Изгнанница

Пролог

  "Жемчужиной заоблачных скитаний -

  Песчинкой я положена на дно

  Прекрасной перламутровой лохани.

  Ты рассмеялся? Мне же не дано.

  Наложницей в гареме Полуночном

  Остаться мне до срока суждено.

  Я буду с ним. Я знаю точно.

  Ты рассердился? Мне же не дано.

  Измученной предвестницею смерти

  С войною, а не с миром заодно,

  Безумием спасаться в Круговерти.

  Ты горько плачешь? Мне же не дано.

  Под тонкой кожей ты скрываешь душу-

  В душе, как в чаше, плещется вино.

  Ты проиграл, но клятвы не нарушу,

  Я пью до дна. Тебе же не дано".

  Гаруни из "Демонического цикла"

  Пролог

Черная дорога прихотливо извивалась между деревьями. В свете бледной Селии, только появившейся на небосклоне, они казались неправдоподобно белыми. Причудливые тени, стелющиеся по лишенной растительности земле не достигали черной дороги. Абсолютно гладкая, без единой трещины, она поглощала любой свет.

Подавив тяжкий вздох, Лорисс замерла, выискивая место, на которое можно было поставить босую ступню. Как будто там, немного левее - или правее - холод не так обжигал.

Сделав несколько шагов, Лорисс остановилась. Она не могла избавиться от ощущения, что ступает по черному стеклу. И тогда любая трещина грозила обернуться болезненным порезом. Словно воочию Лорисс представила, как Черная Дорога медленно впитает капли крови. Но способны ли жалкие капли утолить вековую жажду? Бездонная пасть распахнется и с утробным урчанием голодной лесной Кошки поглотит ее. Победно захрустит костями, переваривая жизненные соки и кровь, и в сытой отрыжке вытолкнет из черного чрева неудобоваримые останки.

Страх, привычно захвативший трепещущее сердце в холодные тиски, заставил Лорисс до боли прикусить губу, и, как ни странно, принес облегчение. Он боится ее! Иначе чем еще можно объяснить тот ужас, который охватывал ее, стоило только подумать о том, что ждет ее в конце пути? Старый мерзавец решил прибегнуть к дешевому трюку, осторожно прощупывая ее сознание. 

 Черная Дорога ждала.

 О, видит Свет, черная Дорога умела ждать!

Когда очередной приступ страха прошел, Лорисс обнаружила, что стоит на четвереньках. Ее трясло. Холод обжигал теперь не только босые ступни, но и ладони. Вот так бесславно закончилась попытка почувствовать себя сильной, способной - что там победить - сопротивляться! В бессильной злобе стиснув кулаками виски, она издала нечто среднее между стоном и щенячьим визгом.

Она должна дойти! Лорисс ударила кулаком по черной поверхности. Дорога откликнулась шумом, несоразмерным с ударом. Звук лопнувшего стекла находил где-то далеко стены, от которых спешил отразиться. Многократно повторенное эхо обрушилось со всех сторон и буквально заставило Лорисс вскочить.

"Ты еще не представляешь, старый пердун, какой тебя ждет сюрприз!" - пронеслось в голове, и Лорисс была уверена, что эта мысль ей не принадлежала. Более того, она не принадлежала и тому, кто ждал ее в конце пути.

"Будьте вы прокляты все!" - хотела крикнуть она, но в горле господствовал страх, и для слов там не осталось места.

На черном небосводе печальная Селия искала выход в иной, светлый мир.

Собрав все силы, отпущенные природой, до боли закусив непослушные губы, Лорисс бежала по идеально гладкой поверхности.

  "Бе-ги... бе-ги...бе-ги", - в такт ее шагам диктовала Дорога.  

Часть первая. Тропа. Глава первая

  -Раз, два, три, четыре, пять,

  Я иду - тебе искать.

  Не догонишь ты меня,

  А догонишь - я твоя!

Лорисс сорвала с глаз темную повязку. Сердце билось в упоении. Да и почему, собственно говоря, ему было не биться, если два месяца назад ей исполнилось шестнадцать. А сегодня, вместе с остальными девушками, достигшими долгожданной поры, она получила законное право войти в Благословенную рощу. Стройные белые деревья, с листьями, трепетавшими на ветру, обступали тропинку с двух сторон. В ночную тишину вплетались таинственные шорохи. Чародей - маленькая белоснежная птица - заливался где-то в зарослях багрянника. Его трели, особенно задорное пощелкивание на грани слышимости, будили воображение.

Лорисс стояла на распутье. Левая часть тропинки, огибая холм, спускалась к реке. С этой стороны среди белых деревьев благосклонно сияла Селия. Подавив в себе острое желание тотчас побежать вниз, Лорисс посмотрела направо. Едва угадывающаяся в темноте, тропа терялась в кустах багрянника. Там было темно и страшно.

Девушка растерялась. Она не слышала о том, что в Благословенной роще бывает распутье. Направо идти не хотелось. Лорисс пугала темнота, все ее существо тянулось к Свету. Пусть призрачному, ночному, но к свету. Там у реки, за холмом, ее уж конечно поджидал Он. А где еще Белый Принц мог ждать свою Невесту? Несомненно, на открытом, светлом месте, окруженном благословенными деревьями, напоенном ночными запахами.

