня из призрачного равновесия еще больше. Он никогда не был таким.

Я знаю его давно — этот оборотень всегда был как хозяин жизни. Большой и пугающий, агрессивный.

Студентки всех курсов мечтали о том, как попасть к нему в постель и удержаться там. А он… Он много с кем спал. Я знала о его неудержимом нраве. Слышала о том, как он жесток, но девушки всегда выли от восторга, мечтая о повторении и дикой страсти.

Когда только поступила в институт, я почувствовала тягу. Меня словно на аркане к нему тянуло. Как во сне. Я была напугана, ведь никогда в жизни никого не любила. А тут как потерянная за ним ходила. Как собачка на привязи. Но он меня не замечал.

Полтора года рыданий в подушку и бесконечных поисков его по институту, и он заметил меня.

Я была так счастлива. Как окрыленная бабочка. Которой безжалостно вырвали крылья. С корнем вырвали и растоптали.

Первый раз должен быть особенным? Только не у меня. Бранд Мори так не считал. Он взял меня прямо в своей машине на заднем сидении, не слушая мольбы. Брал жестко и грубо. И я в тот вечер молилась впервые в жизни.

И когда все закончилось, хотела лишь одного. Оказаться дома. Подальше от него. Чтобы на следующий день узнать о том, что у Бранда Мори появилась девушка. И ей оказалась я.

Из грустных воспоминаний меня вырвал его пристальный взгляд. Его внимание, весь его фокус, был прикован не к дороге. С навязчивой регулярностью метронома он уходил в зеркало заднего вида. Туда, где в полумраке заднего сиденья, пристегнутый ремнями, лежал Свят.

Он был так мал на фоне огромного кресла, так беззащитен. И этот пристальный, изучающий взгляд, заставлял мою кровь стынуть. Тишина между нами была густой. Тягучей, давящей на барабанные перепонки. Она звенела в ушах высоким, нестерпимым звуком.

Мне хотелось вжаться в дверь, стать частью этого черного металла, исчезнуть, лишь бы не чувствовать на себе тяжесть его молчаливого присутствия.

Каждый мускул в моем теле был напряжен до дрожи, ожидая удара, взрыва, чего угодно. Но ничего не происходило. Что теперь? Куда? Зачем?

Вопросы, как уродливые мотыльки, бились в темноте моего сознания, не находя ответа.

Мы ехали, и с каждым километром, уносившим меня от крошечной, но своей квартиры, от хлипкой надежды на самостоятельность. Во мне росла черная, всепоглощающая паника. Она подступала к горлу кислым комом, сжимала легкие.

Город остался позади, сменившись скелетами зимнего леса. Асфальт превратился в занесенную снегом грунтовку, которая вилась меж черных стволов, как тропа в забытое богом место.

— Успокойся, Лиза, — произнес он тихо. Голос был ровным, лишенным каких-либо интонаций, будто он читал техническую инструкцию. Он даже не посмотрел на меня.

— Куда мы едем? — мой собственный голос прозвучал сиплым шепотом, оборванным и жалким. Я ненавидела этот звук.

— Мы едем домой.

— Мой дом в другой стороне, — вырвалось у меня, и в голосе затрепетала отчаянная надежда, что это ошибка, страшный сон.

— Тот клоповник не твой дом. Слова, сказанные с ледяной, неопровержимой уверенностью. Они ударили меня, как пощечина. Обида, острая и детская, пронзила страх.

— Это не клоповник! Это нормальная квартира! И ты не имеешь права…

— Это клоповник, — он перебил меня, и его голос стал тяжелее, плотнее, наполнив салон, как свинец. — Ты будешь жить там с моим сыном? В той сырой коробке с убитой проводкой и плесенью за обоями? Нет. Не будешь.

От его слов мне захотелось и плакать, и кричать. Он знал в каких условиях я жила. И никогда его это не смущало. Моя нищета, мое жалкое укрытие было ему известно до мелочей. Он там был. Приезжал ко мне. Не раз.

— Ты не интересовался, где я живу, всю беременность! Тебя это не волновало! А теперь…

— Если бы ты не сбежала, как трусиха, и не натравила арбитров, ты бы жила в условиях, достойных матери моего наследника, — холодно, отчеканивая каждое слово, сказал он, сворачивая на едва заметную, занесенную снегом колею, уходящую в самую глушь леса. Деревья смыкались над нами, словно темный собор.

Яростный спазм сжал мне горло.

— Если бы я не сбежала, я бы не дожила до родов, Бранд! Ты раздавил бы меня! Ты чудовище!

В салоне повисла гробовая тишина. Я увидела, как его пальцы, лежавшие на руле, впились в кожу так, что костяшки побелели. Он медленно повернул голову. Всего на несколько градусов. Но этого хватило.

Его взгляд. О, Боже, этот взгляд. В нем не было привычной ярости, того бушующего, всепожирающего пламени, которое я помнила. Вместо него была абсолютная, космическая пустота. Холод глубин, где не существует ни жалости, ни гнева, ни человечности. Только закон. Его закон. И в эту пустоту я проваливалась, как в колодец, чувствуя, как душа коченеет от ужаса.

— Мы занимались сексом, Лиза, — произнес он тихо. Но холод интонации прожигал кожу как самый лютый мороз. — Физический акт. Если бы твой язык был способен на внятную речь, а не на ложь и истерику, и ты сообщила бы о беременности, я бы скорректировал свое поведение. Но ты предпочла играть в двойную игру. Кувыркатся с другим. Водить меня за нос.

4. Взгляд

Меня привели в комнату, больше похожую на апартаменты отеля в которых Бранд любил останавливаться вместе со мной. Чтобы приятно провести время, он так это называл.

На самом же деле он брезговал приводить меня в свою городскую квартиру. Так он в последнюю нашу встречу ответил.

Брезговал. Ведь я просто девка, которая его ночи скрашивала, и статус его девушки мне достался только за то, что ему нравилось развлекаться со мной.

Он в тот последний вечер много наговорил и вспоминать еще и это сейчас сил никаких не было. Я и так чувствовала как разваливаюсь на части от всего, что произошло.

Эта комната была как плевок в душу. Он сделал это специально, я уверена. Ведь в комнате витал свежий запах. Запах дерева, бумаги и немного краски.

Но, Мори хоть и был одной из самых больших проблем в моей жизни, он еще и притянул проблему чуть меньше. Его мать. И если его отец будет еще хуже по характеру… я точно тут не выживу. Его семья сожрет меня не оставив и костей которые можно похоронить. Сожгут и развеют по ветру.

Чужие злые слова повисли в сознании, пока я стояла на пороге. Пространство разворачивалось передо мной, залитое холодным, безжалостным светом зимнего дня, что лился из огромного окна в пол.

Он не согревал, а лишь выставлял напоказ каждую деталь: стены неестественно гладкого бежевого оттенка, темный лакированный паркет, скрытый под толстым безмолвным ковром, и массивную кровать с высоким резным изголовьем. Она напоминала ложе, а не место для сна.

Все как он любит…

И рядом с ней детская кроватка. Белая, из причудливо изогнутого дерева. Она стояла так близко к большой кровати, будто их соединяла невидимая пуповина, навязанная кем-то другим. Она, конечно, была прекрасна и абсолютно бездушна, как экспонат в музее дорогих, но ненужных вещей.

Каждый вдох отдавался в груди щемящей пустотой. Я провела ладонью по покрывалу. Шелк. Холодный, скользкий, враждебный. Как в нем спать? Как найти утешение на поверхности, которая отталкивает тепло?

Бранд, не проронив ни слова, положил Свята посередине этого огромного шелкового поля. Малыш, измученный плачем, не смотря на свои весьма не маленькие габариты, выглядел крошечным, затерянным пятнышком.

Его отец развернулся и вышел. Дверь закрылась беззвучно, но с ощущением окончательности, словно опустили засов. От него, даже уходя, тянулся шлейф концентрированной, ледяной ярости. Она висела в комнате, как запах грозы перед ударом.

И тогда нахлынул страх. Не абстрактный, а острый, режущий. За себя. И за Свята. Что, если он вернется? Что, если эта ярость, которую он так холодно сдерживал, обрушится на сына?

Вспомнились его руки, сковывающие мои запястья с такой силой, что кости трещали. Его равнодушие к моим слезам, к моим мольбам.

Больно, Бранд, остановись. Ему всегда было плевать. Что помешает ему быть безжалостным к собственному ребенку? Я и раньше не знала, что от него можно ожидать, а теперь совсем потерялась. Он совершенно непредсказуем.

Как только шаги затихли, в комнате воцарилась звенящая, давящая тишина. И Свят, будто почувствовав, что источник грозовой напряженности исчез, начал успокаиваться.

Его рыдания, полные животного ужаса, сменились прерывистыми всхлипами, а затем и вовсе затихли. Он лежал, уставившись в резной узор на балдахине, его изумрудные глазки, еще влажные от слез, были широко раскрыты. В них словно читался немой вопрос: «Где мы?»

Движимая инстинктом, я поспешила раздеть его, снимая теплый, промокший от пота комбинезон. Пальцы плохо слушались, путались в застежках. Потом сбросила свою куртку, чувствуя, как дрожь, глубокая, внутренняя, не отпускает, а лишь на время затаилась. Сын вертел головой, осматривая высокий потолок, огромное окно, чуждую мебель.

Слишком большое. Слишком тихое. Слишком чужое.

Я осторожно прилегла рядом с ним на краю кровати, боясь потревожить хрупкий покой. Шелк холодил кожу даже через одежду. Тело, изможденное страхом и дорогой, благодарно тонуло в упругой мягкости матраса, но разум метался, как птица в клетке. И тогда, сквозь туман тревоги, проступила самая приземленная и от этого еще более страшная проблема.

Скоро Свят захочет есть.

В больнице была система. Медсестра, тихая и не всегда добрая, но эффективная, подносила его, поправляла подушки у меня за спиной, поддерживала голову. Потом забирала, когда я, обессиленная, засыпала сидя. Здесь не было никого.Никто не поможет мне с кормлением, а сама я не подниму его даже для того чтобы донести до ванной и помыть.

Закрыла глаза, и по телу разлилась волна беспомощности, горькой и унизительной.

Поднимать его нельзя.

Врач вцепился мне в руку, его лицо было серьезным.

Никаких нагрузок, Лиза. Швы после такого кесарева — не шутка. Поднимешь что-то тяжелее трех килограммов и рискуешь получить расхождение, кровотечение, потом долгое заживление. Тебе ребенка растить.

Свят был не три и не четыре килограмма. Он как и положено весил шесть. Он был крепким, тяжеленьким комочком жизни, который я боялась даже по-настоящему обнять.

Я лежала и смотрела на его беззащитное тельце, на доверчиво прижавшиеся ко мне ножки в ползунках, и понимала: ловушка захлопнулась.

Ловушка моего собственного тела, предавшего меня слабостью. Ловушка человека, для которого моя боль была бы не аргументом, а доказательством моей никчемности. Этот простой, бытовой ужас перевесил все остальное. Но самое ужасное если пропадет молоко. В роддоме были девушки у которых из-за нервов оно просто пропадало. Мне нельзя терять его. Ведь Бранду скорее всего плевать на состояние сына. Ему важно что он просто есть, а как он и что с ним - плевать.

