Истинная пара для лорда-дракона

Глава 1

Сад встретил меня запахом прелой листвы и молодой зелени — этот удивительный, щемящий коктейль из тления и рождения, от которого всегда немного кружится голова. Земля после вчерашнего ливня еще не просохла, и подошвы моих мягких туфель из оленьей кожи чуть вязли в тропинке, оставляя темные влажные следы, которые тут же начинали поблескивать на солнце. Я нарочно выбрала эту узкую дорожку, что вилась вдоль старой кирпичной стены, увитой прошлогодним плющом, где солнце пробивалось сквозь только что распустившуюся листву яблонь не цельным потоком, а рваными золотыми заплатками, лоскутным одеялом из света и тени.

Мне было тридцать пять. Я шла медленно, почти бездумно задевая ладонью влажные, еще не просохшие ветки кустов, и на пальцы, на тонкое запястье осыпалась мелкая, ледяная роса, заставляя кожу на мгновение сжиматься. Воздух стоял густой, терпкий — его можно было пить, как настойку, с горчинкой только что проклюнувшейся крапивы, пряным духом смородинового листа и приторной, тяжеловатой сладостью первых распустившихся нарциссов, что росли беспорядочной куртиной у стены. Где-то далеко за спиной, в доме, уже звякали посудой, накрывая завтрак в малой столовой, горничная Лиззи, наверное, уже обыскалась меня, заглядывая в библиотеку и зимний сад, но я строго-настрого велела не беспокоить. Мне нужно было это утро. Как воздух. Это небо, вымытое дождем до бледной, прозрачной голубизны, до хрустального звона. Эта тишина, в которой каждый звук — шаги, дыхание, шелест листа — становился оглушительно важным.

Я остановилась у старой чугунной скамьи, что стояла в самом дальнем, диком углу сада, откуда сквозь поредевшие кроны виднелась черепичная крыша моей конюшни и, далеко-далеко, тонкий, как игла, шпиль столичного Собора Четырех Ветров. Села, поправляя тяжелые юбки своего серого утреннего платья, и подставила лицо неяркому, еще совсем не греющему солнцу. Графиня Эльза горт Торкен. Собственный дом в пригороде, с конюшней и выездом, не нуждающийся в деньгах родовой замок в горах, где в залах гуляют сквозняки, полная лояльность столичного света и эта самая полная, абсолютная, выстраданная годами свобода. Я могла делать все, что захочу. Уехать завтра на юг, к морю, закрыться в библиотеке на месяц с книгами, принять у себя опального поэта или пренебречь визитом самого посла. И что? Все это у меня было.

Мысли текли медленно, вязко, как этот плотный весенний воздух. Я смотрела, как на мокрой земле у моих ног суетится муравей, тащит какую-то былинку, спотыкается, падает, но упрямо лезет вперед. У него есть цель. Я думала о том, что скоро, через неделю-другую, белым-бело зацветут вишни, и сад станет похож на сказку, на день чьей-то невесты, на пену от кружев. В прошлом году я сидела здесь же, на этой скамье, и смотрела на этот невесомый, падающий снег из лепестков, и мне было удивительно хорошо и спокойно. Я думала: вот она, благодать. А в этом году спокойствия не было и в помине. Была тихая, вязкая грусть, которая пришла неизвестно откуда — может быть, с этим запахом прелых листьев, с этой утренней сыростью — и устроилась в груди, под самым сердцем, теплым, ноющим комком.

У меня не было мужа. Не было детей, которые сейчас бегали бы по этим мокрым дорожкам, шлепая по лужам своими маленькими башмачками, смеясь и, наверное, отряхивая на меня воду с веток. Не было и, кажется, уже не будет. Я слишком долго была разборчива, слишком долго, как драгоценную вазу, оберегала свой покой и возможность читать по ночам, ни перед кем не отчитываясь, никому не принадлежа. А теперь покой стал слишком... пустым. Слишком гулким.

