Истинная вина жестокого ректора-Дракона

1.

Я прихожу в себя рывком.

Не сразу понимаю где я. Сначала — ощущение движения. Потом — холодный воздух, скользящий по коже, и тяжесть, прижимающая меня сверху.

Я лежу не на камне.

Меня несут.

Тело покачивается в чётком, выверенном ритме шага. Слишком ровно, слишком уверенно. Меня держат крепко, одной рукой под коленями, другой — за спиной, так, что я не могу вывернуться даже если бы захотела.

И только потом доходит остальное.

Я голая.

Это осознание накрывает волной паники, горячей и липкой. Кожа чувствует всё: холод тумана, остаточное тепло от магии — и грубую ткань, накрывающую меня сверху.

Мундир.

Тяжёлый, плотный, пропитанный дорогим и горячим парфюмом.

Я резко дёргаюсь.

— Тише, — голос звучит над самым ухом. Низко. Ровно. Без тени колебания.

Рэммел Морстейн.

Мы идём по коридору. Я вижу это краем зрения: тёмные голые стены стабилизации, редкие источники холодного света. Не лазарет. Не казармы.

Изолятор.

Читаю всё ещё в плавающем зрении надпись “Медицинский блок для магических аварий”. Для тех, кто сорвался. Для тех, кого нельзя оставлять среди остальных.

— Поставьте меня, немедленно — хриплю я, ненавидя дрожь в собственном голосе.

— Нет.

Одно слово. Окончательное.

— Вы… — я сглатываю. — Вы не имели права.

Он не останавливается.

— Вы потеряли контроль, курсант Дирсти, — произносит он так же ровно, как отдавал приказы на плацу. — Ещё несколько секунд — и вас пришлось бы обезвреживать. Жёстко.

Это бьёт сильнее пощёчины.

— Вы… — во мне вскипает ярость, смешанная со стыдом, таким острым, что хочется выть. — Вы сделали это специально.

Он наконец останавливается.

Медленно. Осторожно. Как будто каждое лишнее движение это риск.

— Я сделал то, что был обязан сделать, — отвечает он. — И то, что вы не смогли.

И вот тогда я бью.

Ладонь срывается сама — короткое, бессильное движение. Удар выходит слабым, больше звуком, чем болью.

Но хлёстко.

Он останавливает шаг.

А во мне — сердце.

Я успеваю увидеть его глаза. Лёд. И под ним — что-то тёмное, бурлящее, едва удерживаемое. Магия вокруг сжимается, воздух становится плотнее, тяжелее. Мне становится по-настоящему страшно.

Я понимаю, что сделала. Ударила главнокомандующего. Могущественного дракона.

Он не отвечает. Молчит.

А затем прижимает меня к себе.

Грубо. Жёстко.

— Никогда, — говорит он тихо, почти беззвучно, так, что слова будто звучат прямо внутри головы. — Больше. Так. Не делай, приютская.

Я вздрагиваю. Он специально так меня называет, напоминая о моем воспитании.

Меня трясёт. Уже не от холода. От адреналина. От осознания, что ещё шаг — и всё действительно бы закончилось иначе.

Он отпускает так же резко, как схватил.

Дверь изолятора открывается. Внутри — стерильный холод, мягкий свет, активные контуры стабилизации. Он укладывает меня на поверхность, аккуратно, но без нежности. Мундир остаётся на мне — тяжёлым, защищающим слоем.

— Вас осмотрят, — говорит он, уже снова холодный, официальный. — Форму выдадут новую. Эту… — короткая пауза. — Считать утраченной.

Я ловлю его взгляд.

— Вы… со всеми так… обращаетесь? — срывается у меня.

Он смотрит ровно.

— Нет, — отвечает просто. — Только с вами.

И разворачивается, оставляя меня в тишине изолятора, с его мундиром на голой коже и осознанием того, что с этого момента ничего уже не будет прежним.

*

Дорогие, рада привествовать вас во второй части! Распологайтесь, эта часть будет очень эмоциональной, накал просто зашкаливает.

Добавляйте книгу в библиотеки, звузды на книгу для удачи и регулярных прод, а так же коментарии которые только питают музу автора.

Первая часть Истинная слабость жестокого ректора-Дракона - https://litnet.com/shrt/xiDv

**

Франческа

Рэммел

Дорогие, а ещё у меня есть классный оживлённый ролик с нашими героями и новогодний спойлер, тг-канал можно найти во вкладе "обо мне" перейти можно тут, нажав указанный значок - https://litnet.com/shrt/HnOE

С Наступающим 2026!

1.1

Только он не уходит, а встаёт каменной статуей на дистанции в тот момент, когда в палату входит офицер медицинской службы.

Женщина в серой военной форме, поверх — белый халат. Собранная, с блокнотом в руках.

Её взгляд падает на Рэммела Морстейна и только потом скользит по мне — не как по человеку, а как по локации происшествия. Она оценивает не состояние пациента, а степень повреждений объекта и уровень угрозы.

— Сознание восстановилось? — спрашивает она, начиная что-то записывать.

Я киваю через силу, стараясь не замечать его присутствия. Но это невозможно.

Он так и будет тут стоять, наслаждаясь моими страданиями?

Двигаться не хочется. Да и не могу — тело будто налито свинцом. Каждая мышца помнит падение. Контуры стабилизации ещё тихо гудят под кожей, забирая излишки магии, тянут её вниз, вглубь, заставляя снова помещаться в человеческие границы.

Это неприятно.

Как будто меня с силой заталкивают обратно в слишком узкую колбу.

— Не пытайтесь вставать, — констатирует она, всё ещё изучая данные. — Резерв нестабилен. Вероятность остаточных выбросов — восемьдесят семь процентов.

Она делает шаг к койке и щёлкает магическим прибором, проводит датчиком вдоль моего тела, не касаясь кожи. Я чувствую холодные импульсы, будто сканируют и все мои эмоции.

— У вас полная иммерсия в адаптационный период, — её голос звучит так, будто она диктует отчёт для архива. — Чем был спровоцирован срыв?

Я сглатываю, не зная, что ответить.

Слова застревают где-то в горле, потому что любой вариант звучит одинаково плохо.

“Меня душили”.

“Я испугалась”.

“Я не справилась”.

Я чувствую на себе выжидающий взгляд Рэммела Морстейна. Как будто он сознательно оставляет мне право выбрать, что именно я скажу. Или — на чём сломаюсь.

— Стрессовый фактор, — наконец выдавливаю я, смотря в его сторону. — Физическое воздействие. И… потеря контура, — зачем-то вру. Контур мне приказал убрать… он.

— Курсант Лебланд дезориентирована, — вмешивается его голос, холодный и чёткий. — Ограничительный контур был снят по моему приказу в рамках учебной ситуации.

Наши взгляды сцепляются.

Как благородно с вашей стороны, майор. Взять на себя ответственность за учебную ситуацию, которая чуть не кончилась моим трупом.

Медик замирает, затем кивает, будто этого объяснения более чем достаточно. Делает пометку, явно не желая копать глубже.

— Ясно, — произносит она. — При таком уровне силы накопленный импульс легко выходит из-под контроля. Особенно если вы не проводили полную разгрузку после предыдущей иммерсии.

Я моргаю. О чём она? Что за «разгрузка»?

Она поднимает глаза.

— Как часто вы входите в полную иммерсию?

Вопросы крайне неудобные, и я совершенно не готова к ним. Почему их нельзя отложить на потом?

— Никогда, — говорю, отводя взгляд. — Это… впервые.

В её пальцах на мгновение замирает стилус.

Она смотрит на меня внимательнее. Уже не как на объект, а как на несоответствие в формуле.

— Впервые? — переспрашивает она медленно, видимо осознавая степень риска. — Полная иммерсия без контура?

Я киваю.

В палате становится заметно тише. Даже датчик перестал щёлкать и гудеть.

— Хорошо, — говорит она, не поднимая головы, но я чувствую, как её внимание полностью переключается.

Она делает ещё одну пометку и, не глядя на меня, задаёт вопрос, который должен был быть формальностью:

— Какая у вас родовая линия?

— Смешанного происхождения.

Медик резко поднимает голову.

Смотрит на него.

Потом — на меня. Видимо думая что я брежу.

Потом снова на показатели.

Её лицо не искажается, не выдаёт эмоций — но что-то в осанке меняется. Чуть заметно. Как у человека, который только что понял, что перед ним не просто аномалия, а невозможность.

— Простите… — говорит она медленно. — Вы сказали… смешанного?

— Да, — подтверждает он, и в этом одном слоге — вся тяжесть его авторитета.

Тишина становится густой, вязкой. Медик выпрямляется, будто по стойке “смирно”.

— Господин главнокомандующий, — её голос теперь звучит жёстко, по-офицерски, — это меняет всё. Это требует немедленной полной проверки, изоляции и…

— Проверки не будет, — перебивает он.

И делает шаг вперёд, сокращая дистанцию.

Я невольно напрягаюсь, отодвигаюсь на койке, насколько это возможно. Он игнорирует это движение.

— Этот инцидент будет оформлен как магическая авария на фоне стрессового воздействия, — продолжает он. — Без упоминания о степени иммерсии. Без классификации. И родословной.

1.2

Возможно, разумнее было бы промолчать, чтобы он наконец оставил меня в покое, но сказанные слова не вернуть обратно.

Рэммел Морстейн не отвечает сразу на моё, очень справедливое в текущий момент,замечание.

Он не делает шаг ближе, и от этого ещё тревожнее. Воздух в палате стал плотнее. Контуры стабилизации откликаются лёгким гулом, будто предупреждая. Кажется его мне сделали дополнительно, чтобы не было внезапной повторной иммерсии.