Кое-как, я изловчилась и смогла его покормить. Он, смущенный новой обстановкой, в этот раз больше пролил, чем проглотил. Теплые капли молока падали на холодный шелк наволочки, впитывались, оставляя неуклюжие, мокрые пятна.

И в этом был жалкий, детский протест. Я хоть чем-то оскверняла это безупречное удушье. К себе в квартиру он брезговал меня пускать, а в родовой особняк притащил. Наверняка он хочет довести меня, чтобы я сбежала от него. Без сына естественно.

5. Разрывает

Его разрывало на части. На ебаные мелкие кусочки. Словно пропустили через мясорубку и бросили бесформенной кучей.

Лиза.

Всему виной была эта девушка, лежавшая на огромной проклятой кровати рядом с их ребенком, даже во сне прижимавшая ладонь к его круглому животику. Защищая.

А карапуз не спал. Он лежал, смотрел на него своими по-детски круглыми глазами, и Бранду на секунду почудилось в них не детское любопытство, а холодное, чистое осуждение.

Докатился.

Его собственный сын, существо, которое само себе есть добыть не может, уже судит его. Уже охраняет и защищает мать. Уже встает на ее сторону.

Мори в самом кошмарном сне не предполагал, что когда-нибудь его кровь будет так яростно, молчаливо защищать его женщину. Его истинную. Ту самую, которую он раньше… не чувствовал.

До пробуждения в той жалкой лесной хибарке. До того как лед сознания наконец треснул и выпустил его из клетки собственного затуманенного сознания. Яда, иллюзий…

Он ей не верил.

Девочка не врала.
Он. Ей. Не. Поверил.

Когда она в самом начале их знакомства, робко, с дрожью в голосе, спросила, чувствует ли он их истинность… он хотел разорвать ее на части. Уничтожить. Стереть с лица земли за эту наглость.

Подумать только. Ему, наследнику медведей, о связях рассказывает человеческая девчонка.

Но после того первого раза в машине… он поверил. На секунду. В нем что-то щелкнуло.

Не умом. Нутром.

В ней было до одури хорошо. Нет, не «хорошо». Это слово было слишком мелко, слишком по-человечески. Это был кайф в чистом виде. Лучший секс в его жизни. Ее хрупкость, ее полное, безропотное подчинение, ее тихие всхлипы, переходящие в стоны…

Блядский рай её стоны…

Они врезались в подкорку, как раскаленные гвозди.

Он желал ее. В полное, тотальное пользование. И взял. Плевать на запреты, на правила, на то, что она человек.

Она стала его. Его игрушкой, его девушкой, его вещью.

И Бранд был бы лжецом, если бы сказал, что после того раза хотел кого-то еще. Никого. Только ее. Она стала единственной, кого он брал. Трахал. Не мог ей насытится.

Она как луна для зверя. Тянула его на себя. Но он и не думал о том, что она истинная. Просто сладкая и на все готовая девочка.

Она любила его. Иначе зачем все это? Точно не ради выгоды и прочего дерьма. Точно нет. Она за все время у него ничего не попросила. Ни разу.

Но если любила то какого черта трахалась на стороне?

Не раз. От нее пахло чужим следом. И он был готов свернуть этому ублюдку шею, оторвать голову и превратить в пепел.

Он найдет эту падаль. Найдет и сделает так, чтобы тот навсегда запомнил цену за прикосновение к тому, что принадлежит Бранду Мори.

Он до сих пор не понимал, как она на это решилась. В отличие от него, связь она чувствовала. Остро, болезненно, как резаную рану. Она знала, что она его истинная. И все равно пошла на это. Мелкая сучка.

Если ей не хватало секса, он был готов трахать ее до потери сознания, до хрипа, до тех пор, пока она не начнет отключаться от переизбытка. Он дал бы ей все. А она предпочла пойти к кому-то другому. Его жгла злость и он понимал, что соврав арбитру себя подставил сильнее.

Его все еще шатало. Пусть он и избавился от дряни в своей крови и теле но пичкали его долго. И последствия еще будут трепать его какое то время. Ему тяжело сдерживать себя от желания подойти к ней и втянуть запах с шеи. Раздеть её и…

Нет. Нельзя.

Мори играл в гляделки со своим сыном еще некоторое время, поражаясь контрасту: как она, такая хрупкая, смогла выносить и родить такого крепкого, крупного ребенка. В нем чувствовалась сила. Медвежья сила.

А потом он уловил. Впервые так ярко с момента пробуждения.

Яркая волна голода, исходящая от малыша. Ребенок скуксился, заворочался, его личико сморщилось, и он начал будить ее тихим, настойчивым хныканьем.

Лиза встрепенулась. Проснулась мгновенно. Материнский инстинкт сработал быстрее сознания. И начала его кормить. Бранд смотрел, как его сын жадно присосался к груди, насыщаясь, но… не наедаясь. Он почувствовал это по едва уловимой дрожи в тельце, по тому, как малыш, отпустив сосок, захныкал от досады. Она тут же приложила его к другой груди, двигаясь осторожно, будто каждое движение причиняло боль.

Неужели ей тяжело поднимать ребенка? Он не понимал. Разве роды… прошли настолько плохо? Если ей все еще больно почему выписали?

Сознание вспыхнуло раздраженными мыслями о том, что не нужно было слушать арбитра и перевезти свою истинную в хорошую больницу.

Ребенок утолил голод, но сыт не был. И тут же, с выражением легкой обиды на личике, уснул. Устал охранять материнский сон.

Лиза не замечала его, когда застегивала кофту, скрывая от него свою грудь. Красивая с темно-розовыми сосками, от одного вида которых у Бранда пересохло в горле. Он сглотнул вязкую слюну и сжал кулаки до хруста в костяшках.

Пахнущая молоком и своим чистым, медовым запахом девушка. Его девочка.

Наконец-то заметила его. Ее тонкие пальцы закончили застегивать кофту под самое горло. Глаза, широкие и синие, как зимнее небо, смотрели на него. Полные страха настолько, что даже мед в ее аромате начал горчить.

Мори медленно поднялся с кресла. Тень удлинилась, накрыла его, слилась с ним в единое темное пятно.

— Пойдем поговорим.

Лиза встрепенулась, взгляд метнулся к сыну.

— Я не могу его оставить одного.

— Это ненадолго, — припечатал Бранд, уже стоя в дверном проеме, заполняя его собой. Он ждал. Не просил. Констатировал.

— Только… ненадолго, — прошептала она, покорно, как приговоренная.

Девушка неловко поднялась, поправила подушку рядом с малышом, оградив его от края кровати баррикадой из пуха и шелка. Потом проскользнула мимо него в коридор — легкое касание рукава, шлейф страха, тепла и молока. Он пошел следом, слушая ее тихие, робкие шаги. Каждый звук отдавался в нем глухим ударом.

6. Ультиматум

Тишина в кабинете была оглушительна. Она давила на уши, звенела в висках высоким, невыносимым звуком. Разливалась дрожью по моему телу так ярко, что мышцы на ногах подрагивали.

Я сидела на краю огромного кожаного дивана, пытаясь держать спину ровно не смотря на то, что сильно проваливалась попой в сиденье как в зыбучий песок. Между нами стоял низкий столик из темного дерева, а на нем стояла еда. Настоящий пир.

Запахи ударили в ноздри еще на пороге: теплый хлеб, запеченная рыба с лимоном и травами, что-то сливочное, острое, пряное. Мой желудок, предательски пустой, сжался спазмом такого голода, что в глазах потемнело. Слюна мгновенно наполнила рот, горькая и обильная.

Хочу есть. Боже, как я хочу есть.

Но я вцепилась ногтями в кожаную обивку дивана, пока боль не пронзила подушечки пальцев. Нет. Не позволю. Не позволю ему видеть, как я кинусь на эту еду, как голодная собака.

Он похитил меня.

Он сломал мою коляску, привез в этот каменный склеп. Отрезал от всего мира. Кормить меня его обязанность, а не милость. Не будет он получать удовольствие, глядя на мою благодарность.

Бранд молча прошел мимо, его массивная фигура на мгновение заслонила свет от торшера. С грацией хищника опустился на противоположный диван. Откинулся, закинув руку на спинку. Поза полного, расслабленного владения. Владения этой комнатой.

Мной.

Мрачный. Неумолимый взгляд, скользнул медленно и оценивающе по моему телу. Потом он лениво указал рукой на стол.

— Ешь.

Всего одно слово. Приказ. Не терпящий возражений.

Я заставила себя встретиться с его глазами. В них не было ни злости, ни насмешки. Там клубился мрак как над темными болотами клубится туман. Обманчивый и темный. Готовый поглотить и засосать в свою глубину.

Молча, стараясь, чтобы руки не дрожали, я взяла с краю тарелку с творогом. Он был белоснежный, зернистый. Рядом стояла небольшая пиала с орехами. Запах был ошеломляюще земной, добрый.

Высыпала всю пиалу на творог, ища глазами мед. Он стоял чуть в стороне, в смешной стеклянной фигурке — медвежонок с бочонком, у которого вместо крышки был длинный носик. Взяла его, почувствовала тяжесть жидкого золота внутри, и щедро, до последней капли, вылила все. Мед растекся, заполнил все щели, залил орехи густым янтарным сиропом.

И в этот миг, когда я уже поднесла ложку ко рту, он наклонился вперед. Быстро, беззвучно, как большая кошка. Его рука перехватила тарелку прямо у меня в пальцах.

Я замерла, опешившая, с ложкой, застывшей в воздухе.

Что?..

— Ты сначала поешь нормальную еду, — произнес он ровно, без эмоций.

Бранд держал мою тарелку с творогом и медом в одной руке, а другой пододвинул ко мне большое блюдо. На нем лежал большой кусок запеченной красной рыбы. Сочный, источающий аромат укропа и лимона. Затем он пододвинул вторую тарелку с белым, рассыпчатым рисом.

Рис. Я ненавидела рис. Так же, как и гречку. Он об этом знал. Мы как-то завтракали вместе, и я рассказывала, что в детском доме нам давали только рис и гречку. Они были даже в супах. Он тогда закатил глаза и попросил официанта принести мне макароны. Его пренебрежение в тот момент я помнила до сих пор.

И он помнил. И сделал это специально. Либо даже не старался запомнить продукты, которые я не люблю… Скорее всего так и есть. Кто я такая для него? Девка на пару раз..

Я скрипнула зубами, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу горячим комом. Взяла вилку, ткнула ею в рыбу. Отломила кусок. Ела. Молча, механически, почти не чувствуя вкуса. Просто потому, что это было условием. Условием, чтобы получить обратно свою тарелку с творогом. Свою крохотную, символическую победу.

Рыба была идеально приготовленной. Тающей во рту. Но для меня она была просто топливом. Препятствием. Я проглотила последний кусок, даже не тронув рис. Он это заметил. В уголке его губ дрогнула тень чего-то — не усмешки, а скорее удовлетворения.