Я смотрела на свои руки, спокойно лежащие на темной ткани платья. Руки красивые, белые, с длинными пальцами, ухоженные — гордость моего маникюра. И совершенно голые. Никогда не было кольца. Ни обручального, ни даже простого колечка, подаренного влюбленным юношей. Я могла бы выйти замуж лет в двадцать, за соседа по поместью, славного такого, простого, как три копейки, молодого человека с рыжими усами и круглыми, чистыми, как у теленка, глазами. Он смотрел на меня с обожанием, дарил полевые цветы и звал гулять к реке. Но мне, воспитанной на балладах и романах, казалось, что впереди, за горизонтом, ждет что-то огромное, всепоглощающее, настоящая любовь, от которой захватывает дух и ради которой бросают все. Любовь не пришла. А он, мой рыжий сосед, женился на другой, на дочке лесничего — простой, румяной, хохотушке. И у них уже трое. Я видела их на ярмарке прошлой осенью — она, полная, разрумянившаяся от мороза и сидра, держала за руку младшего, карапуза в огромном вязаном колпаке, а он нес на плечах старшего мальчишку, который колотил его пятками по груди и визжал от восторга. И счастье было не в красивых словах, а в их суете, в их громких, перебивающих друг друга голосах, в том, как она, смеясь, поправляла ему сползающий с шеи толстый шарф. В том, как она на него смотрела. Без надрыва. Просто как на своего.

Вот этого у меня не было. И не будет. Эта мысль стукнула в виске, острая, как зубная боль, и отдала куда-то в грудь.

Я вздохнула глубоко, до самого дна легких, и подняла глаза к небу. По нему, лениво потягиваясь, плыли редкие белые облака, такие же безмятежные, какой я должна была бы быть. Мысль о том, что поздно, что возраст уже не тот, а проклятая гордость, въевшаяся в кровь, не позволяет искать встреч, пришла ко мне не впервые за эту весну. Но сегодня она не колола, не ранила, как заноза, а просто лежала где-то внизу живота тяжелым, теплым, почти физически ощутимым камнем. Мне не к кому было спешить. Меня никто не ждал в доме с нетерпением, никто не выглядывал в окно, высматривая мое серое платье среди яблонь. Вечером, как всегда, я зажгу свечи в своей гостиной, и они будут гореть ровным, холодным светом только для меня. Для одной.

Глава 2

Я ступила на лестницу, и широкие дубовые ступени привычно заскрипели под ногами — этот тихий, жалобный звук я успела полюбить за два года. Два года. Неужели прошло всего два года? Мне казалось, я прожила здесь целую жизнь, врастая корнями в этот дом, в этот сад, в это медленное течение времени, хотя иногда, в такие вот тихие утренние часы, когда дом еще дышит сном, а солнце только начинает золотить верхушки деревьев, память безжалостно вытаскивала наружу кусочки другой реальности. Той, которая осталась где-то там, за гранью, за тонкой, почти прозрачной пленкой, отделяющей явь от сна.

На Земле меня звали Алина Паринская. Тридцать пять лет, менеджер в крупной юридической фирме, бесконечные договоры, встречи, дедлайны, кофе навынос в пластиковых стаканчиках, от которых вечно пахло горелой пластмассой, и серое, низкое небо над головой, которое не менялось месяцами. Я вспомнила свой офис — стеклянные перегородки, создающие иллюзию прозрачности и открытости, но на самом деле лишь подчеркивающие, что каждый здесь сам за себя, гул голосов, похожий на жужжание встревоженного улья, вечно мигающий экран монитора, от которого к вечеру начинали болеть глаза, и кнопку кофемашины с облупившейся краской, которую я нажимала раз по десять на дню. Хорошая была работа, денежная, престижная, мать бы мной гордилась. Только вот души в ней не было. Как и во всей моей жизни, если честно признаться самой себе.