Голова еще кружилась после крепкого настоя болотника. Лорисс решительно повернула налево. Неожиданно птица - в темноте не разглядишь, какая именно - выпорхнула из-под ног, заставила Лорисс вздрогнуть и отступить. Нет, туда она больше не пойдет. Конечно, интригующий свет манил по-прежнему, но теперь, стоило только посмотреть налево, сердце билось в тревожном предчувствии.

 Проклятая птица!

Белый Принц будет ждать ее на берегу. Он наверняка уже стоит на обнажившейся после жарких дней песчаной отмели. Речная вода тихо струится у его ног. Ночью Белый Принц выглядит таинственно: в светлом плаще, высокий, темноволосый, с огромными печальными глазами, стоит он у реки, обласканный бледным светом Селии. Он, конечно, с нетерпением ждет момента, когда появится Лорисс. Потом он протянет к ней руки. И скажет.

- Как тебя зовут, Невеста?

 И вот тогда, главное - переступить чрез себя и сделать не то, чему тебя с детства учила мать. Назвать свое имя. Дать согласие на то, чтобы другой человек владел тобой. Душой. Телом, всем, что вкупе можно было назвать Лорисс. Протянуть незримые узы добровольного согласия - прочнее которых нет. Быть Невестой Белого Принца, не об этом ли мечтает каждая девушка, с молоком матери впитывая желание принадлежать ему? Не об этом ли прекрасном, исполненном внутреннего величия образе рассказывает бабушка, долгими зимними ночами скручивающая пряжу из белой овечьей шерсти? Разве кто-нибудь задумывался о том, в какое противоречие таинственный и долгожданный ритуал вступает с другим принципом, запрещающим девушке называть свое имя постороннему человеку? Что там мать, бабушка, - многочисленные родственники, не упускающие возможности почувствовать себя наставниками, с детства внушают: "Девушка не должна называть своего имени при знакомстве с молодым человеком. Ибо назвать свое имя, значит, дать согласие на извечный мужской вопрос - "ты - моя?"

Сложно войти в противоречие с тем, чему тебя учили с малолетства. Но это тот, единственный случай, когда, нарушая правило, ты можешь достичь того, о чем мечтает любая девушка.

Белый Принц?

Ах, если б все было так прямолинейно. Однако это не так.

Каждая девушка знает, что произойдет после того, как она назовет Белому Принцу свое имя и на целую ночь станет его Невестой. Принадлежать самому прекрасному мужчине... Что ж, если это все, чего желает твоя душа, тебе стоит промолчать в ответ. Потому что по ритуалу следующий вопрос все равно прозвучит.

 - Чего ты хочешь, моя Невеста?

Страшная вещь - возможность единожды пожелать того, чего хочется. Ты назовешь свое желание, и у тебя уже не будет второй попытки. Зато для Белого Принца не существует неисполнимых желаний. Проси все, чего жаждет твоя душа или тело - и непременно получишь.

Каждая девушка - не кривая, не косая, и не хромая, естественно, - начинает задумываться о ночи в Благословенной роще, начиная с...

У кого как. Лорисс впервые задумалась о том, чего она попросит, доведись ей стать Невестой, лет в двенадцать. Алинка, подруга, однажды поздней осенью нагнала Лорисс у самого крыльца. Запыхавшись от быстрого бега, она с трудом перевела дыхание и спросила.

- Чего ты пожелаешь, если Белый Принц выберет тебя?

Алинке исполнилось тринадцать, она вполне могла желать того, что для двенадцатилетней Лорисс было еще лишено привлекательности.

- Больно надо, - фыркнула Лорисс, плотнее запахнув короткую телогрею. - Что-то не часто выбирает он этих невест.

- Какая разница? - Карие глаза Алинки потемнели от негодования. - Главное, что ты можешь получить всё! И пока ты не вернешься из Благословенной рощи, кто тебе докажет, что это будешь не ты?

- Ну, уж, - Лорисс сморщила покрасневший от мороза нос.

Глава вторая

Ее разбудил дождь. Не открывая глаз, Лорисс удивилась. Холодные капли падали на лицо, отчего она никак не могла понять, то ли ей снится сон, то ли это какая-то непонятная, не укладывающаяся в повседневную жизнь действительность.

Когда она, наконец, открыла глаза, то удивилась еще больше. Для нее не существовало никаких объяснений того обстоятельства, что она проспала всю ночь в лесу. У дерева в Благословенной роще, где вчера произошло нечто, с чем тоже не мешало бы разобраться. В спокойной обстановке родного дома.

Лорисс попыталась подняться и не смогла сдержать непроизвольно вырвавшегося стона. К острой боли в онемевшей руке, на которой, судя по всему, она пролежала всю ночь, прибавилась боль душевная. Сердце сжалось при мысли о том, что она лежит тут в лесу, а там, дома, ее уже поджидает вчерашний незнакомец. С намерениями, не сулящими лично ей, ничего хорошего.