Мори поставил передо мной тарелку с творогом. Вот молочные продукты я очень любила. Могла питаться только ими если бы это было возможно.

Ела быстро, жадно, чувствуя, как сладкая, жирная масса наполняет желудок, разливается теплом по телу. Силы действительно понемногу возвращались. Отступала слабость, мутившая сознание.

Интересно, он понимает? Понимает, что кормит не просто меня, а источник питания для своего сына? Или ему в самом деле что-то от меня нужно, раз он устроил этот странный, мрачный ужин?

— Я могла поесть и у себя в комнате, — пробормотала, отодвигая пустую тарелку.

— Здесь пока нет «твоей» комнаты, — парировал он мгновенно, даже не взглянув на меня.

От этих слов меня бросило в жар, а потом резко обдало холодом. Покраснела, чувствуя, как унижение жжет щеки.

Ну да. Конечно. Я здесь никто. Не гостья. Даже не сожительница. Пленница? Приложение к ребенку? Кормящий организм, временно необходимый? Пока Свят на грудном вскармливании. А потом…

Невеселые мысли, черные и цепкие, снова полезли в голову. А что потом? Когда молоко иссякнет, когда сын подрастет? Стану ли я ему нужна? Или я всего лишь временная упаковка, которую выбросят, когда содержимое будет извлечено?

Страх, острый и леденящий, сжал горло.

— Зачем ты меня сюда привел?

Он наконец поднял на меня взгляд. Темно-зеленые, бездонные глаза изучали мое лицо, будто ища трещину в хрупком спокойствии.

— Нам нужно поговорить, Лиза. И все решить. Здесь и сейчас.

— Что решить? — Голос сорвался и я закусила губу почти до крови.

— Скажи мне. Ты хочешь жить с сыном?

Мир вокруг на секунду замер, а потом обрушился. Сердце пропустило удар, заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. В ушах зазвенело.

— Что за глупый вопрос? Это мой ребенок! И я не то что хочу, я буду жить с ним!

Как он смеет? Как он смеет спрашивать такое? Я его мать. Я носила его под сердцем, чувствовала каждое движение, каждую икоту. Я любила его еще до того, как увидела, любила, даже когда думала, что эта любовь меня убьет. Ни дня, ни секунды я не думала о том, чтобы от него избавиться. Никогда. Он был моим светом в кромешной тьме, смыслом дышать дальше. А этот ублюдок сейчас… он ставит под сомнение саму основу моего существования.

7. Планы

— Ты выяснил то, о чем я тебя просил?

Парень, стоявший перед Брандом, вздрогнул, будто его ударили током. Он отвёл взгляд от окна, взлохматил пальцами русые, слишком длинные волосы и тяжело выругался сквозь зубы.

— Да, выяснил. Бранд, там полный пиздец.

Воздух в кабинете стал гуще и тяжелее. Бранд не шелохнулся, но каждая мышца в его теле напряглась до предела, превратившись в стальную пружину.

— Мужика, который брал твою кровь тогда на анализ в больнице… нашли в его же частной лаборатории, — продолжил Юра, и в его голосе прозвучала неприкрытая горечь. — Весь изуродованный. Даже опознавать пришлось по зубам. Работу сделали чисто, профессионально. Ни свидетелей, ни следов. Убийца как в воздух растворился.

Кулаки Бранда сжались так, что костяшки побелели и заскрипели. Он всё понял. Его убрали, как только информация начала вылазить наружу. Значит, кто-то следил. Кто-то знал, что Бранд начнет копать. Или просто подстраховался, убирая концы. Мертвец в лаборатории был последней ниточкой, которая могла привести к информации о степени отравления, к сроку, к возможному поставщику.

Теперь ниточку оборвали.

Он и сам догадывался. Не меньше трех, а может, и четырех лет. Цифры, которые называла старая знахарка, пугали своим холодным, методичным ужасом.

Сушеная болотная дрянь. Водоросль, что растет только в гнилых, отравленных местах. Незаконна. Очень сложно достать. И ей нужно уметь пользоваться. А еще она имеет несколько видов и определить к какой принадлежит эта, знахарка не смогла.

Просто так на эту херню не подсадишь. Нужен был доступ. Постоянный, ненавязчивый.

Тот, кто это сделал, определенно был в этом особняке. Не гостем. Своим. И методично, день за днем, месяц за месяцем, подсыпал ему отраву, регулируя дозировку. Потому что если яд вовремя не увеличить, организм начнет его выводить. Но с каждым разом дряни требовалось все больше. А это было не просто «не дешевое удовольствие». Это было чертовски дорого. И не только в деньгах. Нужны были связи в самых темных, подпольных кругах оборотней, которые торговали запрещенной дрянью.

Проблема номер один: найти того, у кого были и деньги, и доступ, и мотив.

Проблема номер два, более страшная, сидела у него в голове. Он понимал, что какого-то куска в его памяти не хватало. Вырванного с корнем. Как раз с того момента, когда начались первые приступы ярости, помутнения, неконтролируемые вспышки. Он что-то потерял. Что-то очень важное. Возможно, именно из-за этого его и подсадили на эту хуйню. Чтобы заткнуть ему рот. Чтобы стереть.

Но кто? Кто это сделал? И главное зачем? Что такого Бранд мог узнать, увидеть, понять, что с ним поступили именно так? Не убили, это было бы проще. Превратили в агрессивного, неуправляемого зверя, позорящего свой клан, теряющего связь со своим внутренним медведем, губящего свою же истинную пару? Кому было настолько плевать на клан Мори, на его силу и положение, что посмели калечить единственного наследника? Единственной кровью когда-то великого рода Мори.

Бесспорно, клан можно было передать и другому. По праву сильнейшего выбрать главу. Но для этого нужно было либо убить Бранда, либо… дискредитировать. Сделать из него слабое, ни на что не способное существо. Четыре года. Четыре года он не мог полноценно обратиться.

Его зверь был скомканным, испуганным комком, загнанным в самый дальний угол сознания. Под конец Бранд и вовсе ощущал себя пустой, хрупкой оболочкой. Слабым человеческим детенышем, в котором медведь умирал в муках. Его разум окончательно помутился тогда, когда он полез к девке Бестужева. Нахуя? На какой, блять, такой черт он полез к чужой истинной, если у него была своя?

Он не помнил. Он помнил только запах её страха, её тонкие запястья в его ручище, и то, как она, трясясь, воткнула ему ручк в руку, пытаясь вырваться, и убежала.

А потом — боль. Дикую, всепоглощающую боль от кулаков Сириуса Бестужева. Это было не бой. Это было избиение младенца. Он еле выкарабкался. Чудом. И знал: будь он в себе, здоров, бойня была бы на смерть. Они бы, скорее всего, забили друг друга. Но если бы он был в себе… он бы ни за что не полез к чужой. Ни за что.

Ведь у него была Лиза.

Его Лиза. Девушка, что сейчас была в конце коридора, в комнате, больше похожей на золотую клетку. Он уже корил себя за этот злой порыв. Ремонт этот блядский приказал сделать. Все его гнев. Злость. Ткнуть её носом и обострить отношения до предела… Зачем?

Теперь, она сидела там, как пленница. Тряслась и боялась, даже не подозревая, что если бы все сложилось иначе — не так, как поставил условия арбитр, — их бы, блядь, вдвоём здесь не было. Они бы были в квартире, где она была бы на виду у него всегда. Только их хрупкая семья.

Но у них не было вариантов. Только этот. Только этот особняк, эти стены, пропитанные чужим влиянием и скрытой угрозой.

Он хотел спрятать её от всего мира, обезопасить. Даже несмотря на ту пропасть недоверия, ярости и боли, что зияла между ними сейчас. У них уже был ребенок.

Связующая нить, которую не порвать. Им необходимо было найти контакт. И он позаботится о том, чтобы его девочка больше никогда не искала тепло и удовольствие на стороне. Никогда. Тот раз — первый и последний в её жизни. Больше никогда. Только он.

Бранд был готов закрыть на это глаза. Со скрипом зубов, с дикой, рвущейся изнутри яростью, но готов. Возможно, он где-то перегнул палку. Но, блядь, как же жгло! Как разрывало от осознания, что она легла под кого-то другого, позволила чужим рукам касаться её кожи, чужим губам целовать её… Нет, это не перестанет иметь значение.

Это перестанет жечь внутри него только тогда, когда он найдет этого поганца, оторвёт ему хер и запихает в рот, чтобы тот понял цену за прикосновение к чужому. К его. А потом… потом он просто забудет о его существовании. И всё. Ведь Лиза больше никогда не посмотрит ни на кого другого. Никогда не позволит прикоснуться к себе никому, кроме него.

8. Паутина

Свят недолго побыл бодрым. Я немного поиграла с ним, лежа рядом, дразнила его собственными пальцами, которые он с серьезным видом пытался ухватить и засунуть в рот. Потом покормила. Процесс все еще давался с трудом, с этой ноющей, дергающей болью внизу живота, которая напоминала о себе при каждом неловком движении.

После еды я вытащила из шкафчика в ванной маленькое, мягкое полотенце и тщательно, с нежностью, которую только могла собрать в своих дрожащих руках, протерла его. Раз не получилось его нормально помыть, приходилось изворачиваться как могла. Каждое прикосновение к его теплой, бархатистой коже было одновременно и бальзамом для души, и напоминанием о моей собственной беспомощности.

Потом мы снова легли. Я, как и в прошлый раз, обложила его со всех сторон подушками, создав кокон. Потом переоделась в мягкие шорты и длинную, просторную футболку.

В комнате было прохладно, от стен веяло сырым холодом, несмотря на работающее отопление. Я натянула на себя носки, потом накрыла нас обоих тяжелым одеялом из шерсти и сверху накинула шелковый плед. Устроилась рядом с сыном, прижавшись к его маленькому теплому бочку, и закрыла глаза, слушая его ровное, беззаботное дыхание.

Уснула не сразу. Мысли, черные и цепкие, как липкая паутина, лезли в голову. Обрывки разговора с Брандом в кабинете. Его холодные глаза. Железная хватка на моем запястье. Горячий, влажный поцелуй, от которого до сих пор болела губа. И этот жар... позорный, предательский жар где-то глубоко внутри, который вспыхнул тогда, когда он уткнулся лицом мне в грудь. Я ненавидела себя за это. Ненавидела свое тело, которое, несмотря на весь ужас и боль, все еще отзывалось на него. Засыпала я с мыслью, которая крутилась на одной ноте, как заевшая пластинка: Бежать. Надо бежать.

Ночью меня разбудила невидимая волна. Не звук, а скорее смутное, беспокойное ощущение в самой глубине сна, будто кто-то нарушил. Сквозь дремоту я почувствовала и услышала легкий лепет и недовольное кряхтение Свята. На автомате, не открывая глаз, я провела рукой по простыне рядом с собой, ища его теплое тельце.

Его не оказалось.

Пустота под ладонью была ледяной и абсолютной. Сердце в груди замерло на долю секунды, а потом рванулось в бешеной, панической пляске, ударяя по ребрам так, что перехватило дыхание. Я подскочила на кровати, глаза, не привыкшие к темноте, метались по комнате.