Родители погибли, когда мне было восемнадцать. Авария. Гололед, встречная фура, и через секунду — тишина на том конце провода, когда мне позвонили из больницы. Я тогда только поступила в университет, радовалась, строила планы, и мир рухнул в одно мгновение, осыпался стеклянной крошкой, порезав руки, порезав душу так глубоко, что шрамы не зажили до сих пор. Дальше была борьба — за выживание, за место под солнцем, за крошечную двухкомнатную квартиру в спальном районе, которую удалось отстоять у дальних родственников, внезапно объявившихся на похоронах и смотревших на меня голодными глазами. Я выучилась, выбилась в люди, научилась улыбаться нужным людям и говорить правильные вещи на совещаниях. Но так и не научилась жить. Просто существовала. Работа-дом-работа. Редкие встречи с подругами, которые давно уже обзавелись семьями, детьми, ипотеками и смотрели на меня со смесью жалости и тайного превосходства. Еще более редкие романы, ничем не заканчивающиеся, потому что я не умела открываться, боялась, доверять, пускать кого-то внутрь, в эту хрупкую, огороженную крепость. Я боялась, что снова потеряю. Что снова останусь одна в телефонной трубке слушать гудки.

Я остановилась на лестничном пролете, где на стене висел старый, выцветший гобелен с охотничьими сценами — всадники в камзолах прошлого века, собаки, затравленный олень с огромными печальными глазами — и провела пальцами по выцветшим, потерявшим яркость нитям. Шерсть была мягкой, чуть ворсистой, хранящей тепло многих зим. Вспомнила тот вечер. Я сидела в своей съемной квартире на двадцать третьем этаже, за окном мигал огнями ночной город, где-то внизу неумолчно гудела трасса, а я пила остывший чай из любимой кружки с отбитой ручкой и листала ленту новостей, скользя взглядом по заголовкам, которые не задерживались в памяти дольше секунды. Обычный вечер. Обычная усталость. А потом — удар в виске, острый, как молния, вспышка света перед глазами, и ничего. Пустота. Тишина. А потом — голоса, чужие, незнакомые, запах воска и сухих трав, и чье-то лицо надо мной, склоненное в тревоге.

Очнулась уже здесь. В этом теле. В этой постели под балдахином, с тяжелыми бархатными одеялами, от которых пахло лавандой. С чужими воспоминаниями, которые нахлынули волной, затопили, едва не свели с ума. С ворохом титулов, обязательств, имен и лиц, о которых я не имела ни малейшего понятия. Слуги, которые знали меня всю жизнь. Дом, который помнил мои детские шаги. Чужая жизнь, которую мне предстояло прожить.

Сначала было страшно. До дрожи в руках, до липкого пота на спине, до панического желания забиться в угол и закрыть глаза, чтобы исчезнуть, вернуться обратно в свою скучную, безопасную квартиру. Но Эльза горт Торкен оказалась... удобной. Удивительно, но ее жизнь была до жути похожа на мою — та же тишина по вечерам, то же одиночество в большой, холодной постели, те же бессонные ночи с книгой в руках. Только вместо офиса — сад, вместо кофе навынос — неспешные завтраки в пустой столовой под присмотром почтительного Крампа, вместо стеклянных перегородок и гудящих принтеров — вековые стены, помнящие не одно поколение, и тишина, такая густая, что в ней можно было утонуть.

Я пошла дальше, теперь еще медленнее, давая мыслям течь свободно, не цепляя их, не направляя. Забавно, но я ни разу не пожалела о том мире. Ни разу. Даже по кофе не скучала — здешние травяные настои с медом и мятой оказались куда вкуснее, живее, что ли. И по работе этой бесконечной, выматывающей, бессмысленной — тоже. Здесь у меня было время. Время думать, дышать, просто быть собой, не надевая масок. Никто не требовал отчетов, не звонил в неурочный час с идиотскими вопросами, не дергал по пустякам, не устраивал разносов за чужие ошибки.