Растирая онемевшее предплечье, Лорисс встала. Плахта и длинная рубаха, выглядывающая из-под нее, были безнадежно испорчены. Мокрая одежда, кое-где в грязно-зеленых пятнах - что скажет мама? Отряхнув несколько раз подол, Лорисс убедилась в бесплодности своих попыток. Единственное, что она могла сделать, чтобы немного сгладить впечатление от неопрятного внешнего вида - это одернуть широкий пояс с корсеткой и расправить измятые рукава нарядной рубахи.

Лорисс подняла голову, чтобы определить: сколько времени остается до обеда. Здесь случилось еще одно неприятное открытие, перед которым померкла и ночь в лесу, и боль в руке, и встреча с незнакомцем. Светлое небо было затянуто облаками, но высоко над головой угадывался белый диск Гелиона.

- Не может быть, - вслух сказала Лорисс. Отчего-то она решила, что мысль недостаточна, чтобы выразить глубину осознания того, чего в принципе быть не может.

Она зажмурилась, потом открыла глаза. Ничего не изменилось. Гелион остался на прежнем месте - день клонился к вечеру. Дальше мысли понеслись подобно резвым скакунам. Только думать пришлось на ходу. Спешно выбравшись на тропинку, подобрав подол плахты, Лорисс побежала к реке. А там, вдоль реки, рукой подать до маленького деревянного дома Лесного Деда. Потом достаточно миновать лиственную рощу со старыми искореженными временем деревьями, взобраться на холм - и видна уже ограда, окружающая родную деревню.

Девчонки, конечно, уже давно вернулись из Благословенной рощи. Сидят дома, чаи гоняют, небылицы рассказывают. Толстая Мэрит, наверняка что-нибудь сочинила. А Гражина, маленькая курносая хохотушка, без сомненья не упустила случая нагнать на слушателей страху. Тут тебе и "темень, хоть глаз выколи", и "таинственные шорохи", и "вдруг в темноте мелькнул плащ Белого Принца"...

С этим все понятно. Не понятно другое: почему до сих пор ее, Лорисс, никто не ищет? Не беспокоится мать, подруги, не говоря уже об Эрике? Никто не выходит ей навстречу с собаками, не аукает в лесу неподалеку, не кричит радостно "слава Свету, ты нашлась, а мы так волновались!" Так происходило всякий раз - а в деревне подобные случаи не редкость - то ребенок потеряется, то корова от стада отобьется на дальнем выпасе.

Что же получается? От неожиданности Лорисс чуть не споткнулась. За коровой всем миром ходим, а она - хуже коровы? От этой неутешительной мысли Лорисс непременно расплакалась бы. Но не сейчас, а дома, сидя в уютной горнице за столом и глядя на мать укоризненным взглядом...

Что-то необычное плыло вниз по реке. Лорисс даже приостановилась, чтобы рассмотреть подробнее. В этом месте река Утица поворачивала на юг, и течение было совсем слабым. Разглядываемый предмет мало чем походил на что-то знакомое. Или деревянная колода, или бревно с торчащим древком, на конце которого плескалось на ветру ярко-красное оперение.

Лорисс разглядывала незнакомый предмет, пока он не скрылся за поворотом. Не задаваясь больше нелепыми вопросами, на которых не было ответов, Лорисс припустила быстрее. Вот уже в просвете между деревьями, на открытой поляне виднелся скромный деревянный дом, окруженный невысокой изгородью с воротцами - дань уважения Лесному Деду. Сюда, с утра пораньше старая Фаина приносила лакомства, до которых тот был охоч: моченные яблоки, соленые огурцы, мед, кувшин с квасом. По праздникам Деду полагался и кусок пирога, и кувшин остро пахнущей перебродившими ягодами браги.

Тут Лорисс открыла от изумления рот: воротца оказались распахнуты настежь. Как могла Фаина такое допустить? Обидится Лесной Дед на то, что спустя рукава относятся к его жилищу, и тогда жди беды.

Но оказалось, что открытые воротца еще не самое страшное. Из домика Лесного Деда, прямо под ноги Лорисс бросилась лесная кошка. Отбежав в сторону, она остановилась и уставилась на девушку желтыми немигающими глазами.

Сердце у Лорисс екнуло, но бояться одной лесной кошки не стоило. Опасность представляла пара серых обитательниц леса. В то время как одна отвлекала внимание, вторая в любой момент могла спрыгнуть с ближайшего дерева и вцепиться в шею острыми клыками - и не имело значения для обезумевшей от запаха крови кошки, что жертва во много раз превосходила охотницу. Острыми когтями, не обращая внимания ни на что, кошка рвала все, что попадалось ей под лапы. Лорисс помнила, что произошло с соседским подростком, на которого напали кошки. Если бы не здоровый Борислав, оказавшийся неподалеку, парнишка бы истек кровью. Шрамы постепенно зажили, но глаз спасти не удалось - как ни старалась Фаина. Лорисс жалела мальчика. Но с тех пор, как ни кощунственно это звучит, девчонок не приходилось уговаривать брать в лес кожаный мешок, в котором был зашит корень чертошника. Фаина утверждала, что кошки терпеть не могут его запаха.