И наткнулись на него.

Бранд. Он сидел в том же кресле у камина. Но теперь он не был невидимым наблюдателем из теней. В его больших, мощных руках, которые я помнила такими жестокими, лежал Свят. Он держал его с какой-то невероятной, осторожной бережностью, как драгоценность невероятной хрупкости. Ребенок, словно на своем детском, тайном языке, что-то булькал и кряхтел, пытаясь что-то сказать своему отцу.

Его крохотные ручки, казавшиеся такими нелепыми на фоне огромной ладони Бранда, обхватили большой палец и мизинец. Он дергал их в разные стороны, сосредоточенно хмуря лобик.

А Бранд... Бранд смотрел на сына. Не просто смотрел — впитывал. Его обычно мрачное, невыразительное лицо было смягчено тенью какого-то глубокого, незнакомого мне внимания. Он прислушивался к этому лепету, его взгляд скользил по каждому сантиметру маленького личика, по пухлым щекам, по темным, еще влажным от сна ресницам. В его позе не было привычной угрозы, только сосредоточенная тишина.

Мое сердце, за секунду до этого бешено колотящееся, словно остановилось, замерло в ледяном ужасе. А потом забилось вновь, гулко, громко, так громко, что мне казалось, эти удары отражаются от каменных стен комнаты, заполняют собой всю тишину. Звук собственного кровотока оглушал.

Я сглотнула ком, вставший в горле, и прохрипела, голос был чужим, сломанным от сна и страха:
— Что ты тут делаешь?

Он не вздрогнул, не оторвался от сына. Только медленно поднял на меня взгляд. В полутьме его глаза были темными, как лесная чаща.
— Он ночью расплакался, а ты никак не просыпалась, — произнес он тихо, и в его голосе не было ни обвинения, ни злости. Была лишь спокойная констатация. — Вот я и зашел. Чтобы сберечь твой хрупкий сон.

Он говорил это, не сводя с меня глаз, но в то же время его указательный палец, огромный и грубый, с неожиданной нежностью провел по вздернутому носику Свята.
— У него уже вылезли зубки, — продолжил он тем же ровным тоном. — Скоро, по идее, должны появиться клычки. Ты же знаешь, что к тому моменту его придется отучать от груди?

Он говорил со мной так, будто я была несмышленым ребенком. Ничего не понимающей, наивной девчонкой. Гнев, острый и горький, кольнул меня под ложечкой.

Врач в роддоме всё объяснил, да и я сама облазила все возможные форумы, где общались те редкие, одинокие, чудом выжившие матери, родившие от оборотней. Они делились советами, лайфхаками, историями о питании, о первых зубках-клыках, о том, как пережить отлучение и не сойти с ума. Я не была беспомощной идиоткой.

— Ты не мог бы отдать мне его? — попросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он покачал головой, почти незаметно. Его взгляд снова утонул в лице сына.
— Я хочу еще немного посидеть с ним.

Я вцепилась ногтями в ладони, чувствуя, как они впиваются в кожу. Гнев кипел, смешиваясь со страхом и этой вечной, изматывающей беспомощностью. А потом вдруг, как холодный душ, пришла мысль: Это его ребенок. Его кровь. Он не причинит ему вреда.

И пока у меня есть такая возможность... Взгляд метнулся на светящиеся цифры на прикроватных часах. Три ночи. Поздно, конечно, но…

— Тогда я схожу в душ, пока ты с ним сидишь, — выпалила я, цепляясь за шанс побыть одной, смыть с себя остатки этого кошмарного дня и его прикосновения.

Бранд кинул на меня быстрый, оценивающий взгляд. Его глаза скользнули по моей фигуре в мятых шортах и футболке, по спутанным волосам. Он ничего не сказал. Просто кивнул. Коротко.

Я, не теряя времени, соскользнула с кровати, присела рядом, чтобы не делать лишних движений, и вытащила из своей скромной сумки полотенца, которые взяла еще из дома. Подхватила шампунь, гель для душа, зубную щетку и, не оглядываясь, пошла в ванную.

9. Оскал

Мы приехали в ту же больницу, в которой я простояла на учёте всю свою беременность. На ресепшене меня встретила приветливая девушка администратор. Здесь все было так как я помнила. Белоснежные стены, тихий голосовой помощник, объявляющий этажи, и запах не антисептика, а дорогого, натурального ароматизатора.

Я сидела в кабинете Аллы Егоровны, стараясь не съежиться под ее пристальным, изучающим взглядом. Она была врачом, что вела мою беременность, сложную и опасную, и именно она помогла мне получить тут скидку на прием.

Её лицо, обычно спокойное, сейчас было напряжено. Взгляд постоянно скользил от меня к Бранду, который заполнил собой кажется все пространство. Он молча стоял у окна, созерцая парковку. Но слушал все, что говорила женщина и его присутствие было как грозовая туча в маленьком, светлом кабинете.

— Ну, Лиза, давай посмотрим на нашу крошку, — сказала Алла Егоровна, пытаясь звучать тепло, но голос был натянут, как струна. Она осмотрела Свята с профессиональной тщательностью: взвесила, измерила, прослушала. — Растет богатырь. Очень хорошо. Все показатели в норме. Сильный, здоровый мальчик.

Потом очередь дошла до меня. Алла Егоровна задавала стандартные вопросы: как самочувствие, как заживают швы, нет ли болей, кровотечений, проблем с лактацией.
— Всё нормально, — бормотала я, опуская глаза. — Спасибо.
— Лиза, — врач наклонилась чуть ближе, понизив голос. — Тебя что-то беспокоит? Кроме очевидного, — её взгляд краем глаза метнулся к Бранду. — Есть слабость, головокружения? Боль при движении? Ребенок тяжелый, тебе нельзя его поднимать, ты помнишь?

Я сглотнула. Да, помнила. Каждую секунду помнила. Я хотела рассказать ей про тупую, дергающую боль, которая будила меня по ночам, про страх, что швы разойдутся, про то, как иссякает молоко от постоянного стресса. Но слова застревали в горле комом.

При нем. При этом молчаливом, всевидящем надзирателе. Я не могла.

— Нет, всё… всё в порядке, — солгала я, чувствуя, как предательски краснею.

Когда мы выходили из кабинета, Бранд вел себя странно. Я присела, чтобы снять бахилы и в этот момент он передал мне спящего Свята, аккуратно, почти нежно.

— Подожди здесь. Я сейчас вернусь, — сказал он ровным тоном и, не дожидаясь ответа, снова зашел в кабинет к Алле Егоровне, прикрыв за собой дверь.

Я замерла в коридоре, прижимая к груди сына. Что ему от неё нужно? Что он может спрашивать? Паника, холодная и липкая, начала подползать к сердцу. Минута тянулась за минутой. Наконец, дверь открылась. Бранд вышел. Его лицо было странно умиротворенным. Он не посмотрел на меня, просто забрал сына который беззаботно сопел на его руках и пошел на выход.

В машине, поглощающей городской шум своим глухим салоном, повисла тяжелая тишина. Я смотрела в окно на мелькающие улицы, но не видела их. Внутри всё кипело.

— Что ты хотел от врача? — спросила я наконец, не в силах выдержать это молчание. Голос прозвучал тихо, но в нём дрожала струна напряжения.

Бранд не сразу ответил. Он лишь хмыкнул, коротко, сухо.
— Узнавал, как скоро можно.

— Как скоро можно что? — моё сердце упало куда-то в пятки.

Он на секунду оторвал взгляд от дороги, бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд, полный какого-то тёмного, недоступного мне смысла.
— Когда можно возобновлять половую жизнь. После родов.

Воздух вырвался из моих легких, словно меня ударили в живот. В ушах зазвенело. Я уставилась на него, не веря.
— Ты… ты собираешься… со мной спать? — слова вышли шепотом, полным неподдельного ужаса.

Он снова посмотрел на меня. И на его губах заплясала ухмылка. Порочная.
— Естественно, — произнес он спокойно, как будто говорил о погоде. — Ты же моя женщина. И скоро станешь официальной женой.

От этих слов, произнесенных таким ледяным, деловым тоном, по моей коже прокатилась волна леденящего холода. Не страха. Оцепенения. Осознания себя не как человека, а как функционального объекта. Инкубатора, кормилицы, и теперь… постельной грелки. Всё внутри сжалось и замерло. Я не находила себе места, ёрзая на сиденье, мои пальцы впились в ручку двери так, что побелели суставы.

Он заметил моё состояние. Его ухмылка стала шире, но глаза оставались холодными, наблюдающими. Он наслаждался моей реакцией. Получал от неё удовольствие.

Оставшийся путь до особняка прошел в оглушительной для меня тишине, разрываемой только стуком моего сердца. Я думала о том, чтобы открыть дверь на ходу и выпрыгнуть. Но понимала, что даже если бы была сейчас одна… Арбитры сняли запрет.

Я была абсолютно одна.

Единственной надеждой был Бестужев. Но они родственники и не станут враждовать из за меня. Но черт, попробовать стоило. В случае если я не придумаю что-то лучше.

Когда мы въехали на территорию, моё состояние не улучшилось, а лишь усугубилось. На крыльце, как будто поджидая, стояла его мать. Она не улыбалась. Она просто наблюдала, как Бранд помогает мне выйти с ребенком, её взгляд скользнул по мне, как по пятну.

Мы уже поднимались по лестнице на второй этаж, когда голос, низкий и мелодичный, остановил нас.
— Бранд. Спуститесь, пожалуйста, все. В столовую. Пообедаем все вместе. Как одна семья.

Это не было просьбой. Это был приказ, приодетый в красивый костюмчик фарс. Бранд на мгновение замер, его спина напряглась. Он ничего не ответил.

Мы поднялись в нашу комнату только чтобы переодеть Свята. Бранд наблюдал молча, прислонившись к косяку двери, его взгляд был тяжёлым и неотрывным. Я, на автомате, достала из сумки красивый зеленый костюмчик с белыми звездочками. Один из тех, что мне подарила Агата. Он был таким ярким, таким жизнерадостным на фоне всей этой мрачной обстановки.

Я надела его на сына, его крохотные пальчики с любопытством ощупывали новую ткань. Сама я переодеваться не стала. Осталась в своих простых джинсах и легкой кофточке. Надеюсь простят мне простоту и позволят не наряжаться для этого спектакля.

10. Угроза

Дверь в комнату закрылась за нами с глухим, окончательным щелчком. Звук, похожий на опускаемый засов. Я остановилась на пороге, смотря, как Бранд прижимает груди Свята, который начинал беспокойно повизгивать, улавливая мою напряжённость.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь, указывая подбородком на кровать.

Я медленно подошла и осторожно опустилась в кресло. Оно было удобнее для кормления.

— Положи его… мне на руки. Пока я сижу, — попросила я, глядя куда-то мимо Бранда. Голос прозвучал тихо, но я старалась вложить в него хоть каплю твёрдости. — Так… так мне удобнее его покормить.

Он обернулся. В полутьме комнаты, освещённой только мягким светом торшера у кресла, его лицо было скульптурным и непроницаемым. Он подошёл, без слов положил Свята мне на руки.