Правда, и одиночество здесь было таким же, как там. Только там, в бетонных джунглях, среди миллионов таких же одиноких людей, оно ощущалось пустотой — звенящей, холодной пустотой, которую пытаешься заполнить работой, сериалами, бесполезными встречами. А здесь — тишиной. Тонкая, едва уловимая разница, но я ее чувствовала каждой клеточкой. Тишина не давила. Тишина слушала. Тишина позволяла думать.

Я вспомнила свою земную квартиру — двадцать третий этаж, панорамные окна, из которых открывался вид на бесконечные серые многоэтажки, уходящие в дымку горизонта. Уютную? Когда-то я так думала. Вылизанную до стерильности, с идеальным порядком на полках, с диваном, на котором никто никогда не сидел, кроме меня, с кухней, где я готовила ужин только для себя и ела его в тишине, под бормотание телевизора. Ни одной живой души за стеной — только глухой шум лифта и редкие шаги в коридоре. Здесь, в этом доме, было то же самое. Красиво, богато, просторно, до звона в ушах пусто. Та же вакуумная тишина, те же одинокие вечера, та же огромная кровать, в которой я просыпалась по утрам, инстинктивно протягивая руку на вторую половину — и находя только прохладную гладь простыней.

Глава 3

После завтрака дом зажил своей особенной, почти забытой суетливой жизнью. Я всегда любила это состояние — когда тишина, тяжелая и плотная, как старое одеяло, наконец отступает перед делом, когда слуги снуют по коридорам с охапками свежевыглаженного белья, пахнущего крахмалом и летом, а на кухне начинают греметь кастрюлями и посудой задолго до обеда, и этот шум разносится по всему дому, проникает в самые дальние углы, будит их от многолетней спячки.

Сначала я спустилась в кухню. Туда, где всегда жарко, даже в прохладное утро, где пахнет луком, специями и дрожжевым тестом, где огромная печь занимает полстены и урчит, как сытый зверь. Старая Марта, королева плиты и моя главная советчица во всех вопросах, касающихся еды и жизни вообще, встретила меня хмурым взглядом из-под седых кустистых бровей, но я знала эту хмурость: она уже вовсю обсуждала с помощницами праздничное меню, и мое появление только отрывало ее от важного дела.

— Ваша светлость, — Марта вытерла руки о фартук, щедро присыпанный мукой, и уперла крепкие, еще сильные кулаки в бока. От этого жеста веяло такой уверенностью, что я сразу поняла: здесь я гость, а хозяйка — она. — Детей чем кормить прикажете? Господа взрослые потерпят, что дадим, а малышне нужно особенное. Нежное, но сытное. И сладкое, но в меру, чтоб животы не болели.

Мы полчаса перебирали варианты. Я стояла у большого дубового стола, иссеченного ножами за долгие годы, и мучительно вспоминала, что любила в детстве. Но мои воспоминания были земными, чужими для этого мира — манная каша с комочками, школьные завтраки, мамины блинчики по воскресеньям. Здешним детям нужно было другое. Тогда Марта махнула рукой — широкой ладонью с натруженными пальцами — и сказала, что сделает все сама, как для родных. «У меня их трое было, ваша светлость, и внуков пятеро. Небось не отравлю». Я доверилась ей и ушла с чистой совестью, зная, что еда будет не просто вкусной — она будет правильной, домашней, с любовью.

Потом была детская. Я поднималась по лестнице и чувствовала, как сердце бьется быстрее — от предвкушения, от странного волнения. Комната, где никто не жил уже много лет — при Эльзе детей не было, а при мне и подавно. Я толкнула дверь и вошла в большое, залитое солнцем пространство, где каждая пылинка танцевала в лучах, где пахло застоявшимся воздухом и сухим деревом. Я распахнула окна — створки жалобно скрипнули, не привыкшие к движению, — впуская весенний воздух с запахом сырой земли и набухающих почек, и долго стояла посреди пустой комнаты, закрыв глаза, представляя, как завтра здесь будет шумно. Кроватки — их было две, с высокими решетками для младших, и одна побольше, для старшего мальчика, с деревянными столбиками по углам — стояли застеленные тяжелыми, зимними покрывалами темно-бордового бархата. Я поморщилась. Это для стариков, не для детей. Я велела принести легкие, весенние — светлые, с вышивкой, — и цветов побольше. Элинор любила цветы. Я помнила это из памяти Эльзы: как она, еще невестой, приезжала в этот дом и бродила по саду, срезая все, что попадалось под руку, а потом расставляла букеты по всему дому, наполняя его жизнью.