Глава третья

Крупная черная ягода манила своей доступностью. Темно-зеленые мясистые листья расходились в стороны. В центре на ярком желтом ложе чернела ягода. Волчий глаз. Не удержавшись от соблазна, Лорисс присела на корточки перед гостеприимно раскинувшимся низкорослым кустом. Заморыш сердито засопел и острым когтем царапнул Лорисс по шее. Не больно, так, для острастки, дескать, я только устроился. Лорисс провела пальцем по черному плоду. Вот так: любоваться можно, трогать можно, а есть нельзя.

Еда Лорисс мало интересовала. Тем более что сегодня днем ей повезло. Она набрела на полянку, сплошь заросшую кустами сладкой красной ягоды. Соберика оказалась настоящим подарком потому, что собирать ее не составляло никакого труда. Стоило тронуть низкорослые кусты, как созревшие ягоды осыпались на землю. Оставалось только протянуть ладони. Слава Свету, соберика созрела, иначе колючие кусты не отпустили бы ягоды так легко. Она вполне оправдывала название: собери-ка. Двух полных горстей, с горкой, Лорисс хватило, чтобы утолить голод.

Ближе к вечеру Лорисс почувствовала острый приступ жажды, но и тут удача ей улыбнулась.

Девушка села отдохнуть на поросшем сизым мхом пеньке, опустив Заморыша на землю.Как только тело обретало относительный покой, в голове становилось тесно от мыслей, которые она так безуспешно гнала. Мысли были отрывочными, как разноцветные бусины, для которых еще не существовало нити, что свяжет их воедино. Сначала она думала о том, что оказалась редкой трусихой, и сбежала из деревни, так и не найдя мать. Сколько Лорисс ни пыталась, так и не смогла толком объяснить, что заставило ее так поспешно убежать в лес. Да и теперь, память с готовностью откликалась, предлагая на выбор любое воспоминание, связанное с прошлым. Но стоило представить себе возможное возвращение в деревню, как голову словно сжимали тиски. Лорисс вспомнила Эрика, вспомнила Борислава. Потом она вспомнила Алинку, но не ту, мертвую, а живую.

 Рука непроизвольно дернулась к нашитому на плахту карману, где лежал найденный оберег.

Потом мысли потекли в несколько ином направлении. Оглядываясь назад, Лорисс пыталась оценивать то немногое, что попало в поле ее зрения. Была ли какая-то цель у тех, кто напал на деревню, или то была стая озверевших от запаха крови демонов, порвавших все препоны и вырвавшихся на свободу, она не знала. Возможно, кому-то посчастливилось остаться в живых. Раз Лорисс не видела мертвой матери, возможно, она жива. Вот только посчастливилось ли?

Лорисс прикусила губу: вполне обнадеживающая с виду мысль извернулась и явила двойное дно. Мучительный вопрос, что лучше, смерть или рабство, поверг Лорисс в состояние шока. Много лет в деревне о рабстве ничего не слышали. Мама ни о чем подобном не рассказывала. А вот дедушка...

Старожилы поговаривали, что раньше, до того как Рихард Справедливый объединил провинции в Королевство Семи Пределов, все было по-другому. Сведения, доходившие до деревни о большом мире, были скупы. Да и откуда им было взяться? До ближайшего города - Славля - три дня пути, в лучшем случае. Уж, конечно, не пешком. Крайне редко в город выбирался кто-нибудь из мужчин, чаще всего Борислав. Раз в год приезжали сборщики налогов, и несколько раз торговцы. От них деревенские жители три года назад и узнали, что Рихард Справедливый, правивший более сорока лет, умер. Правда, о том, что он не оставит наследников поговаривали давно. Так что же? Борислав говорил - а он побывал не только в Славле - что совет из семи Наместников, каждый из которых отвечал за свою провинцию, оказался на редкость удачным решением. По закону, глава совета избирался всеми Наместниками. Сразу после смерти Рихарда Справедливого был избран тот, кто пользовалась всеобщим уважением - Сигмунд. Позже к его имени молва присоединила и уточнение - Добрый.

Это были общие представления о Королевстве Семи Пределов, которые в деревне знал каждый ребенок. По крайней мере, такой порядок вещей поддерживал привычный уклад, и в большом мире царил покой.

Но если быть честной перед собой, то шестнадцатилетнюю Лорисс интересовали совсем иные вопросы, к устройству Королевства не имевшие никакого отношения. Подружки, насколько серьезно относится к ней Эрик, новые наряды, запасы на зиму, милость Лесного Деда...

Да мало ли, что может интересовать девушку в мире, где всё принадлежит ей!

Старик Ефимий, правда, помнил еще те времена, когда в каждой из семи провинций правил свой барон. И тогда, в отсутствии Законов, жизнь в провинции зависела от личных качеств барона. Он устанавливал порядки, нередко насаждая их по деревням мечом и кровью.

Сидя у камелька, когда наступал сезон короткой зимы, старик рассказывал о кровавом бое у Северного Замка, где сошлись два войска: с одной стороны те, кто поддерживал власть Рихарда ... тогда еще просто Рихарда, а с другой - его противники. Ефимий всегда уточнял, что барон Веррийской провинции, в чьи владения и входила деревня Зарница... дай Свет памяти, как там его называл дед Ефимий? А, Сергий Удачливый! Так вот, этот барон, воевал как раз на стороне новоиспеченного Короля.