— Я не скрываю. Я беру под контроль. Ты не понимаешь разницу? — он опускает взгляд на мои голые коленки, но быстро возвращает, только я успеваю уловить клубящуюся тьму в серых как сталь глазах. — Ограничивающий контур мой, он будет держать резерв, пока ты не научишься управлять собой.

Я сжимаю край мундира пальцами. Ткань грубая, холодная, его. Хочется сорвать с себя, но я не могу, другого укрытия у меня нет. Мундир, единственное, что сейчас отделяет меня от унижения и полной беспомощности.

— Вот именно я понимаю разницу, меня не занесли в учет это нарушение устава, — цежу я, возвращая его к главному, не хотелось думать о том, что он контролирует даже моё тело.

— Вижу что вы подкованы, даже не буду интересоваться откуда у вас такие “глубокие” знания законов? Вас не занесли — да, — он смотрит свысока оценивающе, как будто на редкий экземпляр оружия из элитной коллекции. — Я беру это под свою ответственность.

Я замираю, сердце ускоряет стук. Всё это очень мне не нравится.

Он не трогает меня.

Ему это и не нужно.

Он управляет расстоянием, тишиной, паузами — и я подчиняюсь раньше, чем понимаю, что уже влипла.

Расстояние между нами вдруг перестаёт быть безопасным.

Я чувствую это раньше, чем осознаю: воздух становится плотнее. Контур напряжён.

Он всё ещё стоит там же.

Его взгляд кружит надо мной, как коршун — не нападает, не приближается, просто держит в поле зрения.

Я знаю: стоит мне дёрнуться — он пойдёт вниз.

Какой же он холодный. Сосредоточенный. Вместо сердца — сталь.

— Что будет, если информация выйдет за пределы этого блока? — не отпускаю я, хватаясь за то, что ещё может стать для меня спасением, но я безнадёжно тону в его власти. Это очевидно.

— Никому не интересна приютская, — говорит сухо, без эмоций.

В его глазах что-то вспыхивает. Что-то тёмное нечитаемое. Что он, чёрт возьми задумал. Жар снова поднимается. Он плавит воздух, сушит дыхание.

— Прекратите, меня так называть, — срывается мой голос и это был не запрет, а вопль о пощаде.

Я дорожу, но уже не от страха, а от невозможности управлять собой. Мне не нравится как я реагирую на него, как плывут мысли, как сознание становится ускользающим и тело становится податливым и ватным.

— Вы знали, что будет иммерсия, — выдыхаю я, открывая глаза. — Знали, что это возможно… и допустили, заставили снять ограничительный контур.

— Да.

Без тени раскаяния.

— Зачем? — голос срывается. — Проверить, насколько далеко вы можете меня унизить?

Он молчит несколько секунд. Слишком долго.

— Хотел понять, — говорит наконец, — что с тобой не так, Франческа Дирсти.

Эти слова ударяют сильнее, чем любое наказание.

— Узнали?

Молчание

— Вы не имели права, — шепчу я дрогнувшим голосом, и в этом шёпоте больше злости, чем сил.

— Имел, — он выпрямляется. — Имею. И буду иметь, пока вы находитесь в КАВМ.

Он смотрит на меня сверху вниз — не как на раздавленную его безжалостностью пострадавшую, а как командир на опасную единицу, которая принадлежит ему.

— С этого момента, Франческа Лебланд, — его голос становится холоднее, — всё, что касается вашей подготовки, состояния и нагрузки, проходит через меня.

С каждым его словом, внутри поднимается волна паники.

— Вы делаете из меня подопытную, — говорю глухо.

— Я делаю из вас контролируемую, — парирует он. — Это единственная причина, по которой вы всё ещё здесь, а не в изоляционном секторе под ментальным замком.

Сжимаю зубы. Щёки горят — от стыда, от ярости, от осознания собственной уязвимости в этом теле.

— И что дальше? — спрашиваю уже не так уверенно. — Вы будете… приказывать мне, когда дышать?

Он делает шаг назад.

— Нет, — отвечает неожиданно спокойно. — Вы будете учиться под моим руководством.

— А если я не захочу?

В его глазах неумолимая сталь, знает что я никуда не денусь.

— Значит… цена будет выше.

— Вы хотите иметь прямой контроль моей магии?

— Да, именно так.

Подавление через контуры, стирание границ между: командир — курсант, контроль — вторжение.

1.3

Откидываюсь на подушку и закрываю глаза.

Тело гудит. Контур давит, стягивает, будто меня связали и забыли развязать. Боли нет, просто злит.

Как напоминание, что я под контролем и мне нельзя делать того, что хочу я.

Перед глазами снова и снова вспыхивает одно и то же.

Плац. Холод. Мокрый камень под кожей. Полная иммерсия — на глазах у всех. Я — без защиты, без формы, без права спрятаться. Они видели. Все. Курсанты, инструктор. Он.

Уже во второй раз.

Я не знаю, как теперь смотреть в лицо своей группе. Стыд накрывает волной — глухой, тяжёлой, без выхода.

Я ударила Морстейна.

Пощёчина была последней каплей. Осознание приходит не сразу, но его взгляд и холодные слова режут глубже, чем сама мысль о наказании. Как будто это не справедливое последствие, а недопустимое правило.

Нарушила порядок. Перешла грань, которую не имела права пересекать.

И внутри всё сжимается.

Да. Я не должна была.

Но он сам выставил меня перед всеми. Лишил формы. Лишил достоинства. Если у меня вообще было право на него.

Злость гасит другое чувство — трепет. И стыд за этот трепет.

Я вошла в полную иммерсию.

Я.

Полукровка. Низкокровная. Невзрачная курсантка из зелёной зоны. Та, на кого смотрят сверху вниз. Та, кто на побегушках у собственной сестры. Та, кого презирают — негласно, но последовательно. Даже офицеры. Даже ректор.

Я сделала то, что не должны были делать такие, как я.

Была ли я драконицей? Или нет? Что именно у меня не получилось, или получилось, и почему его это так задело?

Медик возвращается с комплектом одежды. Лицо нейтральное, как по уставу, но во взгляде скользит интерес. И растерянность. Морстейн поставил её в неудобное положение. Как и меня.

И тогда возникает главный вопрос.

Кто я теперь в КАВМ?

«Шавка» своей сестры — или «ректорская подстилка»?

Обе роли одинаково отвратительны. В обеих я — не человек, не курсант, не боевая единица. Чья-то функция. Чьё-то пятно.

Которое не стирается.

— Курсант Лебранд, — голос медика звучит рядом, ровно, без интонаций. — Посмотрите на меня.

Я открываю глаза.

Она стоит рядом. В руках — комплект формы и шприцы.

— Вы потеряли сознание.

Я шевелюсь, не осознавая сколько по времени была в отключке. Но уже в другой одежде простой белой из скользящей ткани пижаме, и это наконец дает чувство хоть какой-то защищённости.

Её взгляд скользит по моему лицу, задерживается на запястьях, на ключицах, рассматривает как что-то необычное.

— Кровь мы уже взяли, — сообщает она буднично. — Анализ нестандартный. Приказ главнокомандующего.

Я напрягаюсь.

— Для чего? — спрашиваю хрипло.

Медик на секунду медлит. Ровно настолько, чтобы я это заметила.

— Для повторных данных, — отвечает она наконец. — Формально — из-за происхождения. Смешанная кровь с таким откликом… — она не договаривает. — Это редкость.

Она забирает его мундир. Назначает уколы — холодные, болезненные. После них приходит сон.

Я не знаю, сколько продлится восстановление. Когда будет «амнистия». И будет ли она вообще.

Но одно я понимаю ясно.

Возвращаться в строй — значит делать вид, что ничего не произошло.

А я к этому не готова.

2.

На второй день меня переводят в палату.

На улице заметно холодает, и дожди заряжают всерьёз и надолго.

За окном — серое месиво воды и неба, такое же глухое и вязкое, как и внутри меня.

С одной стороны, это уединение мне необходимо. Тишина. Отсутствие чужих взглядов. Возможность просто лежать и не держать лицо.

А с другой… ощущение брошенности и ненужности прочно врастает где-то под рёбрами, давит изнутри, мешает дышать полноценно.

Чувствую себя по-прежнему паршиво. Суставы ноют, мышцы дрожат от малейшего напряжения. Иногда кажется, если я перестану заставлять себя двигаться, они просто откажутся подчиняться.

Подъём с узкой лежанки даётся с боем. В голове темнеет, в ушах звенит, к горлу подкатывает тошнота.

Ладони мгновенно становятся влажными, пальцы дрожат, будто я только что пережила сильный страх.

Уколы продолжают делать по расписанию.

Игла входит резко, без предупреждения, и я стискиваю зубы, считая вдохи.

Холодный спирт каждый раз обжигает кожу, запах въедается в ноздри, остаётся даже после того, как медработник уходит.

Ограничительный контур давит, как колючей проволокой и время от времени проверяет, не ослабла ли.

Резь ощущается особенно остро в груди и на запястьях.

Еда — тоже по расписанию. Тёплая, но безвкусная. Я ем скорее из упрямства, чем из голода, чувствуя, как желудок лениво сопротивляется.

В моём распоряжении — пустая палата и санузел.

Меня никто не навещает. Да и некому.

Ещё одна ночь бессмысленного глядения в потолок бодрости не добавляет.

Я чувствую себя заключённой. И это бесит. Бесит до скрежета зубов, до боли в челюстях, потому что я не могу просто встать и уйти.

Не могу вырваться отсюда по своей воле. Контур не позволит. Он не позволит.