В кладовой на третьем этаже, куда я забралась сама, не доверяя слугам, стоял запах нафталина и времени. Сундуки, коробки, старая мебель под чехлами. Я отыскала игрушки — деревянных лошадок с облупившейся краской и настоящими гривами из конского волоса, кукол в пыльных, выцветших платьях из парчи и шелка, книжки с картинками — потрепанные, с пожелтевшими страницами, но такие живые, такие настоящие. Наверное, это осталось от самого Маркуса, когда он был маленьким и гостил здесь каждое лето. Я аккуратно, почти благоговейно, протерла каждую вещь мягкой тряпкой, вдыхая запах детства — чужого, но от этого не менее трогательного — и расставила на полках в детской. Пусть дети играют, если захотят. Пусть трогают, ломают, теряют — лишь бы смеялись.

После обеда, который я проглотила на ходу, стоя у окна в малой гостиной и глядя, как садовник возится в саду, я вышла на улицу. Но уже не грустить, не прятаться от мыслей, а смотреть, какие цветы можно срезать для букетов. Садовник, старый ворчливый Томас с вечно красным носом и руками в земле, ходил за мной по пятам и ворчал, что рано еще, что погублю все, что нарциссы только-только раскрылись, а яблоню жалко. Я не слушала. Я выбирала ветки, прикладывала их одна к другой, составляла букеты прямо в саду, на траве. Нарциссы — ярко-желтые, пахнущие медом и чуть-чуть сыростью. Несколько веток яблони с тугими розоватыми бутонами, которые вот-вот лопнут и выпустят белое кружево. Чуть позже, у дальней стены, где солнце грело сильнее, я нашла сирень — она уже набирала цвет, тяжелые кисти еще зеленые, но кое-где уже виднелись лиловые глазки. Мы набрали огромные, необъятные охапки — я, Томас и подоспевшая на подмогу молоденькая горничная, — и я сама, не доверяя никому, носила их в дом, расставляла по вазам. В гостевых комнатах — нежные, светлые букеты. В столовой — пышные, торжественные. В гостиной — скромные, но душистые. Дом наполнялся цветами, как наполняется дыханием человек, который долго был без воздуха.

К вечеру я выдохлась так, что ноги гудели и отказывались идти, спина ныла от бесконечных наклонов, а руки пахли зеленью и землей, несмотря на то, что я мыла их уже раз пять. Краем глаза я замечала, как слуги переглядываются — графиня, которая всегда была спокойна, отстраненна, почти надменна, вдруг носится по дому как угорелая, лезет во все дела, командует, суетится. Но мне было все равно. Хорошая усталость, правильная. Та, после которой спишь без снов, проваливаешься в темноту и не видишь ничего до самого утра.

Ужинала я одна, как обычно. Столовая в вечернем свете казалась еще огромнее, чем днем, — длинный стол, за которым могли уместиться тридцать человек, а сидела только я, на самом краю. Тяжелые серебряные подсвечники с высокими белыми свечами горели ровно, но уюта не прибавляли — только отбрасывали длинные, дрожащие тени на стены, на гобелены, на мое бледное лицо в темном окне. Я быстро проглотила суп — какой-то, даже не почувствовав вкуса, — и кусок мяса, который жевала механически, думая о своем. Мысли были уже не здесь, не за этим столом. Они были в завтрашнем дне, в стуке копыт на подъездной аллее, в детских голосах, которые разбудят этот дом.