Его прикосновения были на удивление аккуратными. То, как он положил ребёнка мне на руки, поправив небольшую подушечку у меня за спиной. Как его пальцы на секунду коснулись моей лопатки через ткань кофты. Я вздрогнула, словно от удара током. От этих касаний веяло напряжённостью и жаждой.

Затем он отступил. Но движения выдавали то, как сильно он напряжён. Мори перешёл через комнату и встал в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Скрестил руки на груди. И уставился. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован ко мне.

Я замерла, чувствуя, как жар стыда и паники поднимается от шеи к щекам. Свят, теряя терпение, тыкался лицом в мою кофту, издавая нетерпеливые кряхтящие звуки. Нужно было кормить. Но сделать это под этим взглядом… это была пытка.

— Ты… можешь выйти? — прошептала я, уже не в силах выдержать это молчаливое давление. — Ненадолго.

— Нет, — ответил он просто. Одно слово. Как приговор.

Мне не оставалось выбора. Руки, холодные и неловкие, потянулись к застёжке кофты. Я отвернулась к стене, к тёмному окну, пытаясь создать хоть иллюзию уединения. Пальцы плохо слушались, пуговица соскользнула раз, другой. Наконец, ткань расстегнулась. Я прикрыла грудь ладонью, чувствуя, как кожа покрывается мурашками не только от прохлады, но и от этого мрачного, пожирающего взгляда, который, казалось, прожигал ткань и кожу, видя всё.

Я приложила Свята. Он с жадностью присосался, и знакомое, острое ощущение смешалось с болью в сосках и глубокой, унизительной неловкостью. Сидела, сгорбившись, стараясь закрыть собой процесс, сделать его невидимым. Но знала, что он видит. Видит каждый мой смущённый вздох, каждое защитное движение. Его молчание было громче любых слов. Оно кричало о владении. О том, что теперь и это – его.

Попытки сосредоточиться на прищуренных глазках моего малыша не дали успеха. Взгляд Бранда скользил по мне так ощутимо, что я ощущала покалывание на груди и шее. А может, это было от напряжения и смущения. Я не знала. Но то, как он жадно пожирает меня, я никогда и ни с чем не спутаю.

Этот пробирающийся под мою кожу огонь раздирает мой самоконтроль. Мою решимость. Всю меня. Всё сильнее ненавидела себя за эту слабость, за эту физиологическую реакцию, которую не могла контролировать. Чёртова истинность прогибала меня под него. Как бы сильно я ни сопротивлялась, меня, как на цепи, к нему тащит.

Кормление казалось вечностью. Когда Свят наконец отпустил грудь, засыпая с разинутым, молочным ротиком, я чуть не вздохнула с облегчением. Он для его возраста слишком много времени проводит в бодром состоянии, и всё из-за постоянных переживаний за меня. Мой маленький защитник. Так сильно устаёт, что отключается сразу после еды.

Ощущение никчёмности накатило как волна. Захотелось сесть и зареветь в голос от собственной никчёмности и слабости. Меня защищает мой ребёнок. Взрослую и такую бесполезную…

Пока я, сцепив зубы, торопливо пыталась застегнуть кофту одной рукой, поддерживая сына другой, Бранд оттолкнулся от косяка.

Он подошёл беззвучно, как тень. Без единого слова взял сонного Свята прямо у меня из рук, прежде чем я успела что-то сообразить или запротестовать. Его движения были плавными, уверенными. Он переложил малыша в центр кровати, поправил одеяльце.

Я сидела, застыв, с незастегнутой до конца кофтой, чувствуя себя абсолютно голой и беспомощной. Он, закончив с сыном, повернулся ко мне. Его тёмно-зелёные глаза скользнули по моим пальцам, судорожно теребящим пуговицу, по участку обнажённой кожи у горла.

Затем он протянул руку. Я замерла. Но он лишь провёл большим пальцем по щеке спящего Свята, по его пухлой, бархатистой коже. Жест был неожиданно нежным. Отеческим.

— Пошли, — сказал он тихо, но так, что в комнате, казалось, прозвучала команда.

— Куда? — спросила я, наконец справившись с пуговицей и поднявшись. Ноги дрожали.

Он не ответил. Просто развернулся и вышел в коридор, очевидно, не сомневаясь, что я последую. Так оно и было. Что ещё мне оставалось?

Мы шли по длинному, слабо освещённому коридору второго этажа. Он привёл меня в кабинет, где накануне происходил наш «разговор». Где он поставил условия. Где его губы обжигали мои.

Дверь была приоткрыта. Войдя, я увидела, что низкий столик снова был заставлен. Но не изысканными блюдами, как в прошлый раз, а картонными коробками и контейнерами на вынос. Запах был другим – более простым, домашним, но от этого не менее аппетитным: жареный картофель, мясо, что-то печёное.

Бранд махнул рукой в сторону дивана.

— Садись.

Я медленно опустилась на то же место, что и вчера. Кожа дивана была холодной. Он сел напротив, снял крышки с контейнеров, начал раскладывать еду по тарелкам. Действовал молча, методично. Я сидела, сжав руки на коленях, не понимая смысла этого всего. Зачем он снова привёл меня сюда? Чтобы повторить вчерашнее? От новой волны страха перехватило дыхание.

— Помоги, — бросил он, не глядя, пододвигая ко мне коробку с пластиковыми приборами.

Я машинально взяла вилку, стала помогать раскладывать. Просто чтобы занять чем-то руки, чтобы не дрожали.

Мы ели в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов на камине и далёким завыванием ветра за окном. Я ела, почти не чувствуя вкуса, под прицелом его взгляда. Он не ел много, больше наблюдал.

11. Шанс?

Сегодня я впервые проснулась раньше сына и немного понаблюдав за тем как он спит решила сходить в душ. На улице еще было темно не смотря на то, что весна медленно но верно сдвигала зиму в сторону светлело все еще достаточно поздно. Вообще, зима была самым ненавистным временем года для меня. Я ощущала в это время года только холод и одиночество.

В памяти всплывали фрагменты как я еще в детском доме ненавидела каждое зимнее утро. Верблюжье холодное одеяло и пол без ковров. Краской покрасили и хорошо, а из щелей дует так, что ноги коченеют и постель всегда ледяная. И никому нет дела до тебя. Каждый за себя.

Посмотрела на сына, что раскинул ручки и ножки в разные стороны и сопел. Пока его величество морская звездочка давит щечки я могу сходить быстро в душ.

Материнство творит чудеса с женщиной делая её практически супергероем. Я всегда долго мылась. Учитывая, что промыть густые и длинные волосы та еще задача то вообще могла час провозится. Но сейчас я успевала сделать все в разы быстрее.

Когда вышла из ванны Свят лежал на животике посреди огромной кровати, упершись в шелковую простыню. Он хмурил свои светлые бровки, и яростно дергал ручками и ножками, пытаясь сдвинуться с места. Его пухлое тело, такое тяжеленькое и крепкое для его возраста, лишь слегка раскачивалось от усилий. Он поджимал губки, от натуги издавая тихое, похожее на рычание повизгивание.

Недовольно вертел головкой, периодически роняя ее на простынь от усталости, и от этого зло порыкивал. По-детски, булькающе, но с такой искренней досадой, что я невольно рассмеялась. Маленькая яростная булочка.

— Да, малыш, ты тяжеленький для таких подвигов, — прошептала я, не в силах сдержать слабую улыбку.

И только сейчас до меня дошло, немаловажное утреннее достижение. Достижение Свята. Мой сын лежал на животе, а не на спине, как я его оставила.

Он что-то еще ворчал, бессильно сжимая шелк в крохотных кулачках. Я подошла, сердце переполненное смесью гордости и тревоги, и аккуратно перевернула его на спинку. Он тут же заулыбался, широко и показал подросшие, острые нижние зубки. Я заметила на верхней десне, чуть сбоку, нехорошее красное уплотнение.

Пальцы сами потянулись туда, осторожно, чтобы проверить. Я едва коснулась, как Свят скуксился, его лицо исказилось гримасой боли, и он залился громким, обиженным плачем.

Нет.
Черт. Нет.

Мысль вонзилась в сознание, как ледяной нож. Клыки. У него начали резаться клыки. Но было слишком рано! Алла Егоровна, говорила о графике, о том, что клыки у медвежат-оборотней проявляются раньше, но не настолько! Они должны были начать резаться только в следующем месяце, давая мне хоть немного времени подготовиться, придумать что-то с кормлением… но не сейчас!

От внезапного, всепоглощающего страха у меня затряслись руки. Паника, черная и беспорядочная, ударила в виски. Нужен был гель, охлаждающие прорезыватели, совет, помощь!

Я кинулась к своей сумке, которая стояла в углу. Рылась в ней и не находила то, что было мне нужно. Жалобный плачь сына стал последней каплей и я вывалила на пол все что было в сумке. Глаза застилало. Телефон. Нужно позвонить Агате. Сириусу. Кому угодно.

Но поиски ничего не дали.

Его. Тут. Нет.

Я вскочила, подбежала к резному шкафу, дрожащими руками ощупала все полки, карманы своей куртки. Нет. В сумке лежала только зарядка в боковом кармане. В коляске его тоже не было.

Куда он мог подеваться? Я точно, точно помнила, как убирала его в сумку в роддоме, в последний день. Боялась потерять.

Сумку сюда занес Бранд. Он один прикасался к ней.

Мысль оформилась с пугающей ясностью. Чертов ублюдок. Он забрал его. Он отрезал меня от мира окончательно.Как он посмел?!

Я схватилась за голову, которая буквально разрывалась от нахлынувших мыслей, от бессилия. Свят, напуганный моей паникой и мучимый собственной болью, заходился в новом приступе жалобного, раздирающего сердце плача. Звук вернул меня в комнату, к реальности, которая была хуже любого кошмара.

Я поняла: сегодняшний день будет адом.

Единственная надежда теплилась где-то на краю сознании. Друг Бранда, Юра. Он должен привезти еду. Я смогу попросить его купить гель для десен. Телефон он мне, конечно, не даст, это очевидно… Но может, хотя бы это? Хотя бы каплю милосердия?

Утро превратилось в сплошной кошмар. У Свята поднялась температура. Невысокая, но достаточная, чтобы его всего бросало в жар, а щеки пылали неестественным румянцем.

Каждое кормление теперь сопровождалось слезами. Ему было больно сосать, воспаленные десны ныли, и он, бедный, отворачивался от груди, плакал от голода, снова пытался и снова плакал от боли.

В конце концов, он обессилено задремал, дергая во сне ножкой, его дыхание стало хриплым и прерывистым. От постоянного плача и температуры щеки покраснели, он дышал открытым ротиком. Крохотный носик был наглухо заложен.

А Юра все не приезжал. Время растягивалось, каждая минута была наполнена тиканьем часов и тяжелым, горячим дыханием сына. Я металась по комнате, не в силах усидеть на месте, то прикладывая ко лбу Свята прохладную влажную салфетку, то безуспешно пытаясь убаюкать его на руках, помня о запрете поднимать его, но уже не в силах выносить его страдания.