С тех пор много воды утекло. Королевство Семи Пределов процветало, тщательно оберегая свои границы от набегов южных Степных народов, а свою веру от вмешательства миссионеров. На западе Королевство омывал безграничный Синий океан. Считалось, что никому еще не удалось достичь его берегов. На востоке - высились горы, через которые был проложен знаменитый Восточный тракт. За горами, по слухам, кого только не было! Бабушка рассказывала о людях с двумя головами, о загадочных демонах - инкубах, о маленьком народце - кобольтах... Да мало ли о ком?

Существовали ли они на самом деле? Неизвестно. Во всяком случае, в свои шестнадцать лет Лорисс ничего не слышала о человеке, лично знакомом с подобными диковинами. Все эти рассказы для нее были чем-то сродни рассказам о Полуночной Невесте, Белом Принце, Девочке-у-Дороги, Видевшим Свет, Непослушной Оне, Марах-морочницах, Мусорщике... Всех и не упомнишь. Так вот, поди ж ты, они живут себе там, где нас нет, а мы здесь, где нет их. И никто никому не мешает. А на севере? Царство вечной Зимы - выживают там только немногочисленные племена Северных людей: огромных, поросших густой шерстью.

Глава четвертая

Зенон распахнул широкие массивные двери из черного дуба. Ему не хотелось, чтобы прислужник мелькал перед глазами. Анфилада из десятка комнат, связанная арочными переходами, замерла в ожидании звука его шагов. Там, за последней дверью, видневшейся вдалеке, Зенону предстояло встретиться с тем, кого он видеть не хотел. Узкие окна до самого потолка позволяли лучам Гелиона чертить на полу отвратительные яркие полосы. Сочетание темного и светлого утомляло глаза. Зенон прищурился, смягчая неприкрытую навязчивость светотени. Прилагая усилия к тому, чтобы не дать нарастающему раздражению завладеть собой, Зенон шел по анфиладе, внутренне содрогаясь от звука своих шагов.

Откровенно говоря, Зенон предпочел бы никогда не видеть того, кто наверняка ждал его за дверью. Более того, он с удовольствием воспринял бы новость о том, что этот человек благополучно отошел в Полуночный мир и перестал, наконец, его мучить. Перестал бы мучить своим присутствием на этом свете. Что бы он ни делал, как бы себя ни вел, что бы ни говорил, как бы ни заискивал - он жил, и этим все было сказано.

Приятная мысль, что вот сейчас он распахнет дверь, а там все уже кончено, согрела Зенона. Он даже невольно убыстрил размеренный ритм шагов, но тут же взял себя в руки. Никто, никто в Королевстве не вправе обвинять его в том, что он убил этого человека. Лично Зенон и пальцем его не тронул. Все это знают. Желал смерти - да. Но убить...

Наместник должен умереть сам. И тогда никто не осудит Зенона за то, что он взял бразды правления в собственные руки. Иначе Двуречная провинция, одна из составляющих Королевства Семи Пределов, осталась бы без правителя.

Зенон взялся за ручку двери, и сердце его дрогнуло. Насколько проще было бы просто убить Наместника. Нет нужды перечислять те средства, которые люди научились использовать для убийства себе подобных. Но время решительных действий не настало: Сигмунд Добрый, глава Совета Наместников, должен оставаться в неведении относительно дальнейших планов. Но, видит Свет, Зенон ждал дольше, и когда речь идет о нескольких днях, не стоит давать волю ярости.

Распахнутая дверь, как пасть огромного, голодного животного поглотила Зенона. Он застыл на пороге, вглядываясь в темноту. Пока глаза привыкали к смене освещения, Зенон с опозданием достал из кармана белого жакета надушенный платок и поспешно прижал к носу. Запах стоял отвратительный. Можно распорядиться открыть окна, плотно занавешенные портьерами, но Наместник, естественно, забыл, а Зенон приказал делать только то, о чем тот просил. Такова суть назначенного лечения: организм должен сам восстановить нарушенные связи.

- Кто ты? - прошелестело из темноты, и Зенон обернулся на голос.

Даже его, немало повидавшего за свои тридцать с лишним лет, покоробило зрелище, что открылось после того, как глаза привыкли к темноте.

Кто бы мог подумать, что такая невинная на первый взгляд штука, как забывчивость, способна довести человека до подобного состояния. А Зенон еще сомневался, когда заключал Договор.

Наместник выглядел не просто ужасно, он выглядел отвратительно. Зенон едва сдержал рвотный позыв. Может, все дело было в том, что напрочь отсутствовало то сочувствие, которое должна вызывать тяжелая болезнь. Только какая же это болезнь? Скорее, пародия на болезнь. Но вот прошла неделя, и высокого дородного Наместника было не узнать. Он забыл, что нужно есть, забыл, что нужно пить. Он забыл, как пользоваться туалетом. Вот поэтому в комнате стоял тошнотворный запах. Приглядевшись к постели Наместника, Зенон понял, что означают грязные пятна на простынях, и опять горло непроизвольно сжалось. Все правильно. Его распоряжения выполнялись на совесть: делать только то, о чем просил Наместник.