Глава 4

Утро ворвалось в спальню вместе с солнцем, которое нагло, по-хозяйски пробилось сквозь неплотно задернутые шторы и легло золотой, горячей полосой прямо на мое лицо, на веки, на губы. Я зажмурилась, попыталась спрятаться, перевернулась на другой бок, утыкаясь носом в подушку, и тут же села, распахнув глаза, — вспомнила. Сегодня. Сегодня приезжают Маркус с семьей.

Сердце сделало кульбит где-то в груди и забилось быстрее, разгоняя сонную кровь по телу. Я откинула одеяло и села на край кровати, чувствуя босыми ступнями прохладу деревянного пола.

За окном уже вовсю заливались птицы — не просто щебетали, а устраивали настоящий концерт, перекликаясь, пересвистываясь, пробуя голоса после ночной тишины. Небо было чистым, прозрачным, вымытым до акварельной голубизны, и первые лучи уже золотили верхушки яблонь в саду, обещая теплый, ласковый весенний день. Я потянулась, чувствуя, как приятно, по-хорошему ноет тело после вчерашней беготни — ныли ноги, гудели плечи, но это была усталость довольного, сделавшего дело человека. Я дернула шнурок звонка, и где-то в коридоре тренькнул колокольчик.

Лиззи впорхнула в комнату почти мгновенно, словно сидела под дверью в засаде, — моя горничная, молоденькая, круглолицая, вся в золотистых веснушках, рассыпанных по носу и щекам, с вечно горящими любопытством глазами-смородинками. Она служила у меня всего полгода, но я уже привыкла к ее легкому, беззаботному характеру и неутомимой болтовне, которая по утрам заменяла мне чтение газет и столичные сплетни.

— Ваша светлость, доброго утречка! — Лиззи присела в книксене, но глаза ее уже бегали по комнате, оценивая обстановку, отмечая, с чего начать уборку, какое платье приготовить, не пролила ли я воду на туалетный столик. — Славный денек сегодня, просто чудо! Сад весь в росе, а жаворонки так и заливаются, так и заливаются — я в окно выглядывала, думала, может, дождь, а нет — солнышко!

Я улыбнулась ее щебетанию — такому же звонкому, как птицы за окном — и встала с постели, накидывая на плечи легкий шелковый халат, расшитый мелкими полевыми цветами. Лиззи уже суетилась у огромного платяного шкафа красного дерева, распахивая створки и вытаскивая платья одно за другим, раскладывая их на резном кресле у окна для моего одобрения.

— Сегодня особенное утро, Лиззи, — напомнила я, садясь перед туалетным столиком с тройным зеркалом, где в серебряных рамках отражались мое лицо и суетящаяся горничная. — Приезжают гости. Семья кузена. Хочу выглядеть... ну, ты понимаешь. Не официально, но достойно. Красиво, но не как на бал. Чтобы уютно, но чтоб графиню сразу видно было.

— Понимаю, ваша светлость, как не понять! — Лиззи всплеснула руками, отчего одно из платьев едва не соскользнуло на пол, и метнулась обратно к шкафу. Я слышала, как она там шебуршит, перебирает ткани, что-то бормочет под нос. — Тут надо что-то такое... нарядное, но не слишком парадное, чтоб и гостей порадовать, и себя не уронить. Вот это, может?

Она вынырнула из недр шкафа с платьем из темно-зеленого бархата, с тяжелой серебряной вышивкой по корсажу и пышной юбкой, которая заняла полкомнаты, когда Лиззи его расправила. Бархат переливался в утреннем свете, вышивка горела холодным огнем. Я покачала головой — слишком тяжелое, слишком официальное, словно на прием во дворец или на званый обед с министрами.

— Нет, Лиззи. Что-то полегче. Весна все-таки, не хочу пугать детей бархатом и серебром. Что-нибудь светлое, воздушное.