Пока Свят, наконец, впал в беспокойный сон, а я, изможденная, собирала его вещички для стирки в отдельный пакет, дверь без стука тихо открылась.

Вошла горничная. Та самая, с высоким хвостом и лицом, высеченным из льда. Но сегодня лед был надтреснутый. На ее идеально выхоленной, смуглой щеке цвел синяк.

Гематома, лилово-синяя, от края скулы почти до подбородка. Это был след удара, нанесенного с такой силой, что у меня похолодело внутри. Его мать.

Она молча, не глядя на меня, принялась за уборку. Протирала пыль, которой, казалось, здесь не могло быть в принципе, поправляла уже идеально лежащие вещи. Воздух наполнился запахом химического средства и ее немой, концентрированной ненавистью.

12. Ошибка

Следующие несколько часов, пока малыш спал, я не могла найти себе места. Юра уехал в аптеку за гелем и жаропонижающим. Я очень надеялась, что он не забудет купить грызунок для Свята.

Я решила не забирать коляску. Только сумку, которая шла в комплекте. Я в неё вещички сына сложила и документы. Мои так и остались в сумке, которую я в родильный дом брала с собой. Чёрт с ними. Чёрт с Брандом.

Пока собирала вещи, поняла окончательно, что больше тут не могу находиться. Не с Брандом, Мори и его матерью, и сумасшедшей прислугой. Теперь не удивительно, что он такой двинутый на голову падонок. Собрала сумку и засунула её под кровать.

Когда Юра, молчаливый и хмурый, принёс пакет из аптеки, я облегченно выдохнула.

Внутри лежал тюбик геля для дёсен и детский сироп от температуры. Я хотела поблагодарить, спросить о телефоне, но он лишь резко покачал головой, бросив быстрый взгляд на дверь, и вышел.

С Юрой никогда просто не было. Он лучший друг Бранда, но по характеру они абсолютно разные. Юра всегда такой спокойный и взвешенный, мало подходил Мори как друг. Он скорее как нянька был, и если бы порой не его вмешательство, то моя жизнь в момент наших отношений с Брандом окончательно превратилась бы в ад.

Я покормила Свята, намазала ему воспалённые дёсны гелем. Он плакал уже тише, засыпал на короткие промежутки, просыпался с новым хриплым всхлипом. Каждая его слеза прожигала меня изнутри. Я сидела рядом, гладила его по спинке и шептала бессвязные слова утешения. Больше для себя, чем для него.

Когда за окном окончательно стемнело, а в особняке воцарилась мёртвая, зловещая тишина, я начала ждать. Каждый скрип половицы за дверью заставлял сердце бешено колотиться. Я не раздевалась, не ложилась.

Сидела на краю кровати в полной темноте, кроме тусклого ночника, прислушиваясь к дыханию сына и к звукам дома. Мне было и страшно доверить, и страшно быть тут. Я хотела спокойствия для себя и ребёнка. Мне не нужна еда из ресторана. Не нужна чёртова комната. Мне спокойствие нужно.

Она пришла глубокой ночью. Дверь открылась беззвучно, и в проёме возникла её тень в простом тёмном платье. Лицо бледное, синяк на щеке казался чёрной дырой. В руках она сжимала тёмное покрывало.

— Идём, — прошептала она, и в её голосе не было ни злости, ни ненависти, только лихорадочная, торопливая решимость. — Быстро. Пока все спят.

Я, не раздумывая, подхватила сонного, но беспокойного Свята, завернула его в одеяльце поверх тёплого комбинезона, схватила сумку. На миг казалось, что не подниму. Но выхода не было. Ей я не отдам ребёнка.

Ноги стали ватными, сердце застучало где-то в горле. Она кивнула и быстро засеменила вперёд по коридору. Мы спустились по задней лестнице, которой я раньше не видела, — узкой, крутой, пропахшей пылью и старой древесиной. Она вела не в главный холл, а куда-то в боковую пристройку, возможно, к бывшим служебным помещениям.

Мы выскользнули через тяжёлую, скрипучую дверь во внутренний дворик. Ночной воздух ударил в лицо ледяным, хрустальным холодом. Снег хрустел под ногами. Я прижала Свята к груди, стараясь закрыть его от ветра. Он хныкнул, но не проснулся.

— Машина ждёт за воротами, — бросила она через плечо, почти бегом пересекая тёмный двор, заваленный тенями от голых деревьев.

Мы миновали калитку в высоком каменном заборе. Территория особняка осталась позади. Впереди была тропинка, занесённая снегом. И там стояла машина. Видавшая виды иномарка тёмно-синего цвета с ржавчиной, проевшей в ней дыры рядом с колёсами и слегка помятым крылом. Мотор работал на холостых, выдыхая клубы белого пара.

Что-то сжалось у меня внутри. Не так. Что-то было не так. Она говорила о такси. Это было не такси. Не могло это быть оно. В особняк Мори отправили бы хорошую машину.

Но отступать было поздно. Горничная уже шла к машине, жестом показывая мне торопиться. И в этот момент передняя пассажирская дверь резко распахнулась.

Из машины показался не человек. Из неё выпало нечто. Сутулое, лохматое, одетое в рваную куртку. Оно приземлилось на снег с мягкой, кошачьей грацией и выпрямилось. Лунный свет упал на его лицо. Вернее, на то, что от него осталось. Черты плыли, искажались, челюсть выдвигалась вперёд, обнажая слишком длинные, острые клыки. Глаза светились в темноте тусклым, больным жёлтым светом.

Полуобратившийся. Волк. И в его позе, в повороте головы, в этом диком, неконтролируемом взгляде читалось чистое, животное безумие.

Он рыкнул. Звук был низким, хриплым, полным слюны и ярости. И пошёл на нас. Не бежал. Шёл, тяжело переставляя ноги, но с такой неумолимой, хищной целеустремлённостью, что у меня перехватило дыхание.

Я отступила на шаг, потом на другой. Руки, держащие Свята, онемели от ужаса и напряжения. Слишком тяжело. О, Боже, слишком тяжело, я уроню его. Боль внизу живота разгорелась ярким, предупреждающим огнём.

— Это… Это кто?

Я в замешательстве посмотрела на неё. Её лицо было искажено уже не истерикой, а какой-то странной, ликующей жестокостью.

— Давай сюда щенка. Или он тоже пострадает.

Она рванулась ко мне и так быстро вырвала Свята из моих ослабевших рук. Я вскрикнула от неожиданности и ужаса, потянулась за ним, но она с силой оттолкнула меня в грудь.

Я отлетела назад, споткнулась о сугроб и рухнула на спину. Воздух вырвался из лёгких с болезненным всхлипом. Мир на секунду поплыл.

— Нет! — завопила я в ужасе, глядя, как она прижимает моего сына к себе и делает шаг навстречу оборотню, а не от него.

И тогда из темноты, со стороны особняка, метнулась тень. Быстрая, чёткая.

Юра.

Он врезался в горничную сбоку, как таран, выбивая Свята из её рук. Ребёнок взвизгнул, но Юра уже ловил его на лету, перехватывая и прижимая к своей груди одним движением. Второй рукой он отшвырнул горничную прочь. Она с визгом упала в снег. А следом что-то полилось, и я с ужасом увидела, как на футболке парня расплывается алое пятно. Она его оцарапала, и это явно были когти.

13 Больно

Чертова встреча. Чертовы споры.

Они говорили о поправках, о временных рамках, о безопасности клана, о проклятых законах, которые нужно ломать через колено. А у него в груди разрасталась чёрная дыра. Беспокойство. Острое и слепое, как нож под рёбрами. Всё естество скручивало кишки в тугой, болезненный узел.

Он сидел в кабинете Громова, курил одну сигарету за другой, не слыша половины сказанного. Перед глазами стояла она. Лиза. В той проклятой комнате, похожей на гостиничный номер, которую он сам велел сделать такой. Стерильной, чужой, чтобы ткнуть её носом в её место. Идиот. Самолюбивый, ослепленный яростью идиот.

Всё чаще он вспоминал милую девочку из прошлого. Тогда, в самом начале, она выглядела иначе. Без тёмных кругов и болезненной хрупкости. Она ему улыбалась.

Нежно и немного ожидающе заглядывала в глаза. С нежной робостью брала его большую ладонь своими маленькими и спрашивала: всё ли у него хорошо? А сейчас она даже не смотрит на него. Рядом находиться не хочет. И каждый вынужденный раз пахнет отталкивающе. Страхом пахнет.

Он хотел напугать. Хотел заявить права. А получил ощущение, будто бьёшь по стеклу, за которым сидит перепуганный зверёк. Глупо. По-детски жестоко.

И это беспокойство… Оно не уходило. Оно росло. Сжимало горло, заставляло ловить воздух ртом. Он не мог оставить её одну надолго. Зверь рвался к ней.

Бранд встал. Стул с грохотом отъехал назад. И арбитр, подняв голову от карты на столе, недобро прищурился.

— Всё. Я поехал.

— Обсуждаем стратегию, — холодно парировал Бестужев. — Ты не можешь просто…

— Могу. Благодаря стараниям Громова, я не могу надолго оставить свою пару и наследника без присмотра, — рявкнул Бранд, и его голос, низкий и хриплый, заставил задрожать стёкла в окнах.

Он не стал ждать ответа, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что по коридору особняка пронёсся гулкий грохот.

Беспокойство теперь кричало. Кричало на языке зверя, который чуял беду за версту.

Машина рванула с места, шины взвыли на асфальте. Он вставил сигарету в рот, закурил, глубоко затянулся. Она стлела за несколько затяжек. Он выбросил в окно окурок и сразу зажёг следующую. Руки дрожали. Не от слабости. От адреналина, от этого чёртова, необъяснимого предчувствия.

Позвонил Юре. Один раз, другой, третий. Прямо в трубку. «Абонент временно недоступен».

Сука…

Сука!

Он швырнул телефон на пассажирское сиденье. Лиза. Её телефон он забрал. В первый же вечер, пока она сыном занималась.

Всё из-за ёбаной ревности, что сжирала его сознание, как пиранья.

Мало ему было осознания того, что он натворил. Он сделал ещё хуже. Себе. Лазил по всем папкам, галерее, переписке. Выискивал. Надеялся найти хоть что-то, что подтвердит его чёрные подозрения. Доказательства измены. Следы того, другого.

А нашёл… Нашёл нихуя. Совсем нихуя.

Кроме своих фотографий. Вот он спит на диване в номере отеля, голый по пояс, лицо в подушку. Он ест за столом, хмурый, не глядя в камеру. Он стоит у окна института, спиной, силуэт на фоне заката.

Всё снято украдкой, откуда-то издалека, будто она боялась привлечь внимание. Ни одной совместной фотографии. Ни одной, блять. Как будто они никогда и не были парой.

Только одна её фотография.

Старая, со школьного выпускного. Девочка с большими голубыми глазами и копной светлых волос, уложенных в нелепую причёску. Она смотрела в камеру с такой наивной, незащищённой надеждой, что у него сжалось сердце.