Ворочаясь на узкой койке, я окончательно решаю: утром поговорю со старшим мед-офицером.

Если она меня не выпустит — я сбегу.

Очередное утро всё же наступает.

Свет просачивается сквозь окно бледной полосой.

Но в палату входит другой медработник — молчаливый, с привычной порцией уколов. Его шаги глухо отдаются в ушах, а запах лекарств становится ещё резче.

На мой вопрос о старшем офицере она отвечает дежурной фразой, не глядя в глаза:

— Вынуждена отлучиться.

И всё.

Она уходит, оставляя после себя только запах антисептика и раздражение, которое пульсирует под кожей почти так же настойчиво, как ограничительный контур.

И снова проходят мучительные часы.

Тихий стук стал неожиданностью.

Я вздрагиваю и приподнимаюсь на локтях.

— Франческа… ты тут?

Голос знакомый, женский, и я расслабляюсь.

— Мэйрин? Заходи, — сажусь я, запихивая под спину подушку.

Дверь медленно открывается, и на пороге появляется Мэйрин Вислоу.

Она выглядит так, будто её пустили сюда с боем: сердитая и одновременно растерянная.

Повеяло духом дисциплины, собранности и силы строевых тренировок.

Оказывается, я успела по этому соскучиться. Пока там свобода и порядок, здесь — неизвестность и затишье. А ещё клетка.

Волосы девушки убраны под фуражку. Красный мундир застёгнут на все пуговицы. Мэйрин быстро осматривается, задерживает взгляд на мне — и на мгновение её губы сжимаются.

— Как ты? — спрашивает, внимательно вглядываясь в лицо. — У меня есть пять минут. Дежурный медик — мой… знакомый.

— Если честно? Плохо. А, если коротко — терпимо.

Она кивает, будто именно этого и ожидала.

Мэйрин подходит к койке и неожиданно для меня садится на край.

Она снимает фуражку, кладёт её на колени и проводит ладонью по безупречно гладким волосам.

— Я почти сбежала. У нас зачёт по полевой тактике, потом практика по иммерсии, потом лекции до потери пульса, — она криво усмехается.

— Объединённые группы теперь гоняют дважды в неделю. Похоже, Морстейн решил, что если нас не выпускать из строя, мы перестанем болтать.

Имя режет слух.

Сердце дёргается, будто я задела старый шрам.

— Но… это курсантов не останавливает, — поворачивается Мэйрин.

И хотя Мэйрин из красной зоны, она состояла в другой группе пехотного подразделения. К сожалению, мы оказались порознь.

— Говори, — прошу я.

Мы так и не успели пересечься после того, как Алекс, адъютант Рэммела, меня вернул в академию.

Тогда мы расстались на тяжёлой ноте.

— Академия гудит, как растревоженный улей. Официально ты на магическом «карантине».

2.1

Я задерживаю дыхание всего на миг, ровно настолько, чтобы понять, перед каким выбором поставили Мэйрин.

Сестра хочет, чтобы я осталась без опоры. Без людей. Без защиты.

Я усмехаюсь без веселья.

— Я вижу, что тебя ставят между молотом и наковальней. Тебе не надо решать, Мэйрин, — говорю спокойно. — Ты знаешь, как всё устроено. Знаешь правила и что за этим последует. Быть изгоем — это значит выживать.

Я понимаю лишь одно — меня вычёркивают. Аурелия наносит точные удары, но я больше никогда не склоню перед ней головы. Пусть даже будет очень больно.

— Для меня это ничего не меняет, — заключаю я. — Всё остаётся по-прежнему.

В груди холодно, будто внутрь положили камень, но лицо остаётся неподвижным.

Я кладу голову на подушку, слушая тишину.

Мэйрин смотрит на меня долго. Слишком долго. Так смотрят, когда понимают: выбора действительно нет.

Мы больше не будем общаться.

У меня не должно быть подруг здесь.

Вислоу открывает рот, будто хочет что-то сказать, но слова не выходят.

И это правильно. Любые слова сейчас были бы ложью или оправданием.

Я закрываю глаза первой.

Не потому, не от усталости, а потому что разговор окончен.

Тишина между нами становится плотной, вязкой. В ней уже не может быть дружбы, только сосуществование.

Когда дверь за Мэйрин тихо закрывается, считаю вдохи.

Один.

Два.

***

На следующий день я всё-таки добываю у медработника стилус и блокнот.

Сажусь, поджав ноги, опираясь спиной о стену. Я всё ещё чувствую слабость в теле и скованность, но уже легче.

Я давно не занималась каллиграфией. В приюте я оформляла плакаты и стенды.

Я не училась этому специально, но, видимо, любовь к чётким линиям передались через гены от отца.

Я не знаю, какими талантами обладала моя мать и были ли они у неё.

Хотя эти сведения можно было бы вытащить у господина Лебланда, но он пресекал любые мои попытки перевести тему к той, кто меня родила.

Я и не настаивала.

И где-то в глубине прятала желание узнать больше — перед отцом, перед собой. Я стыдилась, а не делала вид, что мне неинтересно.

Почему она оставила меня? Были у неё оправдания или я стала помехой, обузой, той, кто не должна была родиться? И она решила избавиться от следов своего позора?

Сердце болезненно сжимается, будто в него вонзили ещё один затупленный нож.

Рука сбивается, и я со злостью выдёргиваю испорченный лист.

Начинаю заново.

Господин Лебланд не был о ней высокого мнения — это читалось в каждом его взгляде в мою сторону. Он никогда не смотрел мне в лицо, когда делал замечания.

Всегда выше.

Как будто разговаривал не со мной, а с тем, кем я должна была стать.

Когда я произносила слово «мать», он делал вид, что не услышал.

И я быстро училась говорить тише.

Чёрт, я старалась его не разочаровывать, не задавать неудобных вопросов и быть достойной носить его фамилию. Я очень старалась, а на самом деле падала в своих глазах, в глазах других.

Вопросы остаются, и сейчас чувствуется острее, выстраиваются, как линии на бумаге. И их не спрятать теперь.

Отец — это гены, порядок, чистая линия.

Мать — запрещённое и неправильное.

Линии выходят неровные, дрожащие после долгого перерыва в письме.

Иногда я останавливаюсь, делаю вдох и пробую снова.

Нажим сильнее. Чётче. Увереннее.

Я пишу слов. Не связанных по смыслу. Петли, острые углы, вытянутые штрихи — как если бы буквы хотели стать чем-то большим, чем речь.

Плечи незаметно опускаются.

Пальцы теплеют.

Холод в груди больше не давит — он отходит, уступая место ровной, глухой тишине.

Каждое движение стилуса как выбор, сделанный без свидетелей, для себя. И пусть я пока его не понимаю, но чувствую.

Здесь на бумаге свой порядок порядок и правила.

Я могу удержать.

Могу позволить линии сорваться.

Могу остановиться, не исправляя.

Всё так просто.

Здесь я могу ошибаться.

И за смешанную кровь не нужно получать наказания.

Мысли редеют.

В голове становится просторно.

Остаётся только ритм: рука — поверхность — дыхание.

Я рисую долго. Пока не начинают болеть пальцы. Пока не устаю сидеть.

2.2

— Ну что вы, офицер…, — смотрю на нашивку, фамилия такая сложная, что её трудно запомнить, — Вальдкройцер, какая метка, я смесок мне до высокородных, как до неба.

С последним я немного переборщила, с учетом того, что небо как никогда для меня слишком близко.

— В таком случае, это точно нужно исследовать дальше. Я передам Рэммелу Мостейну.

— Что передадите? — приподнимаюсь я.

— Анализы крови.

Я нервно облизываю пересохшие губы.

— Послушайте офицер, — снова взгляд на инициалы, — Вальдкройцер, можно это останется секретной информацией? — говорю с горькой усмешкой. — Я слишком хорошо знаю, чем заканчивается чужой интерес ко мне. А у майора Морстейна, уверена много дел, а тут какая-то курсантка. Не хотелось бы отвлекать ректора от более важных дел.

Хотя тоже неубедительно, с учетом того, что категорически запретил делать ректор, сказать что моё состояние он возьмёт под наблюдение. Но я искренне надеялась, что этот момент за эти дни немного размылись в памяти.

— Я обязана сообщить, — ровно говорит она. — И поверьте, курсант Лебланд, я бы предпочла, чтобы поводов для этого у вас не было. Вы находитесь в Академии, и наличие подобных магических аномалий не может остаться закрытым.

Я открываю рот чтобы возразить, но понимаю, что агруметов больше нет, точнее они есть, но не в силах тягаться с железобетонным регламентом, выработанной кровью, а то и смертью.

Она кладет папку на тумбочку, и начинает осматривать меня, проверяя датчиком.

— Показатели стабилизировались, думаю вас уже скоро можно отпустить в казармы.

Я было обрадовалась, но офицер Кройцер добавляет:

— Я поговорю об этом с Морстейном, если он даст разрешение, сегодня вы можете ночевать в красном блоке.

— Спасибо, — отвечаю почти сквозь зубы.

Кажется, теперь всё действительно будет решаться через Морстейна.

И он никогда не упускает шанса напомнить, кто я здесь на самом деле.

— А что насчёт контура, можно его снять?

— Это по-прежнему будет решать майор, пока всё не выясниться, снять его будет нельзя.

Чудесно. Теперь я ещё и с невидимыми путами — как на привязи.

Перспектива, мягко говоря, не радует.

Можно было бы попытаться поговорить с Морстейном. Убедить его, что контур не нужен, что я контролирую себя.

Но это лишь теория.