Все дело в том, что он ни о чем уже не просил.

- Кто ты? - повторил сухой, изможденный человек, не отрывавший от Зенона лихорадочно блестевших глаз.

- Я - барон Зенон Ливэнтийский, Наместник, - Зенон склонил голову по привычке.

- Я... я не знаю, кто ты, - Наместник часто задышал и Зенон заметил, что его губы покрыты глубокими трещинами с коркой из запекшейся крови.

- Кто я? - спросил человек и судорожно вздохнул.

Кто бы мог подумать. Зенон остановился возле кровати, вглядываясь в худое, обтянутое кожей лицо. Как в детской страшилке, мучительно хотелось не упустить ни единой подробности.

- Я боюсь... спать, - пожаловался Наместник. В запавших глазах стояла такая тоска, что Зенону пришлось побороть искушение выхватить кинжал и разом поставить точку. - Я забываю... дышать. Ты знаешь... ты не знаешь... так надо мучиться?

Неприятный холод пробежал по спине Зенона.

- Так надо... ты не знаешь? - Глаза, окруженные черными тенями, смотрели безнадежно. - А ты, - подобие улыбки мелькнуло в его глазах. - А ты... тоже будешь так... мучиться...

И оттого, что не прозвучало в словах вопроса, Зенону стало не по себе.

- Наместник, - бодро начал Зенон, стремясь вернуть себе присутствие духа.

- Ты... тоже будешь... так умирать, - повторил тот. И неожиданно Зенону показалось, что в этот тусклый голос вплелся еще один, спокойный уверенный, смутно знакомый и на целую октаву ниже, чем голос Наместника.

- Заткнись, - жестко приказал Зенон, понимая, что вряд ли Наместник его послушает. Так и случилось.

Зенон стоял у самой двери, не в силах ее открыть, а нему полз тот, кто прежде назывался Наместником. Грязная рубаха задралась, обнажив костлявые старческие ноги. Он тянул иссохшие руки прямо к Зенону. И все время говорил, и говорил двумя голосами...

Зенон проснулся в холодном поту. Опять. Опять этот сон.

Липкие простыни неприятно холодили тело. В голове стоял туман. Сквозь неплотно задернутые портьеры проникал ослепительный луч света. Зенон продолжительно вздохнул и перевернулся на спину. Какой смысл оставаться в постели? Стоило закрыть глаза, как тянулись оттуда, из забытого прошлого желтые высохшие руки. Кажется, прошло уже три месяца с тех пор, как Наместник отошел в Полуночный мир, давно пора забыть. Хотелось сделать все чужими руками - получай теперь. Бартион, правда, ни словом не обмолвился о том, что у Договора обнаружится побочный эффект. Но, в конце концов, сам не мальчик, мог бы и догадаться. Когда имеешь дело с темным магистром, кажущаяся простота всегда оказывается с двойным дном. Но разве возможно, для потомка выходцев из Северных земель отказаться от вызова, который можешь бросить самому Провидению?

Глава пятая

Лорисс проснулась, как от толчка. Было еще темно, но сквозь игольчатые ветви уже пробивался утренний белесый свет.

Потянувшись на царском, пусть и колком ложе, Лорисс открыла глаза. Прямо перед ней сидел Заморыш. Его широко открытые глаза блестели в полутьме. Все в целом - и глаза, и беспокойно подергивающийся пятачок, и чуть приоткрытая пасть, в которой то появлялся, то пропадал розовый язык - выражало азартное любопытство. Лорисс собралась поинтересоваться, что его так взволновало, но осеклась. Потому что поняла, что Заморыш смотрит не на нее, а куда-то ей за спину. Заранее покрывшись холодным потом, она быстро повернулась.

Там, где ветви колючего полога сплетались с нижними ветками, где между иглами заглядывало утро наступающего дня, буквально на расстоянии вытянутой руки сидела лесная кошка. Огромные желтые глаза, с вертикальными зрачками отражали неяркий свет, мерцая холодными призрачными огнями. Кошка была большая. Серая шерсть с редкими темными пятнами вздыбилась на загривке. Ее пасть угрожающе приоткрылась, обнажая верхние клыки. Лапы то выставляли напоказ закругленные желтые когти, то сжимались, пряча беспощадное оружие. Но стоило Лорисс приглядеться, как она поняла: к ней эта угрожающая поза приготовившейся к нападению хищницы, не имеет отношения. Кошка не сводила желтых глаз с Заморыша.

Лорисс боялась дышать. Хрупкое равновесие грозило нарушиться в любой момент. В голове одна за другой мелькали кровавые сцены событий, которые неизбежно последуют, решись кошка напасть. В том, что мало не покажется ни ей, ни Заморышу, Лорисс не сомневалась. С такой крупной кошкой можно было попытаться справиться только вдвоем. И то, если этот второй не милый, трогательный Заморыш, а огромный - косая сажень в плечах - мужик. Например, Борислав.