И бесконечные скриншоты. С сайтов для мам. Про развитие младенцев. Про первые зубки. Про колики. Про то, как кормить грудью. Про послеродовую депрессию. Ни одной ссылки на что-то другое. Ни одного следа другого мужчины.

Потом он залез в мессенджеры. Переписка с женой Бестужева, Агатой. Много всего. Очень много. От некоторых сообщений хотелось выть.

«Агат, если что… я передала завещание. Всю информацию пришлю тебе. Ты будешь опекуном, ладно? Я знаю, это много, но ты не оставляй его…»

«Лиз, ты не умрёшь, мы справимся!»

«Но если… просто на всякий случай. Чтобы он не в детский дом… или достался его семье. Чтобы его не воспитали… как его. Ты обещала, помнишь?»

Завещание. Сука. Его истинная, его пара, носившая под сердцем его сына, была настолько напугана, что написала завещание. Она боялась умереть. И не без причины.

Среди человеческих женщин, вынашивающих медвежат, процент выживания дерьмовый. Самый низкий. Чёртова лотерея, в которую он втянул её, даже не спросив. И ничем не помог. Он довёл её до ручки. До того состояния, что она чуть ребёнка не потеряла. Своим поведением. Жестокостью.

Да и как бы он спросил? Он тогда был не в себе. В нём сидел червь, отравляющий разум.

Они же истинные! Они должны быть неразрывны, сильны, защищены самой природой! А на деле ёбаный закон, запрещающий такие связи, ёбаная медицина, которая не знает, как с нами быть, ёбаное общество, которое смотрит на таких, как Лиза, как на мусор.

И он… он был частью этого. Он сломал её, а потом удивлялся, почему она сбежала к арбитрам. Их воспитывают и вбивают в голову, что люди — слабый, никчёмный мусор.

Машина летела по ночной дороге, обгоняя все встречные огни. Он давил на газ, пока педаль не уткнулась в пол. Лес по бокам сливался в сплошную чёрную стену.

И вот, наконец, поворот на подъездную дорогу к особняку. Он влетел на неё, гравий забарабанил по днищу. И тогда он увидел то, от чего сердце остановилось на целый удар, а потом рванулось с бешеной, панической силой.

Во дворе, под тусклым светом фасадного фонаря, стоял Юра. Он был без куртки, в майке, и вся его правая сторона была тёмной, мокрой. Кровь. Но не это было главным.

На руках у Юры, прижатый к груди, вырывался… медвежонок. Маленький, размером с крупную собаку, но уже мощный в кости, с тёмной, пока ещё пушистой шёрсткой. На нём болтался растерзанный зелёный комбинезон со звёздочками. Из комбинезона торчали лапы с крошечными, но уже отчётливыми когтями. Малыш кусался и вырывался, а Юра пытался удержать его и что-то прижимал ногой к земле. Или кого-то.

14. Разбиться

Он уже не видел, не слышал ничего. Он развернулся и побежал. Рванул напрямую, к стене леса. Земля под ногами перестала быть землёй. Она стала скользкой. Мёрзлой. Голодная пасть темного леса в свете холодной луны казалась зловещей и непроходимой.

Каждый мускул в его теле взорвался болью и силой. Кости затрещали, перестраиваясь, ломая человеческую форму. Он не отпускал контроль. Он его вышвырнул к черту.

Плевать на боль, что разрывала каждый кусочек его сознания. Тело пылало адским огнем. Он слишком давно не обращался. И вот она плата. Мори казалось, что его на части рвут. Но это были мелочи по сравнению с той болью и страхом что бушевала внутри его души. Ему нужна была скорость. Мощь. Зубы и когти.

Одежда лопнула по швам, превратившись в лохмотья. Его тело вытянулось, налилось стальной мускулатурой медведя, но не того грузного лесного жителя, а его истинной формы.

Из его груди вырвался рев, от которого с деревьев осыпался иней и замер в воздухе снег.

Он несся сквозь чащу, не разбирая дороги. Кусты и молодые деревца ломались под его массой, как спички. Он шёл на запах. Её запах. Медовый, чистый, теперь отчаянно горький от страха. И запах крови. Её крови. Слабой, человеческой.

И ещё один запах. Грязный, злой, псиный. Запах волка. Дикого, больного разумом.

Он нашёл их.

Лиза лежала под корнями огромной ели, прислонившись спиной к стволу. Она была белая как снег, глаза широко открыты, полные не ужаса даже, а какого-то пустого, бездонного отчаяния. На её куртке были тёмные разводы — грязь, снег, или… Он не дал себе думать.

А над ней, в двух шагах, стоял дикий.

Волк. Крупный, тощий от голода или болезни, с рыжеватой шерстью и безумием в жёлтых глазах. Он был в полуобороте. Задние лапы ещё человеческие, искривленные, передние уже волчьи, с длинными, грязными когтями. Из открытой пасти капала слюна. Он замер, готовясь к прыжку, его взгляд был прикован к хрупкому горлу Лизы.

Бранд не остановился. Он влетел на поляну как живой таран. Рев, который он издал, был не просто звуком. Это был ударной волной, физической силой, от которой волка отшвырнуло в сторону, а с ели посыпались глыбы снега.

Волк заскулил, перекувырнулся и вскочил на четыре лапы. Безумие в его глазах смешалось с яростью и внезапным страхом. Он почуял не просто другого оборотня. Он почуял Альфу. Медведя.

Но голод и безумие были сильнее инстинкта самосохранения. Волк рыкнул, делая выпад, пытаясь обойти Бранда, добраться до добычи. Бранд встал на задние лапы, закрывая собой Лизу полностью.

Первый удар волка был быстр, как змеиный выпад. Когти скользнули по плотной шкуре Бранда, оставив белые царапины. Бранд даже не дрогнул. Он ответил. Не когтями. Просто движением всей своей массы, коротким, мощным ударом передней лапы, больше похожим на удар кувалды.

Раздался сухой, костный хруст. Волк взвыл, отлетев на несколько метров и рухнув в сугроб. Его передняя лапа висела под неестественным углом.

Но он снова поднялся. Безумие страшная сила. Он бросился снова, уже не пытаясь быть ловким, просто с диким желанием вцепиться, разорвать.

Бранд встретил его в полёте. Они сцепились в клубок из шерсти, когтей и ярости. Рев волка смешался с низким, утробным рычанием медведя. Бранд чувствовал, как грязные клыки впиваются ему в плечо, рвут мышцы. Боль была острой, яркой, но она лишь добавила ярости. Он сжал волка в объятиях, как медведь сжимает дерево, и сдавил. Рёбра трещали, как сухие прутья. Волк захрипел, пытаясь вырваться, бился, царапал когтями ему по бокам, по морде.

Бранд видел только красное. Красное от ярости. Красное от крови волка на снегу. Красное от мысли, что эта тварь могла коснуться её.

Он наклонил свою огромную голову и впился клыками в загривок волка. Не чтобы убить сразу. Чтобы обездвижить. Чтобы почувствовать, как жизнь вытекает из этого грязного тела. Кости хрустели под давлением. Хрип стал булькающим, потом стих.

Бранд разжал челюсти. Безжизненное тело волка рухнуло в снег, превратившись постепенно в тело тощего, изможденного мужчины в лохмотьях. Дикий. Одиночка. Сломленный разумом. Посмевший угрожать его женщине.

Он не позволит никому угрожать ей. Уничтожит всех и каждого.

Дыхание Бранда вырывалось клубами пара. Он стоял над телом, грудь вздымалась, шерсть на загривке была взъерошена. Плечо пылало огнём, кровь сочилась, но заживление уже начиналось.

Он развернулся.

Лиза всё так же сидела под деревом. Она смотрела на него. Не на тело волка. На него. На огромного, покрытого кровью медведя, который только что разорвал другого оборотня в клочья. В её глазах не было страха перед ним сейчас. Было пустое потрясение. Шок. Она дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью, как осиновый лист.

Бранд сделал шаг к ней. Его массивная форма отбрасывала на неё тень. Он видел, как она инстинктивно вжимается в ствол дерева, но не отводит глаз.

Он медленно, очень медленно опустился на передние лапы, уменьшившись в росте, но всё ещё оставаясь чудовищно огромным. Он приблизил свою морду, залитую свежей кровью, к её лицу. Его горячее, влажное дыхание смешалось с паром от её дрожащих губ.

Он смотрел в эти бездонные голубые глаза, искал в них хоть что-то — отвращение, ужас, ненависть.

Из его груди вырвался не рев, не рык. Тихий, горловой звук. Почти стон. Звук, полный ярости, которая уже перегорела, оставив после себя пепел вины, животного ужаса за неё и бессильной, всепоглощающей ярости на себя самого.

Он коснулся кончиком носа её щеки. Коснулся аккуратно, едва дотронувшись. Она зажмурилась, по её лицу скатилась слеза, оставив чистый след на грязной коже.

Бранд отступил. Он не мог оставаться в этой форме рядом с ней. Не сейчас. Он закрыл глаза, ощущая, как тело сжимается, кости встают на место с болезненным хрустом, шерсть втягивается, уступая место человеческой коже. Боль от ран на плече стала острее, но уже терпимее.

Когда он снова открыл глаза, он стоял перед ней на коленях, почти голый, в клочьях одежды, весь в крови и грязи, с глубокими, сочащимися ранами на плече и боку.

15. Холод

Голос сорвался где-то в горле, превратившись в хриплый, сдавленный звук. Я смотрела на его лицо, на эти знакомые, такие чужие черты, залитые лунным светом и запекшейся кровью. На раны, которые уже начинали стягиваться, медленно, но верно.

Всё же он альфа…

Сейчас мой вопрос казался мне глупым. Больно ли ему? Он — огромный, чудовищный оборотень, только что разорвавший другого в клочья. Сейчас за всё, что я сделала, больно будет мне. Он ведь не пожалеет меня… Это понимание обжигало кислотой сознание в ожидании боли, которую он мне причинит.

Но то, как он вздрогнул от моего вопроса, как что-то дикое и незащищённое мелькнуло в его глазах, прежде чем снова скрыться за привычной стальной стеной, на миг давало надежду, что не сделает больно.

Я потянулась к его щеке, по которой когда-то била в машине. Кожа под пальцами была горячей, шершавой от щетины и засохшей грязи. Он замер, не отстраняясь, не двигаясь. Его дыхание, тяжёлое и прерывистое, обжигало мою ладонь.

— Ты весь в крови.

Он схватил мою руку своей, огромной, испачканной. Его пальцы сжались, но не больно. Словно проверяя, цела ли, жива ли. Потом он прижал мою ладонь к своей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. Удар за ударом, глухие, быстрые, как барабанная дробь паники.

— Это не моя, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе проскользнула знакомая, леденящая нотка. Но в ней, словно, не было злости ко мне.

Он вдруг резко встал, заставив меня вздрогнуть. Боль, тупая и раздирающая, вновь пронзила низ живота. Я застонала, невольно согнувшись, обхватив себя за живот.

В следующий миг его руки, сильные и осторожные, обхватили меня. Он не спрашивал. Не говорил «давай» или «можно». Он просто поднял меня на руки, как пёрышко, прижал к своей окровавленной, грязной груди.