Я прикусываю губу и тут же отпускаю. Разговор с ним — сомнительная затея. Все наши встречи неизменно сводились к его ультиматумам, и нет причин думать, что в этот раз будет иначе. Вопрос лишь в том, какие условия он выставит теперь.

Офицер уходит, и я снова остаюсь одна. Несколько минут сижу неподвижно, затем беру блокнот — и напряжение понемногу отпускает. Мой маленький моральный накопитель.

К обеду приходит почти радостная новость: меня могут вернуть в казармы. Разрешение ректора.

Радоваться в полную силу не выходит. От одной мысли о том, что ждёт меня за этими стенами, тело реагирует быстрее разума. Потому что там — Морстейн. И его излюбленные, извращённо-педантичные методы дисциплины.

Выйти из лазарета мне оказалось не в чем, но офицер Кройцер выдала медицинский халат. Заодно назначила время обязательных отметок — строгий контроль. Нарушу режим — вернут обратно. В комплекте со штрафным жетоном.

Всё это терпимо. Главное — я снова на свободе.

До казарм я добираюсь окольными путями, через дворы, кутаясь в белый халат и сжимая под локтем блокнот.

Погода стоит странно тихая, почти беззвучная. Небо серое-плотное, холодное. Обеденное время — полигоны и плацы пусты, все, должно быть, в столовой.

Прошла почти неделя моего отсутствия. В изоляторе время тянулось вязко и медленно, а здесь оно уже ушло вперёд, не дожидаясь меня.

Так что в казармы я проскальзываю почти незамеченной, сталкиваясь лишь с дежурным на посту, лениво покачивающимся в кресле.

Свернув в холодный длинный коридор слышу в ушах нарастающий гул, что пришлось приостановиться.

Я сглатываю, и сжимаю губы. ограничительный контур Морстейна теперь так на меня будет действовать?

Сделав вдох, гул и давление ослабло и я продолжаю путь.

Первым делом — душ. Потом к коменданту за разрешением на новую форму. Для этого Кройцер выдала мне соответствующую справку.

В обед в казармы кто-то заходил — переодеться, забрать учебники или инвентарь. Я ловила немые взгляды, обрывающиеся на полуслове разговоры, но никто меня не останавливал. Не подходил. Не спрашивал.

Казарменная комната тоже оказалась не пустой. Несколько курсанток из нашей шестёрки были здесь. Они мельком посмотрели на меня — слишком быстро, чтобы это выглядело естественно — и тут же вернулись к своим делам.

Всё оставалось на своих местах: кровати, шкафы, запах чистящего раствора. Мои скромные вещи. Даже учебная сумка.

Одна из девушек поднялась со стула. Я повернулась, чтобы положить блокнот и взять полотенце — и только тогда заметила на тумбочке перчатки, жетон и аккуратную конверт.

3.

Он вызывает меня впервые за всё время.

Я складываю лист, сжимая его в пальцах, беру перчатки и обнаруживаю под ними пропуск.

Кто-то просчитал всё и принёс его тайно.

Видеться с отцом я была совершенно не готова. Но он не оставит меня в покое. Отказываться нельзя. Можно было бы найти любую формальную причину, но я не нахожу ни одной, которая действительно сработала бы. Не против меня.

Меня выпустили из изолятора потому, что повлиял отец. Неизвестно, через кого именно. У Рэммела свои порядки и цели; скорее всего, он либо ещё не в курсе, либо оставил это на усмотрение медика.

Значит, отец действовал напрямую.

От этой мысли под рёбрами нехорошо ворочается холод.

И это снова напоминает мне о том, что сестра продолжает за мной следить. Она не собирается уступать. И тем более давать мне свободу.

Формально это поездка к семье, и в этом нет ничего настораживающего. Обычная встреча. Да и я не обладаю такой ценностью, чтобы за каждым моим шагом обязаны были следить.

И всё же я ловлю себя на мысли, что впервые хотела бы, чтобы всё было иначе.

Короткая, почти постыдная надежда, что Морстейн, вот сейчас, просто может запретить покинуть стены академии.

Глупо.

Морстейн не из тех, кто спасает. И уж точно не из тех, кто вмешивается просто так.

Тем более ради такой как я.

“Приютской, так вы меня называете, майор”.

Я отсекаю эту мысль так же быстро, как она возникла. Злясь на себя что вообще допустила её.

Как же сковывает эта ответственность, которую Альберт возложил на меня. Его имя. Его ожидания.

Ощущение, что я снова могу не выдержать их.

Снова надевать маску, с которой рядом с ним мне приходится быть.

Раньше надевать её мне давалось без особого труда, когда я заблуждалась, когда заслуживала одобрения и из кожи лезла, лишь бы казаться достойной того, что мне было дано по большому везению.

Так я думала раньше. Но не сейчас.

Девушки за спиной совсем затихли.

Я делаю вид, что ничего не произошло, начинаю собираться и наводить порядок: разбираю сумку, перекладываю вещи, пересчитываю деньги.

У меня ещё остались с заработка в закрытом клубе.

Понимаю, что вещей стало мало, и мысленно ставлю галочку взять несколько комплектов нижнего белья из усадьбы Лебланд.

Моя форма, как мне сказали, сгорела в первой иммерсии.

Беру выписку и отправляюсь за новой.

Интендантский блок встречает меня тишиной и холодным светом.

Моё имя уже было в списке.

Форма аккуратно сложена: бордовый китель и чёрные брюки, шевроны с моим именем, которые мне нужно закрепить на рукава.

И ещё…

Под воротником, на внутренней стороне кителя, закреплена тонкая металлическая пластина. Без эмблем — только сухая гравировка допуска.

Я знала, что это значит — курсант отмечался как способный иммерсировать без накопителя.

Холод неприятно скользит по позвоночнику.

Не хватало ещё и этого, в довесок к ограничительному контуру ректора.

Но я, конечно, не смею спорить с высшим руководством.

В душ я шла, всё время оборачиваясь назад, опасаясь, что меня прижмут к стенке в любой момент. Казалось, Аурелия дышит мне в затылок.

Она не будет действовать напрямую — я узнала её достаточно — но может кого-то подослать или натравить, как это было с Ликией и Эдит. С Дорианом. Мэйрин она поставила перед выбором. Кто будет следующий?

Ещё и эта проклятая метка.

Как же мне избавиться от неё насовсем?

Или всё-таки способа не существует?

Весь день я провела в казарме, ожидая назначенного отцом времени. Посещать занятия Вальдкройцер пока не разрешила.

Я погружаюсь в учебники — занятия никто не отменял, и нагонять приходиться самостоятельно.

Программа красного пехотного подразделения оказалась в разы сложнее: многослойная, перегруженная деталями, без права на ошибки. Отставать нельзя. Но я уже чувствую, что по нескольким предметам откровенно плаваю — многое из этого мы не проходили в зелёной зоне.

Самым тяжёлым Было изучение магического и немагического оружия.

Вот где я тону.

Если с устройством накопителей мне было всё понятно, то здесь голова шла кругом — схемы, принципы, допуски, взаимодействия.

Впрочем, голова была тяжёлой и в самом прямом смысле!

Периодически я слышала угрожающее гудение ограничительного контура — к нему я всё никак не могу привыкнуть. Давление, слабость, липкая усталость под кожей.

К Вальдкройцер я решила пойти уже после возвращения в академию.

3.1

Дождь заливает стёкла, и за ними лишь расплывчатые силуэты аллей, башен и далёкого горизонта.

Темнеет слишком быстро.

Академия была небезопасна, но там существовали правила. Здесь же, в окрестностях столицы только воля одного человека.

За её пределами я чувствую себя так, словно вышла в открытое море без берегов и ориентиров. Приказ отца прибыть в резиденцию выбил меня из привычного ритма.

Что успела ему сказать Аурелия, и какие аргументы в свою защиту я могу привести?

Мобиль через полчаса езды въезжает в ворота резиденции, и я передёргиваю плечами.

В дверях меня встречает гофмейстер.

Мужчина молчаливый, невысокий, сухой, в строгом тёмном костюме и белых перчатках. У него осанка не слуги, а, скорее, человека, которому поручают важные задачи.

Мрачный и безэмоциональный, как тень.

Он провожает меня сразу знакомым путём.

Внутри резиденция встречает меня стерильным порядком и антикварными вещами.

Тяжёлые стены, тёплое дерево, глубокие оттенки тёмно-зелёного и графитового. Ни одной лишней детали. Всё на своих местах — это пространство явно не терпит спонтанности.

Пройдя гостиную и свернув в коридор с приглушённым светом, источником которого были декоративные люстры, я поняла, что ведут меня в рабочий кабинет.

Гофмейстер открывает тяжёлую дверь кабинета. Сжав пальцы в кулаки, я вхожу, слыша, как за мной закрывается обманчиво покорно, почти беззвучно, тёмное полотно двери.

В академии двери захлопывались с грохотом — там это было предупреждением об угрозе. Здесь они закрывались незаметно опасно.

Тогда, оказавшись в этом мрачном месте, где пахнет начищенным паркетом и холодным стеклом, в своём неудавшемся прошлом, я опускала глаза, сильно нервничала, потела.

Теперь — нет. Но тело всё равно помнит этот страх.

Плечи напрягаются сами, будто готовясь к боли.

Отец стоит у стола боком ко мне.

На нём тёмный форменный мундир, застёгнутый до последней пуговицы. Металл знаков отличия тускло сверкает в свете настольной лампы.

Одной рукой он держит папку с документами, другой — медленно перелистывает листы, не торопясь и не поднимая головы. Его осанка прямая, неподвижная, будто он не человек, а часть интерьера — такой же неизменный, как стены.