Может, и удалось бы им с Заморышем остаться в живых, если бы кошка напала одна, и на открытом месте, и в руках у Лорисс оказалась бы толстая палка, и... и...

А здесь приходилось надеяться на милость Лесного Деда и покровительство Отца Света.

От страха Лорисс забыла слова подходящей молитвы. Все обращения к Лесному Деду тоже вылетели из головы. Жуткая мысль, что даже в случае самого положительного исхода, ей уже не уберечь глаз от страшных изогнутых когтей, сжала трепещущее сердце. Она хотела прикрыть лицо рукой, но боялась пошевелиться. Ей казалось, стоит только двинуть рукой, и события покатятся, как снежная лавина, сметая все на своем пути...

Вдруг кошка дрогнула и спрятала грозные клыки. И, по-прежнему не отрывая глаз от Заморыша, в одно мгновение исчезла. Вот еще сидела, и только колючие ветви сомкнулись за ее спиной.

Онемевшая, не в силах поверить в то, что избежала смерти, потная от пережитого ужаса, Лорисс сидела неподвижно, не сводя остановившегося взгляда с того места, где только что была кошка.

Опомнилась Лорисс только тогда, когда услышала знакомое хрюканье. Заморыш перебрался через нее и ткнул пятачком в плечо. Но девушка не могла заставить себя оторвать взгляда от колючих ветвей. Тогда Заморыш придвинулся к ней и маленькими лапами с острыми коготками, стал осторожно перебирать пряди волос, выбившиеся у нее из косы. За три дня блужданий, волосы запутались, но Заморыш не причинял боли.

Наконец, Лорисс перевела дыхание. Пряный еловый дух успокаивал, навевая воспоминания о деревенской бане. Мать любила заваривать мягкие еловые шишки в крутом кипятке и настоем плескать на горячие камни. "Вот тебе баня - парной дух, веники березовые, парься, парься - не ожгись, да смотри, с полка не свались", - приговаривала она. Отчаянная мысль: не лучше было бы Лорисс сгореть со всеми, опять разбудила тоску.

Заморыш забрался к ней на колени. Он по-прежнему перебирал пряди волос, выбившихся из косы.

- Заморыш, - хриплым голосом произнесла она, - надо выбираться отсюда. Не то достанемся на обед кошке. Второй раз так уже не повезет.

Заморыш снисходительно фыркнул и лапами обхватил ее за шею, готовясь к долгому путешествию. Его влажный пятачок чертил мокрые дорожки по ее щеке, а дыхание с переменным успехом согревало шею.

Рассвело. Ласковые лучи Гелиона пригревали землю, обещая жаркий день. Сиреневые одуванчики поворачивали пушистые соцветия вслед за светом. Высокая трава колыхалась, откликаясь на прикосновения свежего ветра.

Сказочная поляна. Жаль, что нельзя остаться тут навсегда. Исполинское дерево молчало, прислушиваясь к своим мыслям.

 - Спасибо за ночлег, - Лорисс провела рукой по колючим веткам. - И тебе спасибо, Лесной Дед, за милость твою.

Последний раз окинув гостеприимное дерево жалостливым взглядом - погубит его лиана, как пить дать, скоро погубит, Лорисс безошибочно нашла то место, откуда вчера вышла, занятая поисками пропавшего Заморыша. Она помнила, что там, среди молодых тополей, в глубине зарослей Кукольника прятался родничок.

Родник весело бурлил, теряясь в густой траве. Напившись студеной воды, Лорисс рукавом вытерла рот и застыла от изумления. Мясистые листья Кукольника протягивали ей, словно на ладони крупные зрелые плоды. Ярко-красные ягоды, каплями крови застывшие на листьях, оказались твердыми на ощупь. Кукольник слыл на редкость ядовитым растением. Но был один секрет. Если сорвать ягоды до того, как они станут мягкими, то у них обнаруживалось иное свойство. Одна такая ягода, если ее прожевать и проглотить, давала исключительный заряд бодрости. И тогда можно было горы свернуть. Правда, и расплачиваться, как предупреждала старая Фаина, приходилось всерьез.

Глава шестая

Большим пальцем Кресс резко надавил на точку в середине стопы, и Дэвис одернул ногу.

- Извините, господин, - тихо произнес Кресс и покаянно склонил голову.

Не будет из него толку, в который раз подумал Дэвис. Мальчик для битья, послушный, всегда готовый получать затрещины. Порой создавалось впечатление, что он принимает их, как нечто само собой разумеющееся, своеобразную составляющую учебного процесса. Первое время Кресс с трудом гасил острое неприятие при взгляде на Дэвиса, своего учителя и господина. И прошло достаточно долгое время, и потрачено было много сил, чтобы перейти на новый уровень развития: научиться сдерживать свои эмоции. Следует оговориться, что сдерживать - это, естественно, более тонкая материя. Для начала необходимо научиться их скрывать. И не просто скрывать, а скрывать искусно.