— Не дёргайся, — бросил он сквозь зубы, и это прозвучало как приказ, но в нём слышалось что-то ещё. Что-то вроде… отчаянной просьбы.

Мне было не до сопротивления. Тело, наконец, сдалось под грузом адреналина, страха и боли. Я обвила его шею дрожащими руками, уткнулась лицом в его плечо, не в силах сдержать новые, тихие всхлипы. От стыда. От слабости. От невыносимого облегчения, что он здесь. Что этот кошмар позади.

Он нёс меня сквозь чащу, и с каждым его шагом, отдававшимся во всём моём изломанном теле тупой ломотой, мир начинал плыть. Боль, расползающаяся по низу живота, ослепляла вспышками. Рушила сознание и пробегала лёгкой холодной дрожью.

К горлу подкатил ком тошноты. Горький. Дышать было тяжело и больно.

Холод пробирался всё сильнее. Кончики пальцев и ноги потеряли чувствительность, и сил, по ощущениям, даже кулак сжать не хватит… Я постаралась максимально абстрагироваться и расслабиться, но зубы уже начали выбивать дробь. А он был такой тёплый. Его обнажённый торс грел меня через куртку.

— Холодно, — прошептала я и прижалась, ища жар, но даже его пламени, казалось, не хватало, чтобы согреть эту внезапную, вселенскую стужу внутри.

Бранд не ответил, лишь прибавил шагу. Его дыхание стало чаще, но ритм шагов не сбивался. Я чувствовала, как напряглись его мышцы, как учащённо забилось сердце, как быстрая капель в жаркий день.

Я лишь на миг прикрыла глаза в надежде хоть немного перетерпеть эту боль. А когда открыла, увидела Юру, стоящего у машины, по-прежнему прижимая к себе свёрток, из которого доносилось тихое, хриплое похныкивание. Звуки были как сквозь толщу воды. Мой сын. При виде нас Юра выпрямился, его измученное лицо исказилось новым ужасом.

— Она… — начал он.

— В машину. Быстро, — перебил Бранд, и в его голосе не было места для споров.
Он усадил меня на заднее сиденье с осторожностью, которой в его руках я никогда раньше не чувствовала, но движения всё равно были какими-то резкими, порывистыми.
Потом забрал у Юры нашего сына. На мгновение я увидела его лицо, когда он заглянул под одеяльце. Что-то в нём дрогнуло, сжалось. Суровая маска треснула, обнажив сырую, неприкрытую боль.

Он прижал маленького, укутанного ребёнка к своей оголённой груди, сгорбившись, будто пытаясь закрыть его собой от всего мира. И сел рядом со мной, укладывая его головкой к себе на плечо и придерживая… И в этот миг я увидела, как из-под пледика вырывается лапа. Не рука. Лапка. И тянется к моему лицу.

От шока я захватила воздух ртом и закашлялась. Меня пронзило.

Мой… Мой сын обратился.

А меня рядом не было. И его рядом не было. От понимания, как он испугался из-за меня, в груди защемило, и я бы расплакалась, если бы Бранд не сжал меня рукой за плечо и не принялся аккуратно стягивать плед со Свята одной рукой.

— Веди, — бросил он Юре, садясь рядом со мной и продолжая прижимать к себе Свята.

Машина рванула с места, подбрасывая меня на сиденье. Каждый толчок отзывался внизу живота пронзительной, режущей волной. Я застонала, сжавшись в комок. Холод сменился жаром — липким, беспощадным. Он разлился под кожей, выступил испариной на лбу. В глазах поплыли тёмные пятна.

Но я протянула руку и помогла Бранду распутать сына, который, оказавшись на свободе, тут же завертел мокрой мордочкой и принюхался. Он что-то фырчал, вырываясь из руки Бранда, пока тот пытался его удержать. Я взяла маленькую лапку в свою ладонь и погладила.

— Прости меня, малыш. Твоя мама…

Глаза обожгло слезами, и я, моргнув, попыталась хоть что-то сказать, вот только горло, как рукой, сдавило, мешая.

— Лиза. — Его голос прозвучал прямо над ухом, но словно из-под толстой стеклянной стены. — Смотри на меня. Не плачь, береги силы. Ты ни в чём не виновата. Ни в чём.

Я с трудом оторвала голову от его плеча. Его пальцы, грубые и в крови, коснулись моего лба, затем щёк, шеи.

— Горишь, — прошептал он, и в этом шёпоте было что-то близкое к панике. Он крикнул вперёд: — Дави газ, Юра, блять, дави!

Городские огни за окном слились в один длинный, болезненно-яркий шлейф. Звуки то накатывали, то отступали, уступая место гулу в ушах. Я проваливалась в какие-то странные, обрывочные воспоминания.

16. Пожар

Паркет под ним был холодным, даже сквозь ткань простых треников. Он сидел, откинувшись на край кровати, спиной к матрасу, и смотрел. Смотрел на маленький, тёмный комок, забившийся в угол между стеной и напольной вазой.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, серебрил мокрую, ещё не просохшую шерстку на загривке.

Медвежонок. Его сын. Сидел, упершись лбом в стену, отвернув от него всю свою крошечную, обиженную мордочку.Короткий пушистый хвостик был подобран под себя. Уши прижаты к голове. Вся его поза кричала на недоступном человеческому уху языке.

Уйди. Я не хочу тебя видеть.

А Бранд чувствовал. Не просто видел. Чувствовал.

Волну горького, детского горя, что исходила от того угла и обрушивалась на него, давящая инесчастная. Чувствовал смущение, растерянность, животный страх перед этим большим, чужим пространством и перед ним. Огромным, пахнущим кровью и чужим страхом существом.

Эти эмоции буравили его изнутри, цеплялись когтями за его собственную, едва удерживаемую ярость. Его внутренний зверь стоял на грани, шерсть дыбом, когти впитывались в воображаемую землю. Он был готов сменить его в любой миг, вырваться, чтобы… Обнять.

Они сидели так, кажется, с тех пор, как он втащил сюда этого вырывающегося, шипящего и по-детски хрипло рычащего карапуза. Отмыл его в раковине, едва удерживая скользкое, сильное тельце, которое так отчаянно цеплялось крошечными коготками за эмаль, будто тонуло.

Потом едва привёл в порядок себя, смывая с рук, плеч, лица чужую и свою кровь. А когда вернулся в спальню его сын уже сидел в углу. В зубах у него был зелёный комбинезон со звёздочками, изодранный в клочья когтями и клыками при обращении.

Он вцепился в него, будто это был последний спасательный круг в бушующем море нового, страшного мира. Единственная ниточка, связывающая с запахом, с теплом, с ней.

И Бранд понимал. Понимал каждой клеткой своего тела. Его сын привык к матери. К её тихому голосу, к её нежным, хотя и слабым рукам, к её запаху. А вместо этого он получил его. Грубого и неумелого. Получил ночь ужаса, боль превращений, холод воды и этот чужой каменный ящик вместо тёплой, пахнущей ею кровати.

Он не мог его успокоить. Он ничего не мог.

Мысли бились, как пойманные птицы, о стены черепа. Он не знал, как обращаться с детьми. Вообще. Ни с человеческими, ни с… своими. Он знал, как драться, как властвовать, как заставить клан трепетать. Но как заставить этого крошечного, дикого зверька перестать бояться? Как сказать ему, что сейчас будет больно, но потом станет лучше? Ничего. Пустота. Провал в знаниях, который теперь жёг его посильнее ран.

И самое страшное в этом всем, он не мог даже помочь ему обратиться обратно. В форме медвежонка сын был уязвим по-другому, но он мог хоть как-то передвигаться, мог, теоретически, переварить что-то большее, чем материнское молоко. Но он был ребёнком. Беспомощным. И Бранд был беспомощен вдвойне.

Медвежонок горестно, глубоко вздохнул. Звук, похожий на шорох сухих листьев, вырвал Бранда из водоворота самоедства.

— Иди сюда.

Он похлопал ладонью по своей согнутой в колене ноге. Бесполезный, глупый жест. Он знал, что сын слышит. Чувствует. Но не пойдёт.

Лишь одно ушко дёрнулось, уловив звук. И снова замерло. Обиделся.

Бранд посмотрел на всё ещё влажные, сбившиеся в колтуны пряди шерсти на боках. Простудится. Мысль, банальная и от этого ещё более язвительная, кольнула его. Он не мог этого допустить. Встал, движения его были тяжёлыми, будто каждое сухожилие было натянуто до предела. Взял с кровати мягкое, тёплое полотенце, подошёл к углу.

Медвежонок заурчал. Низко, предупреждающе, когда тень отца упала на него. Бранд опустился на корточки, протянул руку с полотенцем. Нежно, как только мог, начал промакивать влажную шерсть на спине. Чтобы не пугать его еще сильнее.

Реакция была мгновенной. Карапуз рванулся, не разворачиваясь, ударил его задней лапой по запястью. Удар был слабым, но полным отчаянного нежелания. Потом развернулся, упираясь, и начал пихать его в грудь уже передними лапами, отталкивая, фыркая и шипя.

Уйди. Уйди. Не трогай.

И в этот миг Бранда накрыло с такой силой, что он едва не задохнулся. Волна собственной никчёмности. Он. Наследник. Медведей. Альфа, тот, кого боялись. Не мог успокоить своего собственного ребёнка.

У него не было её терпения, её тихой ласки, её инстинктивного понимания, что нужно этому маленькому существу.

Он отступил. Полотенце бессильно повисло в его руке.

— Свят, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Иди ко мне.

Никакой реакции. Только сжавшийся в ещё более тугой комок силуэт. И тишина, густая, как смоль, нарушаемая лишь его собственным тяжёлым дыханием и тихим, прерывистым сопением из угла.

Как она справлялась одна?

Мысль пронзила его, как нож. С ним, с его отравленным, жестоким присутствием, а потом — в полном одиночестве. Беременная, потом с новорождённым…

И ведь справлялась. Находила в себе силы. А он… он не мог даже шерсть высушить.

Ярость. На себя, на ситуацию, на весь мир — подкатила горячей волной. Но вместе с ней пришло и другое. Железное, неумолимое решение. Он не отступит. Не может.

Он бросил полотенце, сделал шаг вперёд и, не дав сыну среагировать, наклонился и подхватил его. Не грубо, но твёрдо. Медвежонок взвизгнул, забился, короткие коготки впились ему в предплечье, оставляя царапины. Бранд стиснул зубы, проигнорировав боль, и направился к кровати. Уложил маленькое, вырывающееся тело рядом с собой, а затем сам лёг, повернувшись к нему боком, создавая непроходимую стену из своего тела.

Медвежонок затих на секунду, ошеломлённый, потом снова попытался отползти. Бранд просто положил свою тяжёлую руку ему на загривок, не давя, просто обозначая присутствие.

Я здесь. Никуда не денешься.

И они замерли. Сын, отвернувшись к стене, тянул к себе изорванный комбинезон и тихо, жалобно втянул запах с ткани. Бранд лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как каждое это похныкивание выжигает в его душе очередную чёрную дыру. Он не спал. Часы тянулись, сливаясь в одну долгую, мучительную ночь.