— Ты опоздала, — говорит отец, не оборачиваясь.

Я смотрю на фигурные круглые часы из белой эмали, что стоят на полке камина. Чёрные стрелки показывают, что я прибыла вовремя раньше на целых пять минут.

— Я получил доклад по твоей успеваемости.

Он закрывает папку и поворачивается в мою сторону.

Пауза.

Мою новую форму он видит впервые, и я пытаюсь прочесть эмоции на его лице, но жёсткая маска из глубоких морщин держит неприступную баррикаду — ни грамма ни удивления, ни одобрения.

Я знаю, что придраться ко мне невозможно: я всё несколько раз проверила, но всё же он делает холодное замечание.

— Форма приведена в соответствие, — говорит он наконец. — Она слишком узкая.

На самом деле она была даже немного просторна, особенно в талии: лишнее уходило именно с этой части тела, чего не скажешь об обхвате груди и бёдер.

— Но не забывай: форма не делает тебя равной, — добавляет он так, словно я надела её не по уставу, а ради одобрения.

В академии мне хотя бы давали шанс доказать обратное. Здесь — даже не предполагали такой возможности.

— Я получила её строго по меркам.

— Своё место не получают, — продолжает отец. — Его подтверждают.

— Подтверждают или завоевывают, отец?

Моё лицо всё-таки охватывает жаром.

Раньше я бы пустилась в оправдания, одёргивала китель, поправляла фуражку.

Сейчас — ни единого движения, идеальное спокойствие.

Дисциплина и строевые научили управлять телом и волей. Даже вспыхивает нечто похожее на гордость — и тут же гаснет, стоит вспомнить цену, по которой она мне досталась.

“Ничего. Это только начало”.

Отец смотрит на меня чуть дольше.

— А как ты считаешь, — произносит он ровно, — в твоём положении у тебя вообще есть выбор?

Я дышу глубже, и напряжение выдаёт только прямая спина.

— Спасибо за напоминание, оно помогает мне не забывать, что на самом деле делает меня сильнее.

Альберт вскидывает бровь. Кажется, на эмоцию у меня получилось его вывести.

Боги, как же я раньше не находила в себе силы отвечать этому человеку, а просто блеяла и заикалась. Если бы я с самого начала поставила себя правильно, возможно, мне бы удалось заслужить немного симпатии.

Но вместо этого я неуклонно падала низко в его глазах, выпрашивая у него похвалы.

Или денег для Аурелии.

3.2

— Не совсем понимаю, — отвечаю честно. — Если бы я знала, кто была моя мать, возможно, тогда…

— Твоя мать была пустым местом, — он обрывает меня без предупреждения.

— Пятном, которое не отмывается. Мелочной, вульгарной женщиной. Она в конце концов плохая мать, которая избавилась от собственного ребёнка. Она не дала бы тебе ничего, кроме дурного влияния.

— И тем не менее ты не побрезговал, — вспыхиваю я. Гнев был похож на сухой порох, к которому поднесли огонь.

А следом нарывает оглушительным стыдом, я резко отвожу взгляд скрывая свои пылающие щёки.

— Она любила деньги и развлечения, — продолжает он ровно. — Не имела ни ориентиров, ни достоинства. Слабая.

Я сжимаю и разжимаю кулаки. Больше всего хочется развернуться и хлопнуть дверью.

Находиться здесь становится невыносимо, темнеет в глазах. Он говорил о ней не как о человеке, а как об ошибке, которую однажды допустил и давно вычеркнул.

— Хочешь знать, почему она оказалась в моей постели? — он делает шаг в мою сторону, и я усилием воли заставляю себя остаться на месте. — Это было случайно. Я был пьян.

Он смотрит на меня в упор.

— Удивительно, что она тебя родила, а не избавилась сразу. В тебе её кровь, — продолжает он холодно. — И я предупреждаю: если ты посмеешь опозорить моё имя…

Слова обрываются, как пощёчина.

Губы дрожат, глаза застилает влажной пеленой. Зачем он так со мной?

— Что? Что тогда?

Я резко возвращаю взгляд с оглушительной ненавистью. В шаге от того, чтобы сорвать с себя этот мундир и бросить ему на пол пройтись по нём сапогами и сказать чтобы он засунул его куда…

Понимаю что ещё один шаг и я сама всё разрушу.

Я резко вдыхаю. На секунду — просто чтобы не сказать лишнего.

— Я не знала её никогда, — говорю я, и голос выходит тише, чем я ожидала. — И… вас тоже.

Я сглатываю подступивший ком.

— Я не знаю, какой она была. Да, я росла без неё, но и без вас. Мне нелегко в академии, но я стараюсь, учусь, вникаю, понимаю…

Я замолкаю и усмехаюсь коротко, без радости.

— И если судить кого-то… — я делаю паузу, подбирая слова, — то, наверное, сначала стоит узнать его лучше. Заставить молчать другого легче, чем дать ему сказать. Потому что правда, — поднимаю подбородок, — правда иногда бывает болезненной и неприятной.

Я задерживаю дыхание, сердце судорожно колотиться в груди бешено.

Альберт смотрит на меня несколько секунд.

— Я не собираюсь повторять ошибок, — отвечает после бесконечно долгой паузы.

— Я дал тебе имя, статус и возможность учиться там, где большинству таких, как ты, даже не позволили бы переступить порог. Не из жалости. И не из отцовских чувств. А из долга.

Он делает шаг ближе.

— Ты здесь потому, что я считаю что это правильно. Тебя многие терпят в академии, ты знаешь почему. ты знаешь мои требования, требование семьи Лебландов и всё что мне нужно…

Я чувствую, как что-то внутри сжимается, но лицо остаётся неподвижным.

— Чтобы ты им соответствовала, — продолжает он.

Он слегка наклоняет голову, рассматривая меня.

— Тебе запрещено совершать непоправимые ошибки, делать выборы которые идут вразрез с моими решениями. Ты не должна перечить мне, и иметь слишком громкий голос, не должна использовать как оружие прямой взгляд, там где это будет считаться вызовом. И поведение, которое может опорочить твою честь и может быть истолкованы как непристойным.

Он перечисляет мне свой регламент так же просто как расставляет шахматные фигурки на доске.

— Ты всё это знаешь уже, но я буду это повторять всегда.

Его взгляд становится жёстче, а тишина обрушивается почти физически.

Он отходит назад, к столу, будто снова увлечен бумагами.

— Это, то что касается поведения вцелом. Теперь насчёт способности к полной иммерсии. Мне сообщили.

— Мне сообщили, что тебя перевели в пехотное подразделение и ты смогла иммерсировать без накопителя. Это хорошо, я смею надеяться, что ты пошла в мою кровь. В связи с этим я должен заняться вопросом о твоей личной жизни. Сначала ты закончишь учёбу, к этому времени я подберу для тебя подходящую партию.

Слова, как контрольный выстрел. Даже моё будущее он уже присвоил.

— Ты же не думаешь, что это останется твоим выбором? — возвращает на меня взгляд. — Я запрещаю тебе заводить интриги и флиртовать с другими мужчинами. Ясно?

Шумно втягиваю в себя воздух. И в этот неподходящий момент я вспоминаю ночь в закрытом клубе и… Чувствую как на шее давящий след от поставленного Морстейном засоса.

Чёрт, взгляд я всё же отвожу, выдавая себя с потрохами.

Альберт замечает, ещё строгие брови сходятся на переносице в строгую линию.

— Ясно, я спрашиваю? — повторяет вопрос.

***

Это у нас отец Франчески, Альберт Лебланд, мы скоро с ним познакомимся, а сейчас...

Дорогие, для вас я сегодня потратила целый день на создание просто крутейшего буктрейлера, мои подписчики в тг канале увидели его первыми. Если вы так же хотите видеть всё первыми то вам сюда, нажимаем на значок и подписываемся - https://litnet.com/shrt/-Qvl

Смотрим со звуком!

Буктрейлер, так же, вы можете посомотреть во вкладке, которая находится там же, где аннотация на книгу:

https://litnet.com/shrt/0QF2 Он включается через ВК-клипы, если вам не удобно сомтреть через вк, то, тогда добро пожаловать в телегу

_______________________________________________

Уже сегодня 2.01 в течении дня выйдет продолжение, всех с Новым годом ❤️

И спасибо за ваши тёплые, добрые слова и комментарии!

Буду рада сердечкам, я старалась для вас.

****

Франческа

Мэйрин

3.3

Вопрос падает, как камень в колодец.

Взгляд отца тяжелеет.

— Это… — он делает вдох, — временная мера.

Он прищуривается.

— Временная?

Шаг. Ещё один. Между нами почти не остаётся воздуха.

— Кто поставил?

Я чувствую, как под его взглядом холодеет спина.

— Это решение…, — отвечаю наконец. — Ректор.

Отец ещё не знает всего — я понимаю это почти сразу. Он не в курсе слухов, которые ползут по академии вокруг меня и главнокомандующего. Не знает и того, что Морстейна боятся не в лицо, а за спиной — и именно поэтому молчат.

О случившемся со мной на полигоне, Альбер узнал не от Аурелии — это тоже очевидно. Иначе разговор был бы другим. Рэммел всё знает обо мне. И позволил информации дойти до Лебланда ровно в том объёме, в каком счёл нужным. Не больше. Не меньше. Интересно почему? Неужели оставил слово за мной? На него это совсем не похоже.

Он замирает.

И по ледяному взгляду я понимаю: он начал считать ходы.

— Зачем контур такой силы? — спрашивает он ровно. — Насколько глубокой была иммерсия?

И только в этот момент я окончательно убеждаюсь: отец точно знает не всё.