Она закивала с таким важным видом, будто решала судьбу государства, и нырнула в шкаф снова, а я повернулась к зеркалу и принялась расчесывать волосы — медленно, с удовольствием проводя щеткой от корней до самых кончиков. Темные, густые, тяжелые, они рассыпались по плечам, падали на спину, и я поймала себя на мысли, что этот цвет — глубокий каштановый, с рыжеватым отливом на солнце — мне идет гораздо больше, чем мой земной, мышино-русый, который вечно приходилось подкрашивать и тонировать, чтобы придать хоть какой-то объем. Здесь волосы были роскошными, живыми, и я ловила себя на том, что иногда глажу их, как гладят любимую кошку.

— Ой, ваша светлость, а я вчера на рынке была, так такие новости слышала! — Голос Лиззи доносился из шкафа глуховато, но с неослабевающим энтузиазмом. — У булочника на углу сын женится, так невесту-то из другого города привез, а она, говорят, такая красавица, что все парни наши теперь ходят сами не свои. А у мясника, представляете, корова отелилась двойней, это к удаче, говорят. Я ему сказала, чтобы мясо к вашему столу самое лучшее приберег, раз гости будут. — Она появилась из недр шкафа с платьем небесно-голубого шелка, расшитым по подолу и рукавам мелкими полевыми цветами — васильками и ромашками, вышитыми шелковыми нитками так искусно, что они казались живыми. — Вот это, может? Легкое, прямо как раз для весны. И цвет — как небо сегодня, ваша светлость, глаз не оторвать.

Я кивнула, и платье полетело на кровать, а Лиззи уже суетилась рядом, помогая мне скинуть халат и надеть это великолепие через голову. Шелк скользнул по коже — прохладный, невесомый, ласковый, словно вода, — и я на мгновение зажмурилась от удовольствия. Платье село идеально, как влитое, подчеркивая талию и мягко струясь к полу.

Я села обратно к зеркалу, позволяя Лиззи колдовать над моей прической. Ее ловкие пальцы уже разделили волосы на пряди, начесывали, укладывали, закалывали шпильками, а я смотрела на свое отражение и думала о том, что сегодня все будет по-другому. Сегодня в этом доме зазвучат детские голоса. Сегодня я буду не просто графиней в красивом пустом доме — я буду хозяйкой, тетей, родным человеком. И это тепло, разливающееся в груди, стоило всех вчерашних хлопот, всей усталости, всех сомнений.

Глава 5

Я спустилась вниз и успела лишь бросить взгляд в большое зеркало в прихожей — из отражения на меня смотрела элегантная графиня в голубом шелку, с жемчугом в темных волосах и легким румянцем на щеках. Хороша. В самый раз для встречи родственников.

Крамп уже стоял у дверей, наготове. За окнами послышался стук копыт, лай собак, возбужденные голоса. Сердце мое забилось чаще, и я едва сдержалась, чтобы не выбежать на крыльцо, как девчонка.

— Приехали, ваша светлость, — негромко произнес дворецкий и распахнул дверь.

Я вышла на крыльцо, щурясь от яркого солнца, и улыбнулась во весь рот. Во двор уже въезжали два экипажа, крытых дорожной пылью, и верховые слуги. Из первого высунулась взлохмаченная голова Маркуса, и он замахал мне рукой, будто мы не виделись сто лет.

— Эльза! — заорал он радостно. — Принимай гостей!

Экипаж остановился, и кузен выпрыгнул почти на ходу, подбежал и сгреб меня в объятия, едва не задушив. От него пахло дорогой и лошадьми, и почему-то от этого запаха у меня защипало в носу.

— Маркус, — выдохнула я, смеясь и высвобождаясь. — Да отпусти ты, раздавишь!

Из экипажа уже выбиралась Элинор, круглолицая, румяная, с неизменной улыбкой, а следом, как горох из мешка, посыпались дети. Старший, Ричард, уже серьезный мальчуган с отцовскими вихрами, чинно поклонился мне, как взрослый. Девчонки — погодки, четыре и пять лет, совершенно одинаковые в своих дорожных платьицах — повисли на мне с визгом:

— Тетя Эльза! Тетя Эльза!