Дэвис глубоко вздохнул, наслаждаясь теплом, идущим от левой ступни. Постоянное унижение - палка о двух концах с золотой серединой. Может лишить человека чувства собственного достоинства, низвести до положения раба, заставить бояться и ненавидеть. Но это внешние атрибуты, гораздо сложнее дело обстоит с атрибутами нравственными. Одно дело - быть униженным, и совсем другое - чувствовать себя униженным. Со всеми вытекающими отсюда выводами. Как то: ограниченная рабская философия, где господствует одна идея - убить господина, отобрать все, что ему принадлежит, и самому, наконец, завести рабов, или в данном конкретном случае - учеников.

Слепая ненависть ограничена изначально, в ней нет полета для фантазии. Наверняка единственное, что рождает ущербный мозг Кресса - это воспользоваться случаем и вонзить в спину господина нож. Удачно выбранный момент, когда ненавистный учитель остался без защиты - редко, но возможно. И тогда, о Звездный Час, точнее, секунда, и вот уже он лежит поверженный у твоих ног. Ты счастлив? Куда там! Милая возможность сиюминутно потешить самолюбие. Бедный Кресс... Учителя убить можно, но "друзей" его потеряешь навсегда. Только при ритуальном убийстве тебе по праву достается и звание, и слава, и, самое главное - "друзья" господина.

Но даже если тебе повезет, разве можно забыть хоть на минуту, что и у Дэвиса свой Господин? Или Властитель Крови, как называет себя всякий достигший вершины в жесткой иерархии Темного ордена. Почему жесткой? Потому что издавна повелось, что прав тот, кто сильнее. Как говорит древняя пословица: где права сила, там бессильно право. И Дэвис, человек приближенный к Властителю, не горел желанием менять веками сложившиеся устои.

Он лишь хотел внести свои коррективы.

Вот в глазах у Кресса блеснул огонек ненависти. Уже не считает нужным скрывать, хотя и боится. Значит вот как. Мы вышли на новый уровень сознания, почувствовали себе сильнее, и теперь считаем себя вправе продемонстрировать это учителю, чтобы он не расслаблялся?

Интересно, Дэвис даже приподнялся на мягких подушках: был в таком поведении некий диссонанс, но мысль ускользнула, так и не оформившись в стройную систему.

Кресс несмело принялся за массаж правой ступни. Взявшись за умащенную маслами подошву двумя руками, он большими пальцами мягко, но настойчиво провел от центра к пятке.

Да, рассматривая склоненную голову Кресса, с черными кудрями, закрывающими теперь лицо, Дэвис вернулся к своим мыслям. В случае с Крессом можно рассуждать лишь об установленном диагнозе. Он туп, излишне прямолинеен, лишен фантазии, и с радостью проглотил предложенную наживку. Почувствовав себя на толику сильнее, он неизбежно, как и положено, вступит с учителем в поединок. И проиграет. Вот так. Диагноз смертельный и лечению не поддавался. Любое лечение, скорее приносило вред. Какой? Способствовало быстрому течению болезни. Теперь важно было не упустить того момента, когда плохо сдерживаемая ярость, подкрепленная ложной оценкой собственной силы, вырвется на свободу.

Дэвис почувствовал легкий всплеск возбуждения. Приятно, Тьма возьми, приятно, постоянно ощущать опасность, зная, что тебе ничего не грозит. Конечно, гораздо приятнее тешить самолюбие, имея дело с равным противником. И уж вряд ли найдутся слова, чтобы описать тот восторг, что охватывает тебя, стоит одержать победу над сильным.

Пожалуй, ароматическое масло чересчур сильно пахло Ирангом. Дэвис поморщился, но ничего не сказал. Достаточно сегодня с Кресса. Головоломка - "милое" занятие, подогревает чувства, заставляет острее воспринимать жизнь. Но все хорошо в меру. Если присмотреться, то и сейчас еще видно, что у Кресса шла носом кровь.

Но это, если присмотреться. А кому он нужен, присматриваться? Наука - дело тонкое. Особенно, если сложный процесс обучения, изначально отталкивается от простого человеческого чувства - ненависти к учителю.

Кресс аккуратно массировал ступню, растирал палец за пальцем. Стоило ему сосредоточиться, он начинал сопеть. Это раздражало Дэвиса, но с этим трудно бороться. Кресс делал все, чтобы услужить господину. Но в то время как мысли захватывали его, он увлекался. И начинал сопеть. Истинный ученик, если он рассчитывает со временем занять соответствующее положение, даже увлекаясь, должен контролировать себя. Еще один довод за то, что из Кресса не выйдет толку.

Попасть в орден можно разными путями. Кто-то поступает по собственному желанию, в силу корыстных побуждений, грезя о власти. Кого-то приводит нищета, оставляя на перекрестке людских дорог. Кого-то - случай.

Да, придти в орден можно многими путями. Уйти из него возможно только одним - умереть.

Кресс согнул носок ступни, и некоторое время держал так. Дэвис прислушался к себе: на редкость приятное ощущение.

Унижение калечит слабых, а сильных делает только сильнее. И что самое главное - умнее. И пусть этот ум называют расчетливым, хитрым, изворотливым, он обостряет чувства, учит выносливости и умению отрешаться от действительности. Учит подмечать слабости противника, учитывать составляющие того единственного момента, когда можно нанести удар, не подставляя себя.