Иначе он не был бы так спокоен.

У смесков не может быть полной иммерсии, — всплывают в памяти слова офицера Вальдкройцер.

Я знаю это.

И знаю другое: магический всплеск спровоцировала метка. Загнанная внутрь, подавленная, но не уничтоженная. Контур не сдерживал её — он лишь отсрочивал неизбежное.

Но самый важный вопрос в другом.

Если моя мать не была высококровной, откуда на моём теле появилась драконья метка?

Отец что-то недоговаривает. И я не могу спросить прямо. Если я заговорю об иммерсии, ему придётся рассказать слишком много — и тогда контроль сомкнётся вокруг меня ещё плотнее.

И есть ещё один человек, о котором я не могу не думать.

Морстейн.

Он знает, что со мной произошло. Знает точно. И молчит. Почему? Он тоже о чем-то догадывается? Но время стерло всю память о прошлом, где он собственноручно уничтожил метку с моей кожи, сжёг её беспощадно. Тогда, я подумала, что он понял, что она настоящая и всё равно не пощадил.

Но я могу ошибаться.

Чёрт.

— Я сам выясню, — дождавшись ответа решает Альберт.

— Отец… — останавливаю его.

— Она жива? Моя мать? Скажи честно.

Я не верю, что осмелилась задать этот вопрос, и чётко осознаю что копаю туда, куда мне нельзя.

Воздух между нами тяжелеет, будто налился свинцом.

3.4

Он буравит меня мрачным взглядом и не спешит с ответом, а внутри меня рождается надежда наравне со страхом.

— Нет, спустя пару лет она…, — делает долгую паузу, — …её нашли. Убитой.

Ожидание ещё живёт долю секунды: я слышу собственные тяжёлые удары сердца, меня будто сбивает с ног неумолимый удар.

Я не была готова услышать это.

Отец разворачивается и выходит, демонстрируя что эта тема закрыта окончательно.

А я всё ещё не могу пошевелиться.

Втягиваю в застывшую грудь воздух и следую за отцом.

Ужин проходит под тяжёлым куполом молчания.

Большой зал освещён тёплым светом. Стол с белоснежной скатертью, серебро приборов, привычная рассадка — всё как обычно, но я не чувствую себя как дома.

Молчаливое напряжение отца давит, заставляя сидеть с идеально ровной спиной и не делать лишних движений — выученная привычка. Я даже перестаю чувствовать затёкшие плечи.

Все движения автоматические. А я всё жду, что он заговорит об Аурелии, в конце концов — о неординарном отношении ректора ко мне и его выходящих за рамки логики решениях. Но ничего не следует — никаких вопросов, нравоучений, гнева и запретов.

Это настораживает.

Он лишь несколько раз словно собирается заговорить — и каждый раз откладывает это решение. Только взгляд задерживался на мне дольше обычного.

Здесь столько компромата на меня, и сестра этим не воспользовалась.

А может, ударит потом, когда я не буду этого ожидать.

Ком встаёт в горле, я кашляю.

Отец обращает на меня хмурый взгляд.

Я быстро беру стакан с водой и делаю нервные глотки, обводя взглядом столовую и случайно — ряд портретов на стене, где взгляд задерживается на одном.

Он висит на дальней стене, чуть в стороне от остальных. Висит в чёрной рамке, строже и темнее всех прочих. На нём мужчина лет тридцати, может, чуть старше. Черты резкие, взгляд прямой, тяжёлый.

В чёрном мундире и с орденами на груди.

Сколько раз я уже была в этой столовой, но не замечала этого портрета.

Видимо, отец решил перевесить его из комнаты Памяти сюда. Только для чего?

Родословную Лебландов я выучила. И потому на портрете — знакомое лицо. В его взгляде было что-то что вызывает смутное волнение — так смотрят те, кто привык не отступать. Решительно, бесстрашно, даже мурашки по коже.

Именно этого мне не хватает. Идти вперёд не оборачиваясь.

Кристиан Лебланд, старший брат отца.

Погиб в одном из сражений на Чёрной Переправе от удара врага в Главной битве на окраине Энборга, в южной части Левиндора.

Да, на портрете мой дядя.

Я только начинаю осознавать, что у меня есть наследие — и по крови, и по выбору, и по долгу. Военные драконы.

Внезапно возникает гордость, но её тут же гасит груз ответственности и вся тяжесть этого долга, которую я успела ощутить.

Ужин заканчивается так же напряжённо. Альберт даёт строгие указания и напоминает о том, что я должна и обязана делать.

Я выдыхаю только тогда, когда сажусь в салон мобиля.

Самое сложное позади. Позволяю себе откинуться на спинку сиденья и расслабить плечи, даже фуражку снять.

Я чувствую сильную слабость и снова этот осточертелый гул контура, который то пропадает, то вновь всплывает.

Когда же Морстейн его снимет?

По возвращении в академию я отправляюсь не в казармы, а в медицинский блок, не успев даже прилепить штрафной жетон.

Который я всё-таки получаю за опоздание.

То что я была измотана это слабо сказано, шаг сбивается, и темнеет в глазах на, уже на пятой, ступени лестницы. Задерживаюсь держусь за порочно, и продолжаю подниматься дальше.

Вальдкройцер делает мне порцию уколов, от которых у меня болит вся левая часть ягодицы.

— Есть на что-то жалобы? — проводя датчиком вдоль тела, спрашивает она.

— Гул от контура. Можно его уже снять?

— Нет, — смотрит на показания датчика, поднимается офицер и проходит к столу, записывая что-то в журнал. Где-то там ведь мои анализы крови.

— И в ближайшие дни не сможете, майор Морстейн отлучился по важным делам. Когда будет неизвестно.

Вот как?

Надо бы порадоваться, но одна мысль о том, что я буду ходить на занятия с контуром как прокажённая омрачает весь настрой.

Я отвожу взгляд, но тут же возвращаю его, скользя взглядом по ящикам с папками.

— Есть ещё реакции? — уточняет она, не поднимая взгляда. — Резкие перепады фона, импульсивные ответы, нарушения самоконтроля?

— Наверное, нет. Только немного слабость, — вру я, но ведь оставаться в блоке хуже.

— Это допустимо, — кивает Вальдкройцер. — Я выпишу слабое успокоительное. Возможны нарушения сна и тревожность, это от повышенной чувствительности в открытом пространстве.

3.5

Он мигает. И что самое ужасное — не синим, а зелёным, оповещая, что он уже не пуст.

Сунув руку в карман, отключаю его и натягиваю на лицо невинную улыбку.

— Спасибо, офицер, уколы подействовали, и стало значительно легче.

Но её мраморное лицо остаётся неизменным.

— Хорошо, — она делает шаг к столу, а я выдыхаю всей грудью, унимая бешено бьющееся сердце.

Кройцер ставит на стол крохотный пузырёк и снова садится в кресло, делая короткую запись.

— Возите, курсант Лебланд, по одной капле вечером. Препарат снимает фазовую иммерсию и стабилизирует обратный контур. Это поможет расслабиться.

— Есть, — отдаю салют я и беру пузырёк.

— И не опаздывайте больше на осмотр, — сухо добавляет офицер.

***

Из медицинского блока я выхожу ещё более разбитой, чем входила. О том, что мне лучше, я, разумеется, соврала.

Пятая точка нещадно болит так, что любое движение напоминает: я не боец, а раненый. Слабость и гул не отпускают по дороге. В казарму я прихожу уже в полной темноте и с глухим стоном вспоминаю, что двери здесь закрываются рано.

Подхожу к запертым створкам.

Дёргаю — безуспешно.

Прекрасно, мать его. Даже казарма сегодня решила не пускать меня внутрь.

И что теперь делать?

Смотрю на окна, в которых горит тёплый свет вечерних ламп, и на холодное дождливое небо.

— Кто тут шастает? — раздаётся раздражённое замечание позади меня.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

Дежурный. Тот самый сухопарый, молчаливый сержант, что провожал меня до этих врей из зелёного блока.

— Ты та самая… с иммерсией? — узнаёт он вдруг. — Отбой уже был. Или ты думаешь, красная зона живёт по другим правилам?

— Да, я знаю. Задержалась в медицинском блоке. Не могли бы вы сделать исключение и открыть? Пожалуйста.

Он оглядывает меня с ног до головы так медленно и оценочно, будто рассматривает уличную девку за углом. Меня передёргивает.

— А чем отплатишь? — липко усмехается он так, будто уже получил ответ.

Я бледнею. А следом в груди вспыхивает гнев — такой силы, что я готова сорвать проклятый контур в одно мгновение и пусть потом собирают меня по кускам

— Вам не кажется, сержант, что вы переходите границу? Это женские казармы, и вы позволяете себе подобные выражения. Или вы думаете, что если я из зелёной зоны, то не смогу постоять за себя? На это рассчитываете, или просто привыкли, что не отвечу?

Это был крик боли и усталость накопившиеся за долгое время, последней каплей стал контроль отца.

Делаю шаг вперёд.

— Откройте дверь. Или я подам рапорт Рэммелу Морстейну.

Мне было противно прибегать к этому. Но ещё противнее — позволить ему думать, что со мной можно так.

И всё же — снова манипуляция его именем. Когда я уже найду другой способ?

Хотя… почему нет. Это, в конце концов, справедливо.

Дежурный сержант даже в свете единственной лампы у лестницы, холодным отливом падающем на нас, бледнеет как мел.

Скрипнув зубами, он делает шаг и открывает дверь магическим ключом, вводя код.

Главное — не привыкать к подобного рода оружию. Потому что однажды оно начинает стрелять в того, кто его держит.