Я присела, обняла их обеих сразу, чувствуя, как от них пахнет молоком и весной, и как этот запах заполняет пустоту, о существовании которой я успела забыть.

— Ну-ну, — бормотала я, гладя светлые головки. — Дайте вздохнуть.

Элинор подошла, чмокнула меня в щеку и тут же принялась извиняться за беспорядок, за шум, за то, что напросились без предупреждения, но я только отмахивалась и улыбалась. А потом заметила, что из второго экипажа, который я поначалу приняла за багажный, выходит кто-то еще.

Мужчина. Высокий, под стать Маркусу, но сложенный тоньше, изящнее. Одет в темно-серый дорожный костюм, безупречно скроенный, с серебряной искрой в ткани, которая выдавала магическую природу — такие вещи умели делать только драконьи портные. Темные волосы, гладко зачесанные назад, открывали высокий лоб и острые, благородные черты лица. Красавец. Настоящий красавец, каких я в этом мире еще не встречала — а видела я немало, столичные балы не проходили даром.

Но главное — глаза. Светлые, почти прозрачные, с вертикальным зрачком, который выдавал породу. Дракон. И смотрел он прямо на меня, без тени наглости или того снобизма, о котором мне с утра тараторила Лиззи. Спокойно, с достоинством, чуть склонив голову в ожидании, когда его представят.

Я растерялась. На мгновение, на одно короткое мгновение, слова застряли где-то в горле, и я просто стояла и смотрела на него, как дурочка. Потом взяла себя в руки и перевела взгляд на Маркуса, который уже спешил ко мне с самым довольным видом.

— Эльза, дорогая, — начал он, беря меня под локоть и чуть подталкивая вперед. — Ты уж прости, что без предупреждения, но так вышло. Познакомься, это мой друг, Чарльз горт Энтропп, герцог Лартасский. Мы вместе в Академии учились, потом жизнь развела, а тут встретились в столице, и я... ну, в общем, я пригласил его погостить у тебя.

Я снова посмотрела на дракона. Герцог Лартасский. Чарльз. Красивое имя, красивое лицо, красивый титул. Что он забыл в моем доме?

Но гостеприимство — единственное, что умеют графини в таких ситуациях. Я сделала шаг вперед, присела в легком реверансе, положенном по статусу, и подняла на него глаза.

— Герцог, — сказала я ровно, хотя внутри все трепетало от неожиданности. — Добро пожаловать в мой дом. Любой друг Маркуса — мой друг.

Он поклонился — церемонно, но без лишней вычурности, как равный равной. Глаза его, эти светлые, прозрачные глаза, смотрели на меня с интересом. Не с оценивающим взглядом, каким драконы обычно смотрят на людей, а с каким-то... спокойным вниманием.

— Благодарю вас, графиня, — произнес он, и голос у него оказался под стать внешности — глубокий, ровный, чуть хрипловатый. — Простите за внезапность. Ваш кузен уверял, что вы не откажете в гостеприимстве, но я настаивал, чтобы он предупредил вас письмом. Видимо, письмо не успело.

— Успело, — ответила я, позволяя себе легкую улыбку. — Вчера вечером. Но о вас в нем ни слова не было.

Я покосилась на Маркуса, который сделал вид, что очень занят детьми и женой. Вот проказник. Притащил дракона без спросу, да еще и герцога.

Чарльз чуть заметно усмехнулся, словно читая мои мысли, хотя драконы, насколько я знала, читать мысли не умели.

— Маркус всегда был... увлекающейся натурой, — сказал он. — Если мое присутствие доставит вам неудобства, я могу остановиться в столице. Дела позволяют.

— Ни в коем случае, — ответила я, может быть, слишком поспешно. — Дом большой, места хватит всем. Я велела подготовить комнаты, правда, не зная о вас... Но мы что-нибудь придумаем.

Я повернулась к крыльцу, где уже стоял Крамп с невозмутимым лицом, хотя по тому, как чуть дрогнули его брови, я поняла — он тоже удивлен.