4.

Я захлопываю дверь и спешу в общую казарменную комнату.

Время позднее, я стараюсь не шуметь шагами, но каблуки сапог раздаются в полупустом коридоре шумно.

Двери у многих нараспашку, и льётся тёплый свет — видно, как девушки занимаются. В коридоре пахнет свежезаваренным чаем и печеньем, что напомнило мне приют.

Я проскальзываю в дверь, вбираю в грудь больше воздуха и шагаю через порог.

В комнате все в сборе, соседки по койке о чём-то разговаривают, но стоило мне войти — разговоры обрываются.

Один шаг.

Второй.

Ткань кителя тихо шуршит. И моё сдерженное дыхание слышиться отчётливою.

Тянусь к лампе.

Щёлчок и теплый свет освещает мой скромный угол.

Я снимаю фуражку.

Нужно было что-то сказать или спросить, но в такой тишине из горло сжимает.

Вынимаю накопитель, кладу на тумбочку, туда же перчатки и успокоительное, фуражку кладу на полку, расстёгиваю ремень, пуговицы кителя, стараясь не привлекать к себе внимание.

Только чувствую затылком настороженные, оценивающие взгляды.

После иммерсии все на меня смотрят иначе. Я была чужая среди стаи — теперь кто?

Я замираю, когда слышу позади себя шаги. Меня накрывает тень, я напрягаюсь всем телом мгновенно готовясь к обороне, острая мысль проносится молнией — зря я спрятала ножницы или что-то острое.

Сжимая рубашку на груди, резко разворачиваюсь.

— Ты чего такая дёрганая? — короткий смешок, и на постель подают тетрадь. — У нас новое расписание, перепиши.

Я сглатываю, смотря в спину удаляющейся курсантки. Она обходит кровать, отбрасывая косу за плечо. Она занимала койку рядом с моей кроватью. Её имя — Кассандра? Я запомнила каждую по имени в перекличке на построении.

Цепляюсь взглядом за Рианну, которая переглядывается с Ванессой. Девушка с черным волосами отстриженные под каре.

— Спасибо, — запоздало отвечаю и беру тетрадь.

Изучаю беглым взглядом и на последнем стопорюсь.

Пальцы непроизвольно сжимают бумагу. А по коже спины лед.

В расписание было вписано новое неотложное занятие.

«Боевые артефакты и силовые накопители. Объединённый курс». И приписка — «пехота — первый курс и второй курс, авангард — второй курс».

Я перечитываю строку ещё раз, будто могло что-то измениться.

Не изменилось.

Горло сжимается.

Чёрная зона, авангард. Где учится Аурелия. Элитные. Опасные. Недосягаемые для меня драконы. Те, кого готовят не для парадов.

Я медленно поднимаю взгляд.

Рианна уже не смотрит в мою сторону.

Ванесса бросает на меня быстрый, изучающий взгляд — не враждебный, но слишком внимательный. Она фыркает и поднимается, стягивает с плеч рубашку и берет пижаму.

— Весело, да? — усмехается Кассандра, которая уже легла на койку. — Теперь будем учиться с теми, кто реально умеет убивать.

— Перестань запугивать, — строго одёргивает Рианна, — нас объединили потому, что наш офицер Нокрейд не в академии, а замены нет.

Я снова смотрю в тетрадь. Под строкой имя преподавателя.

Мартин Стрейн.

О нём я наслышана. Он отчислял курсантов за одну ошибку с накопителем. Мог молча забрать оружие из рук и отправить обратно в казармы без объяснений — навсегда.

Говорят, на его занятиях курсанты плачут.

Хуже и не могло быть, отличная новость в конце дня, что глаз не сомкнуть, как я “рада”.

— Очень странное совпадение, — замечает кто-то из остальных, скрипя пружинами койки.

Я отворачиваюсь и беру сумку, достаю тетрадь, стилус и сажусь на край, переписываю расписание.

Только рука дрожит, и пальцы не слушаются, хотя часть эмоций я всё-таки скрываю за этим действием.

Закрываю тетрадь и возвращаю Кассандре.

Другие не дураки: кто хоть немного знает Аурелию, знает и обретённую сестру, к которой она относилась как к уличной собаке, то приласкает, то ногой подденет, а теперь я оказываюсь под пристальным вниманием всей КАВМ. Собачка начала кусаться, а главный дракон академии делает неоднозначные жесты в отношении меня, в то время как свадьба со старшей Лебланд не за горами.

Очень занимательно.

Но только не для меня.

Чёрт!

Я только начала забывать о пережитом кошмаре с меткой, но оно воскрешает из памяти, вызывая во мне почти животный, тошнотворный страх.

Вот и всё, Фрэнс, пришло время посмотреть в лицо своему главному страху.

Стил выскальзывает из неконтролируемо дрожащих пальцев и шлёпается на пол.

4.1

Рывком наклоняюсь и кладу его обратно на тумбочку. Я отворачиваюсь и переодеваюсь в пижаму — нельзя показывать, что я боюсь Аурелии. Но и враждебность проявлять тоже нельзя.

Я словно между.

Даже несмотря на то, что она настраивает против меня всех, да что там — всю Академию, меня презирают и считают отбросом общества. Просто никто об этом вслух не говорит.

Наливаю из графина воды в стакан и добавляю несколько капель что дала Кройц.

А что если не пойти на занятия, притвориться, что плохое самочувствие?

В комнате быстро гаснет разговор. Кто-то устроился читать, кто-то лёг спать раньше, другие сидели за письменным столом, выполняя домашние задания.

Я легла в свою постель.

Завтра пойдё к Кройцер и скажу что к занятиям я не готова.

Сжимаю одеяло и откидываю его. Злость на саму себя обжигает: когда же я перестану её бояться?

Глупая привычка.

И такая живучая.

На мне ограничительный контур, иммерсировать в случае опасности я не смогу. Но, в конце концов, я же не собираюсь вступать с ней в бой — максимум, что она может сделать, это словесно уколоть, унизить.

Этого достаточно, чтобы спровоцировать конфликт. Уверена, этого она и хочет.

Накрываюсь с головой.Мысли носятся по кругу, как зверёк в клетке.

Перебираю варианты.

И не нахожу выхода, как остаться в казарме и пропустить занятие.

Лекарство начинает действовать.

Тревога медленно растворяется.

А я вместе с ней проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от шагов и приглушённых разговоров.

Прислушиваюсь, открывая глаза. В комнате всё так же горят ночники. Но голоса слишком тревожные, слишком сдержанные.

— Надо в медицинский блок, Риа.

— Нет. Завтра занятие. Я не могу его пропустить.

Потому что ты же знаешь — Стрейн всё передаст моей матери.

Голос срывается.

— Он всегда ей докладывает. А она… она устроит мне ад. Она и так контролирует каждый мой шаг. Ей донесут. Обязательно.

Я просыпаюсь окончательно и приподнимаюсь, но петли койки громко скрипят, выдавая меня с потрохами.

Разговор сразу обрывается.

Кассандра оборачивается, меряя меня недовольным взглядом, будто я не вовремя проснулась и нагло подслушиваю.

Притворяться, что я ещё сплю, уже нет смысла.

— Что-то случилось? — интересуюсь, опуская ступни на пол и ища обувь.

— Тебе какая разница, Дирсти? Спи дальше, — резко поднимается Ванесса.

В груди дрожит всё от ярости. Сжимаю металлический край койки, стискивая пальцы с силой.

Из горла хотят вырваться резкие слова, но я сжимаю зубы, хватаюсь за край кровати и рывком поднимаюсь.

Выхожу из комнаты и направляюсь в туалетную комнату.

Умываюсь, остужая гнев, и смотрюсь в зеркало.

— Они никогда тебя не примут, Фрэнс. Никогда.

Пока я…

Не покажу Аурелии, что со мной так нельзя. Пока не дам ей отпор.

Пока не перестану прятаться.

Пальцы от напряжения сводит, а в животе холодеет, от одной мысли, о столкновении с Аурелией.

Поэтому завтра нужно идти.

Идти в свой самый сильный страх.

Разжимаю пальцы и закрываю кран…

В общую комнату я возвращаюсь не сразу, но толкучка не разошлась и я слышу обрывки слов из которых ничего не понимаю.

—Твоя мать всё ещё с ним?

— Да…, — не разу отвечает Рианна.

Не знала, что у неё мать деспотичная, но при чём тут офицер Мартин Стрейн?

— Ей скажет, что я специально сорвала себе занятия. Любое слово до неё дойдёт.

И тут Кассандра чуть отступает, и я вижу Рианну.

И сразу понимаю — дело серьёзное.

Пальцы девушки дрожат, ногти вытянуты чуть сильнее обычного, будто когти не успели полностью спрятаться. По скулам проступает тонкая, почти прозрачная чешуя и ужасные красные пятна — как след магического напряжения. Кожа кажется слишком болезненной, как от ожога, будто любое прикосновение отзовётся болью. Дыхание неровное. Взгляд — не сфокусированный, словно она всё ещё пытается удержать контроль над телом, которое перестало слушаться.

Это был не приступ. Это был сбой при цикле.

Том самом, о котором стыдно обсуждать. В женские критические дни магия может перестать работать синхронно. Но это больше исключение — в тех случаях, когда травмирована регуляция.

И именно поэтому её состояние было действительно поводом для тревоги.

Я это знаю не понаслышке — была свидетельницей, когда с Аурелией происходило то же самое дома. Я усиленно пытаюсь вспомнить, что назначал ей врач, когда его вызвал отец.

4.2

Рианна смотрит на меня с недоверием.

— Что это?

— Успокаивающие. Мне Вальдкройцер сегодня выдала. Это должно помочь.

— Не верь ей, Риа, наверняка подмешала какую-то гадость, — вмешивается Ванесса. — Она ведь выходила только что, кто знает, что она туда добавила.

Я смотрю на неё и не понимаю, откуда во мне каждый раз рождается это чувство, будто я виновата ещё до того, как что-то сделала.

— Зачем мне что-то подмешивать? Какой мне в этом смысл?

— От тебя можно ожидать чего угодно, мозгов же своих нет.

Я стискиваю челюсти. Хочется просто развернуться и уйти, раз помощь не нужна.

Что я и делаю.

Разворачиваюсь и молча шагаю к своей койке, чувствуя себя нелепо. Зря я действительно вызвалась, кто меня просил.

Сокрушаюсь на себя, чувствуя, как внутри поднимается старая, знакомая горечь — та самая, что всегда приходит, когда тебя снова выталкивают.

— Постой, — вдруг зовёт Рианна.

Я останавливаюсь на середине пути, и оборачиваюсь, желая ответить тем же холодом, что и мне пару секунд назад.

Но слова застревают в горле.

Рианна вздыхает. Сильная и крепкая, сейчас она выглядела уязвимо, вызывая лишь одно — сочувствие. Наверное, я хотела бы чтобы и ко мне проявили заботу, которую никто никогда не проявлял без личного расчёта.

Чёрт, им действительно не за что мне верить, я никак не проявила себя в этой компании, а слава обо мне продолжает жить собственной жизнью, в которой меня давно уже нет. И будет портить до тех пор, пока я не разберусь со своим местом в этой Академии.

Пока не займу должное.

Я отворачиваюсь и дохожу до своей койки, слыша возмущённое фырканье девушек.

— Тоже мне…

— Пусть и сидит там.

Не обращаю внимания на их возгласы, беру графин и наливаю в стакан воду, открываю пузырёк.

Пять капель на первый раз должно хватить.

Возвращаюсь со стаканом.

Девушки нехотя расступаются.

— Потом нужно будет ещё ночью и утром, — говорю Рианне, протягивая стакан.

Она смотрит на него, всё ещё решая, принимать мою помощь или нет, но всё же берёт стакан рукой без иммерсии.

Ванесса не выдерживает, вскидывает руки в жесте «я умываю руки» и отходит.

Кассандра подбоченивается, прищуривая подозрительный взгляд. Остальные девушки просто ждут что будет дальше.

Дженельстон делает глоток, потом ещё один и выпивает воду с лекарством целиком.

И когда убеждается, что мир не рухнул и она жива, оставляет стакан, вытирая с губ капли рукой.

— Откуда ты знаешь, что это поможет? — поднимает на меня взгляд.

— У Аурелии был похожий синдром, — отвечаю честно.

Кто-то из девушек закатывает глаза. Кассандра качает головой.

— Ясно, — усмехается Дженельстон.

Лекарство, попавшее в кровь, действует мгновенно — прямо на глазах сходят следы иммерсии с кожи лица, руки приходят в норму.

Рианна смотрит на свои пальцы с ровными ногтями.

— Неожиданно, — фыркает.

Я чуть улыбаюсь и ставлю пузырёк на прикроватную тумбочку Дженельстон, а сама возвращаюсь на своё место под пристальными, но теперь уже молчаливыми взглядами остальных.

***

Сигнал подъёма сработал внезапно, хотя всё было по расписанию — ранний подъём. Просто я так глубоко спала после успокоительных, что не сразу сообразила, что снова в казармах.

Мгновенно вспоминаю, какой сегодня день и что меня в нём ждёт, натягиваю одеяло до самой макушки.

«Боги, как же не хочется на занятия».

И снова минута слабости меня одолевает. Не пойти. Сказать, что плохо себя чувствую.

— Нет, нельзя. Немедленно поднимайся, Френс, — буквально силой вытаскиваю себя из постели в прохладный воздух казармы.

Девушки тоже просыпаются по одной. Кто-то уже плетётся в туалетную комнату с полотенцем. Рианна тоже садится в постели, и я вижу, что с ней всё в порядке.

А вот со мной, кажется, нет. Меня начинает колотить изнутри, словно страх ищет выход через кожу.

Ну почему я всё ещё боюсь, даже когда понимаю, что бояться уже устала.

Усилием воли иду умываться, сталкиваясь в дверях с Ванессой. Она удивлённо вскидывает брови, как, впрочем, и Кассандра, что проходила мимо. Все, видимо, думали, что я буду отсиживаться.

И это самое разумное, что мне стоило бы сделать.

Борясь с собственными противоречиями, я через силу умываюсь, через силу возвращаюсь в казарму и одеваюсь. Застёгиваю рубашку дрожащими пальцами, заплетаю волосы, зашнуровываю ботинки и надеваю китель, затягивая пояс.

Вид у меня кислый, а в глазах — нескрываемая тревога и растерянность.

4.3

— Стройся! — громко гаркает командный голос, и я вздрагиваю.

Наша группа занимает место на линии, выстраиваясь в идеальный ровный ряд. Группы немаленькие: в каждой более пятидесяти человек. Пехотные — двух потоков, и несколько авангардных. Чёрные и красные мундиры — в строгом разделении.

Я сжимаю пальцы в кулаки. Ветер скользит между башнями, цепляется за кромки крыш, шуршит металлом. В этом звуке что-то настойчивое, как предупреждение, в так отбивающему в неровном ритме сердца.

Мне хочется исчезнуть.

Прошлое наваливается тяжёлой массой. Давит сверху и не даёт выпрямиться.

Я не должна была так выделяться. Мне не позволено было. Ей — да, но не мне.

Но я здесь, стою напротив. Не смотрю вперёд: кажется, что если это сделаю, то назад дороги не будет.

— Странно, — тихо говорит Кассандра рядом. — Ты так боишься её… но проходишь самые сложные испытания.

Я поворачиваю к ней лицо. Хочу ответить — и не могу. Слова не складываются. Они тонут где-то внутри, в том же месте, где поднимается тяжёлое, вязкое ощущение медленно тянущее под воду.

Этого я и боялась.

Я чувствую себя не просто слабой, а лишней. Как будто в этой шеренге мне выдали форму, но забыли право на место.

Аурелия убивала во мне достоинство не сразу — по капле, точно и терпеливо. И теперь оно не поднимало головы.

Я знаю в этой битве мне не выстоять.

Порыв ветра бросает в шеренгу холодную морось. Капли стекают по воротнику. Я не вытираю их.

И всё-таки поднимаю взгляд.

Аурелия смотрит ровно на меня — пристально, неподвижно. Так смотрят не на человека, а на цель.

На бледном красивом лице тёмные брови под чёрным козырьком сведены в сердитой линии. Холодные синие глаза, как два осколка неба, вонзаются будто в кожу. Губы сжаты, и в этой линии нет ни пощады, ни понимания, ни какого-то тепла.

Я замечаю как сжимаются в кулаки её пальцы в белых перчатках.

Эти объединённые занятия не совпадение, ведь так?

Сердце срывается в пропасть, колени становятся ватными. Болезненное столкновение иммерсии о контур делает только хуже заставляя меня поморщиться от жёсткости, словно тело полосуют сотни ножей.

Чёртов Морстейн прав, если бы не контур, то непроизвольное иммерсирование мне было бы обеспечено.

Я едва заметно дёргаюсь в непроизвольном движении — то ли выйти из строя, то ли остаться на месте.

И самое ужасное — она замечает моё замешательство, и на бледных губах появляется беспощадная ледяная улыбка.

По коже скользит колючий холод, пробирает до нутра.

“Ну вот мы и встретились”.

От напряжения у меня сводит плечи. Я отвожу взгляд и сразу понимаю: курсанты смотрят не туда, где должен появиться офицер.

Они смотрят на нас.

Точнее — на меня.

Все здесь уже знают, что мне конец.

“Надо было остаться в казармах… ну почему я этого не сделала?!”

Я боюсь не испытаний, насмешек.

А унижения.

Боюсь, что та боль предательства, которая ещё не зажила, сегодня снова откроется — на глазах у всех.

Я не была к этому готова.

К тому, что от меня все отвернутся. И кошмар повторится.

Я смотрю в землю, будто в ней можно спрятаться.

Раздаются неровные шаги.

Мартин Стрейн выходит на плац не торопясь, как человек, который не обязан никому нравиться. Его фигура немного угловатая, резкая, будто высеченная из тёмного камня. Одно плечо заметно выше другого, и в этой асимметрии чувствуется старая рана от битвы.

Форма сидит на нём жёстко, почти грубо. Лицо без эмоций. Глаза как у человека, который давно перестал верить в оправдания.

Он не встаёт перед строем.

Он идёт вдоль.

Медленно.

И смотрит не на строй, а на изъяны.

Я чувствую, как рядом вытягивается по струнке Рианна, когда он равняется с ней. Стрейн бросает на неё короткий, холодный взгляд — оценивающий, как на инструмент. Ни одобрения, ни раздражения. Только сухая проверка.

Идёт дальше.

Потом останавливается.

— Вот это… — его голос низкий, глухой, без интереса. — И есть пехота? — указывает он короткой указывающей тростью. — А мне показалось — цыплячий выводок.

По рядам авангарда раздаются смешки. По шеренге красных мундиров проходит напряжение.

Он довольно усмехается краем губ.

— Ладно, сначала покажите мне, что умеете, а потом разберёмся, есть ли среди вас орлы.

Кто-то сжимает челюсти, кто-то напрягается, кто-то дышит чаще.

Он видит это.

И это ему нравится.